Париж ничего не исправит

“Посижу часок и выдам что-нибудь личное Знаешь, а ведь я не видел тебя уже несколько лет Может быть, у тебя теперь есть дом и семья Почему бы и нет Иногда непрошеными являются призраки из Прошлого Но для тебя я бы точно этого не хотел, нет Родная, люди жестокие и злые Я как никто это знаю Надеюсь, что никто тебя не обижает Поверь, где бы я ни был, я часто тебя вспоминаю И льщу себе тем, что тебе тоже меня иногда не хватает” "Нежно" - Паша Изотов

***

Телефон на столе коротко завибрировал. Энди потянулась к нему, ожидая увидеть сообщение от Дэниэла, но на экране светился короткий текст с незнакомого номера: «Встретимся в кафе. Задний столик у стены. Если опоздаешь больше чем на пять минут, я уеду. Адрес скину ниже». Энди сразу поняла кто это, даже если номер был незнакомый. "Сколько у неё вообще номеров?" - подумала про себя Сакс. Никаких «ладно, я освободилась», никаких «извини». Просто ультиматум. Чистая Эмили, которая, видимо, наплевала и на байеров, и на свой идеальный тайминг. Но Андреа все равно поедет, она бы не простила себе если не поехала. Через пятнадцать минут Энди, быстро собравшись, уже выходила из такси у невзрачной, тускло освещённой вывески паба. Место было максимально не глянцевым: тёмное дерево, старые книги на полках, полумрак и плотный запах эля. Эмили действительно сидела в самом дальнем углу. Она уже сняла пальто, оставшись в простой чёрной блузке с расстёгнутыми верхними пуговицами, и лениво листала телефон. Перед ней стоял наполовину пустой стакан. Весь её дневной пафос директора диор куда-то испарился, оставив только глухую, вечернюю усталость. Энди подошла к столу и молча села на стул напротив. Эмили подняла глаза, убрала телефон в сумму и пододвинула к ней второй стакан, который, судя по всему, заказала минуту назад. — Садись. И даже не думай просить здесь винную карту, местное вино способно убить. Пей стаут. - ровно, без прежнего высокомерия произнесла она. Энди сделала глоток. Горький, ледяной стаут после сумасшедшего дня ощущался обжигающе правильно. Она поставила стакан на липкую деревянную поверхность и огляделась. Паб жил своей шумной, прокуренной жизнью: у стойки спорили, пахло жареным луком, старыми книгами и элем. Сюда никогда в жизни не заглянула бы ни одна живая душа из фэшн-индустрии. И именно поэтому они были здесь. Эмили сидела напротив. Без пальто, в простой чёрной шёлковой блузке. Дневной пафос уступил место глухой вечерней усталости, но пальцы, сжимавшие стакан, были напряжены. Они молчали. Но это не было дружелюбным молчанием. Между ними через весь стол натягивался тот самый невидимый, раскалённый провод, который они обе старательно игнорировали всю неделю. На пороге пентхауса двадцать лет назад Эмили кричала, что Энди вечно бежит. И Энди убежала, в Париж, к Дэниэлу, к правильной жизни, оставив Эмили одну на пепелище Нью-Йорка. А теперь они сидели друг напротив друга, сорокалетние, успешные, и делали вид, что той разбитой в щепки прихожей никогда не существовало. — Твоя статья хороша, Сакс, — нарушила тишину Эмили. Её голос был ровным, сухим, без утреннего глумления, но и без капли тепла. — Ты выжала из Коула то, что он не рассказывал вообще никому. Перед Ле Ру можешь ходить королевой. — Спасибо, — Энди опустила глаза на пену в стакане. — Ты мне очень помогла с ним. — Я помогала бренду диор, не льсти себе. Снова повисла пауза. Шум паба накатывал волнами, но за их угловым столом воздух казался плотным и неподвижным. Энди крутила пальцами стакан, разглядывая Эмили. Лоск, шпильки, безупречный статус. — Как твоя личная жизнь, Эмили? — внезапно спросила Энди. Вопрос сорвался прежде, чем она успела просчитать последствия. Ей до боли, до зуда нужно было знать, что случилось на том пепелище после её отлёта. Эмили медленно подняла глаза. В её взгляде на секунду мелькнула холодная, предупреждающая искра, будто предупреждая не лезть туда. Но она лишь ровно откинулась на спинку стула и сделала небольшой глоток. — У меня всё прекрасно, Андреа. Превосходный дом, положение в обществе, — она сделала акцент на слове «прекрасно», словно выстраивала очередную стену. — У меня двое детей. Но я разведена. Энди внутри словно током ударило. Двое детей. Она открыла рот, чтобы спросить, как их зовут, сколько им лет, но Эмили тут же перевела взгляд на окно, всем своим видом показывая, что остальное — это территория, закрытая для посторонних. Тема была отрезана так чётко, что Энди послушно замолчала. В этот момент телефон Энди на столе ожил, громко завибрировав. На экране высветилось фото Дэниэла и надпись «Дэни». Эмили мазнула быстрым, ледяным взглядом по экрану и снова отвернулась к бару, демонстративно теряя интерес к происходящему. Энди вздохнула и приняла вызов. — Да, Дэни, привет, — негромко сказала она, прижимая трубку к уху. — Энди, привет. Слушай, я закрыл вопрос с налоговыми выписками для квартиры, — раздался в трубке спокойный, слегка уставший голос мужа. — Нотариус ждёт нас в понедельник в одиннадцать. Ты успеваешь? — Да, всё в порядке. Материал готов, я вылетаю завтра вечером, как и планировали. В воскресенье буду дома. — Отлично. Купить что-нибудь к твоему прилёту? Квас? Круассаны? — Нет, ничего не нужно, Дэни. Спасибо. Увидимся в Париже. — Хорошо, хорошего вечера. Пока. Энди нажала отбой и положила телефон экраном вниз. Эмили сидела абсолютно неподвижно, продолжая разглядывать какую-то точку за плечом Энди. Её лицо было каменным, но желваки на бледных щеках едва заметно ходили ходуном. Тот факт, что Дэниэл всё ещё был рядом с Энди, всё ещё ждал её в Париже, пока они здесь пили пиво, явно поднял со дна её памяти слишком много ядовитой мути. — Всё такой же заботливый, но уже не бруклинский мальчик, — с едва различимым, горьким сарказмом процедила Эмили. — Проверяет, собрала ли ты чемоданы. Чтобы его идеальная жена не дай бог снова где-нибудь не потерялась. — Ну и как там? — Чарлтон слегка наклонила голову. — В твоём Париже? Расскажи мне, Сакс. Наверняка ведь у тебя там идеальная, приторно-счастливая семья? Двое детей, воскресные ужины в каком-нибудь частном доме, тихая гавань... Ты же ради этого променяла Нью-Йорк? Надеюсь, оно того стоило? Энди почувствовала, как внутри всё заледенело. Эмили била наотмашь, жестоко, целясь прямо в сердце, как тогда, двадцать лет назад в прихожей пентхауса. В горле встал сухой ком, но Энди упрямо вскинула подбородок, отказываясь ломаться под этим взглядом. — Да, Эмили. Стоило, — её голос прозвучал абсолютно ровно, хотя каждый звук давался с трудом. — У меня хороший, крепкий брак. Дэниэл прекрасный человек, и я ни разу не пожалела о своём выборе. А вот с детьми... Энди сделала короткую паузу, фиксируя взгляд на поцарапанном дереве стола. На секунду перед глазами поплыли белые стены парижской клиники, лица врачей и тот бесконечный, глухой кошмар, из которого они с Дэниэлом выкарабкивались почти три года. — У меня был выкидыш на шестом месяце, — тихо, без капли жалости к себе произнесла Энди, снова поднимая глаза на Эмили. — Слишком сильные осложнения. Я больше не могу иметь детей. Так что никаких воскресных гулянок с колясками у нас нет. В углу паба мгновенно выкачали весь воздух. Слова Энди упали между ними, как тяжёлая свинцовая плита. Ухмылка Эмили не просто сошла с лица — она словно испарилась. Её идеальная, выверенная подиумная маска треснула и осыпалась за долю секунды. Она замерла с приоткрытым ртом. Её подведённые глаза широко распахнулись, и в них отразился такой дикий, первобытный ужас и раскаяние, что Энди стало почти физически не по себе. Вся её ядовитая оборонительная броня, весь этот директорат разлетелись в пух и прах. Эмили смотрела на неё, бледнея на глазах, и её пальцы, судорожно сжимавшие стакан, заметно задрожали. — Андреа... — её голос сорвался, растеряв весь свой британский апломб, и прозвучал совсем тихо, хрипло и абсолютно беспомощно. — Я... я не знала. Боже. Она резко отпустила стакан, словно он обжигал её, и откинулась на спинку стула, упрямо пряча руки в карманы блузки, чтобы скрыть дрожь. Вся её злость, копившаяся двадцать лет, разбилась о три короткие фразы. Чарлтон умела ненавидеть, умела мстить и умела язвить, но она никогда не была чудовище. Эмили отвела взгляд в сторону, шумно и прерывисто выдохнув через нос. На её бледных щеках проступили пунцовые пятна. Наступила звенящая, глухая тишина, в которой шум паба казался далёким белым шумом. Больше Эмили не улыбалась. И в её глазах, когда она снова очень медленно перевела их на Энди, больше не было ни капли яда. Только тихая, оглушительная растерянность двух женщин, которые внезапно поняли, сколько шрамов каждая из них успела получить на этой войне. — Ничего страшного, Эмили. Всё нормально, — Энди слабо улыбнулась, стараясь максимально разрядить этот внезапно застывший воздух. — Это было давно. Мы с Дэниэлом справились. Эмили ничего не ответила, лишь молча сделала глубокий глоток, и остаток вечера прошёл в каком-то странном, полусонном перемирии. Они больше не вспоминали ни Париж, ни ту прихожую, ни Миранду. Говорили о пустяках, глушили стаут, и к полуночи тонкая корка льда превратилась в хрупкий, но вполне надёжный мостик. Из паба они вышли далеко за полночь, когда город уже окутал глухой ночной туман. — Я вызову такси, — Энди достала телефон, но Эмили покачала головой. — Никаких такси, Сакс. Мой водитель ждёт за углом, — Чарлтон уже вернула себе часть своего привычного командного тона. — Мой дом недалеко, нам по пути. Я тебя подброшу. Не обсуждается. Машина мягко катила по ночным улицам. Алкоголь и дикая усталость сделали своё дело: Энди прислонилась лбом к прохладному стеклу, разглядывая уличные фонари, и сама не заметила, как провалилась в чуткую полудрёму. Проснулась она от того, что машина остановилась, а двигатель тихо заурчал на холостых оборотах. Энди открыла глаза и нахмурилась, не узнавая место. За окном тянулся ряд дорогих, безупречно ухоженных таунхаусов в престижном районе. — Приехали, — тихо сказала Эмили. Она сидела, откинув голову на подголовник, и смотрела на один из1       домов с кованой изгородью. — Эмили, это не мой отель, — Энди выпрямилась, потирая глаза. — Это мой дом, Андреа. Водитель сначала завезёт меня, а потом доставит тебя в гостиницу. Это займёт лишние пять минут, потерпишь. Она открыла дверцу и вышла на прохладный ночной воздух. Энди почему-то тоже потянулась за сумкой и вышла вслед за ней на тротуар, словно ей нужно было окончательно протрезветь перед тем, как ехать к себе. Они стояли у невысокой железной калитки. Дом Эмили был погружён в темноту, лишь над крыльцом горел мягкий жёлтый фонарь, освещая аккуратный газон и пару брошенных детских самокатов у стены. Вдруг тишину бруклинской улицы нарушил тихий скрип. Тяжёлая дубовая дверь таунхауса приоткрылась, и на порог, щурясь от света, вышла няня — средних лет женщина в домашнем кардигане. — О, мисс Чарлтон, доброй ночи, — шёпотом позвала она, спускаясь по ступеням к калитке. — Я услышала машину. Всё хорошо, дети уже давно спят. — Спасибо, — Эмили приглушила свой звенящий голос до мягкого полушёпота. — Как они? Не капризничали? — Нет-нет, всё чудесно, — няня мягко улыбнулась. — Поужинали, прибрали игрушки. Только вот Андре никак не хотел ложится спать, говорил проходит какой то уровень в игре. А Хейзел уснула прямо на диване на первом этаже в обнимку со своим альбомом для рисования, еле перенесла её в кровать. Энди, стоявшая чуть позади, в тени раскидистого клёна, замерла. Внутри неё словно взорвался крошечный, но ослепительно яркий снаряд. Голова мгновенно очистилась от остатков алкоголя. Андре и Хейзел. Андре. Мужское имя, звучащее на французский манер — так, как её саму иногда звали в Париже. Энди медленно перевела взгляд на Эмили. Та стояла спиной, но её плечи под идеальным пальто внезапно окаменели. Она не оборачивалась. Няня, не заметившая чужого присутствия, вежливо попрощалась и ушла обратно в дом, тихо прикрыв за собой дверь. На бруклинском тротуаре воцарилась оглушительная, мёртвая тишина. Слышно было только, как шуршит листва от лёгкого ветра. Эмили медленно, словно преодолевая страшное сопротивление, повернулась к Энди. На её лице не было ни ухмылки, ни злости, ни пафоса. Там была пойманная с поличным, обнажённая, чистая правда. Она смотрела на Энди широко открытыми глазами, и её идеальный маникюр судорожно впился в кожаный ремешок сумочки. Она не назвала имена в пабе. Она скрыла их, отрезала тему, выстроила стену. Но эта стенка только что рухнула прямо посреди ночного Бруклина, оставив их обеих стоять на обломках. Энди смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого простого, французского имени «Андре». Столько лет глухого молчания, напускного безразличия, колючих шпилек в офисе — и всё это ради того, чтобы втайне назвать своего сына в честь девушки, которая когда-то разбила ей сердце и сбежала на другой континент. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Энди сделала полшага вперёд, её губы приоткрылись, готовые произнести то самое запретное, застрявшее в горле имя, но Эмили среагировала быстрее. Она резко вскинула подбородок. В её глазах на долю секунды промелькнул дикий, панический страх быть полностью разгаданной, но подиумная броня топ-менеджера вернулась на место с пугающей скоростью. Она судорожно выдохнула сквозь зубы, её лицо снова превратилось в непроницаемую, холодную маску, а пальцы отпустили ремешок сумки. — Тебе пора, — хлёстко, обрывая любое возможное продолжение, бросила Эмили. Её британский акцент прозвучал подчёркнуто сухо и ледяно, возвращая между ними ту самую непреодолимую дистанцию, которую они выстраивали годами. Это была не просто фраза — это был приказ. Стена, которую она наспех возвела обратно, закрывая выбитую дверь в свою настоящую жизнь. Не дожидаясь ответа, Эмили резко развернулась на своих убийственных шпильках и решительными шагами пошла по дорожке к дому. Она ни разу не обернулась. Тяжёлая дубовая дверь дома открылась и закрылась за её спиной с глухим, окончательным стуком. Над крыльцом погас жёлтый фонарь, погрузив улицу в глухую ночную темноту. Энди осталась стоять на тротуаре в тени клёна. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове всё ещё звенел тихий голос няни. Чёрная машина всё так же тихо урчала у обочины. Водитель тактично ждал, не вмешиваясь. Энди медленно повернулась, открыла дверцу машины и села на заднее сиденье, чувствуя, что этот Нью-Йорк и эта рыжая королева только что оставили на ней клеймо, которое она уже точно никогда не сможет смыть. В номере отеля на Манхэттене пахло отельным кондиционированным воздухом и остывшим кофе. Чемодан, застёгнутый на все молнии, стоял у двери как безмолвное напоминание о том, что через несколько часов эта реальность перестанет существовать. Энди не спала. Она честно попыталась лечь в три ночи, но простыни казались слишком горячими, а тишина номера давящей. В четыре утра она сдалась, включила настольную лампу и открыла ноутбук. Она перечитывала финальный абзац статьи о Коуле, но строчки расплывались. В голове, сменяя друг друга, крутились одни и те же мысли, похожие на замкнутый круг, из которого её никто не собирался выпускать. «Андре». Могло ли это быть совпадением? В конце концов, Андре — обычное, вполне нормальное имя. Может, французские корни по линии мужа? Или просто дань моде? Но Энди тут же вспоминала, как Эмили замерла. Как её плечи под безупречным сукном пальто превратились в камень, и этот дикий, панический страх в глазах, когда она бросила свое резкое: «Тебе пора». Так не реагируют на простые совпадения. Эмили Чарлтон поймали с поличным на месте преступления, которое она тщательно скрывала от всего мира двадцать лет. И самое паршивое во всём этом — Энди была абсолютно, глухо заперта в этой информации. Ей некому было позвонить. Нельзя набрать Найджела и невзначай спросить: «Слушай, а почему Эмили назвала сына Андре?». Нельзя спросить у самой Эмили. Эта тайна была подобна тяжёлому, гладкому камню, который ей просто швырнули в руки, и теперь ей придётся везти его с собой через океан, не имея права даже рассмотреть поближе.

***

Утро наступило серое, дождливое, типично нью-йоркское. Энди механически опустила крышку ноутбука, оделась и спустилась на чек-аут. Каждые пять минут она бросала взгляд на экран телефона. Экран оставался чистым. Уже в такси по дороге в аэропорт, на рабочую почту пришло автоматическое уведомление. Энди судорожно открыла приложение. Отправитель: Emily Charlton (Dior Global). Андреа, Юридический отдел согласовал финальную версию статьи. Замечания по вёрстке приложены во вложении. Удачного полёта. Эмили Чарлтон Директор по коммуникациям, Christian Dior Couture Энди уставилась на экран, чувствуя, как к горлу подступает горький, истеричный смешок. Это было почти абсурдно. Несколько часов назад они сидели в тёмном пабе, Эмили пила стаут, бледнела от известия о её бесплодии, а потом сбегала в свой таунхаус, где спал её сын по имени Андре. А сейчас — «Юридический отдел согласовал финальную версию». Профессионал до мозга костей. Мисс Чарлтон зачистила периметр и выстроила стену заново, не оставив ни единой щели. *** Аэропорт встретил её привычной суетой, шумом объявлений и запахом дешёвого парфюма из дьюти-фри. Энди двигалась на автопилоте: сдала багаж, прошла досмотр, отстояла очередь на посадку. Всё это время внутри неё росла какая-то странная, пустая звенящая тишина. Она села в своё кресло у окна. Самолёт долго выруливал на взлётно-посадочную полосу, тяжело гудя двигателями. И только когда шасси с глухим стуком убрались внутрь, а огромный Боинг заложил крутой вираж над бурой, туманной полосой Атлантического побережья, Энди по-настоящему накрыло. Она смотрела вниз, где уменьшались до размеров спичечных коробков крыши Квинса и далёкие шпили Манхэттена. Она улетала. Так ничего и не спросив. Эмили не дала ни одного ответа, захлопнув дверь своего дома и своей жизни. Но этот Париж, в который Энди возвращалась к своей ровной, предсказуемой жизни с Дэниэлом, больше не казался ей тихой гаванью. Нью-Йорк не отпустил её. Он остался внутри этой невысказанной, взрывоопасной недосказанностью, которая теперь будет тикать в её мыслях каждый чёртов день. Энди откинула голову на неудобный подголовник и закрыла глаза. Самолёт брал курс на Европу. Париж встретил её ровным, ленивым шумом дождя и запахом сырого камня на набережной. Всё здесь было привычным до мельчайших деталей: та же трещина на штукатурке в подъезде их дома на улице Муфтар, тот же вежливый кивок месье Бардо из булочной внизу, те же тяжелые, скрипучие ступени, ведущие на четвертый этаж. После неонового, жёсткого и сумасшедшего Нью-Йорка Париж казался Энди декорацией к старому фильму, где крутится одна и та же киноплёнка. — Энди, это ты? — из кухни донёсся голос Дэниэла, подкреплённый глухим стуком ножа о разделочную доску. — Да, я, — она поставила чемодан у порога, чувствуя, как пыль и запах стаута из паба окончательно смываются европейской прохладой. Дэниэл вышел в прихожую. Он выглядел точно так же, как и месяц назад: мягкий домашний кардиган, очки в тонкой оправе для работы за компьютером, чуть растрёпанные волосы. Он тепло улыбнулся и коротко, привычно обнял её за плечи, поцеловав в щеку. В этом поцелуе было много тепла, много общего прошлого, но абсолютно не было электричества. — Ну как долетела? Сильная турбулентность над Атлантикой? — спросил он, возвращаясь к плите. На сковороде шкворчали овощи. — Нет, всё спокойно. Большую часть пути я просто спала. — Отлично. Ужин почти готов. Нотариус подтвердил встречу на завтра, так что наши документы по долям на квартиру наконец-то будут закрыты. Больше никакой бумажной волокиты с налогами. — Супер, — Энди прошла в спальню и начала механически выкладывать вещи из чемодана. Вот их быт. Спокойный, идеально отлаженный, как швейцарские часы. За двадцать лет они научились быть идеальными партнёрами. Они пережили вместе всё: её уход из глянца, его карьерные взлёты как документалиста, переезд во Францию... и те три страшных года, когда они по кругу ходили по парижским больницам, пытаясь спасти то, что спасти было невозможно. Бесплодие окончательно выжгло из их отношений остатки романтики, но сцементировало их как лучших, преданных друг другу друзей. Они не ссорились. Они не устраивали сцен. Они просто жили вместе, деля счета, обязанности и тишину по вечерам. В понедельник утром началась её привычная работа. Редакция парижского журнала, где Энди вела свою колонку, располагалась в тихом дворике. Здесь всё было полной противоположностью Поиуму или офису Диор. Никто не бегал на убийственных шпильках, коллеги пили кофе часами, обсуждая выставки в Центре Помпиду, а её главный редактор, мягкий пожилой француз, всегда начинал планёрку с комплиментов её новому шарфу. Энди сидела за своим столом, глядя на открытый файл со статьёй о Коуле. Текст, завизированный юридическим отделом Диор и лично мисс Чарлтон, лежал перед ней в идеальном виде. Она должна была чувствовать триумф. Статья получилась глубокой, честной и сильной. Но каждый раз, когда Энди доходила до правок во вложении, перед глазами вставало сухое: «Удачного полёта. Эмили Чарлтон». «Андре». Это имя всплывало в сознании среди рабочего дня, когда она правила чужие тексты. Оно звенело в голове, когда они с Дэниэлом за ужином обсуждали покупку нового стеллажа для книг. Оно не давало ей покоя. — Энди, ты какая-то рассеянная после Нью-Йорка, — заметил Дэниэл в среду вечером, когда они сидели на диване. Он листал какой-то сценарий, а она уже пятнадцать минут гипнотизировала одну и ту же страницу своей книги. — Тяжело дался материал? Коул пил из тебя кровь? Энди вздрогнула и посмотрела на мужа. Он смотрел на неё с искренним, добрым беспокойством. Человек, который знал её вдоль и поперёк. И в этот момент ей до безумия захотелось рассказать ему всё. Рассказать про встречу у машины, про паб, про выкидыш, о котором Эмили не знала, и про мальчика по имени Андре, спящего в Бруклине. Но Энди промолчала. Потому что знала: если она произнесёт это вслух здесь, в их тихой парижской квартире, этот хрупкий мирный быт, который они так долго строили на обломках своего горя, даст трещину. Это была только её контрабанда. Её личный, нелегальный груз из Нью-Йорка. — Да, просто акклиматизация, — соврала она, слабо улыбнувшись. — Коул действительно сложный тип. Рада, что всё позади. — Ну и хорошо, — Дэниэл похлопал её по колену и вернулся к бумагам. — Завтра приедет мастер чинить бойлер, ты сможешь встретить его в районе двух? У меня съёмки на Монмартре. — Да, конечно. Я подстрою график. Энди отвернулась к окну.

***

Прошло полгода. Статья о Коуле давно вышла, собрав кучу восторженных отзывов в медиа, но для Энди этот триумф остался где-то в прошлой жизни. В их отношениях с Дэниэлом что-то окончательно и бесповоротно сдвинулось. Тот разговор про бойлер, бытовые мелочи и покупку стеллажей — всё это вдруг обнажило страшную истину: они больше не были парой. Они стали идеальными соседями по комнате. Химия, которая когда-то связывала их в Бруклине, не просто ушла — она испарилась, оставив после себя лишь глухое, уважительное одиночество вдвоём. Дэниэл всё чаще пропадал на съёмках, задерживаясь до ночи, а Энди ловила себя на мысли, что её это больше не задевает. Ей было всё равно. Нью-Йоркский призрак по имени Андре, которого она привезла в чемодане, медленно, но верно вытеснял из её жизни остатки бруклинского прошлого. В четверг вечером Энди сидела в уютном, скрытом от туристов ресторанчике. За окном хлестал ледяной дождь, а внутри трещали свечи и пахло запечённой уткой со специями. Напротив неё, элегантно сбросив на соседний стул тяжёлое кашемировое пальто, сидела Клэр. — Сакс, ты выглядишь плохо, — без лишних прелюдий заявила Клэр, делая внушительный глоток сухого бургундского. — И не надо валить всё на дедлайны. Твоя колонка про Коула — шедевр, тебя все цитируют. Так в чём дело? Дэниэл опять уехал снимать своих несчастных мигрантов? Энди устало улыбнулась, подперев подбородок рукой. Рядом с Клэр невозможно было притворяться — эта женщина видела людей насквозь, как рентген. — У нас с Дэни всё... ровно. Настолько ровно, что, кажется, мы скоро начнем пожимать друг другу руки перед сном. Мы подали документы на разделение долей в квартире. Клэр замерла со стаканом в руке. Её идеальные брови поползли вверх. — Вот как? Значит, финал марлезонского балета? — Похоже на то, — тихо выдохнула Энди, размазывая соус по тарелке. — Химии нет, Клэр. Мы три года пытались склеить разбитую чашку после той клиники... но там внутри просто пустота. Мы держимся за воспоминания. Он хороший. Я хорошая. Но мы чужие. — Это больно, Андреа. Мне жаль, — Клэр смягчилась, её голос потерял привычную сухую резкость, и она понимающе накрыла ладонь Энди своей теплой рукой. — Но, судя по твоим глазам, тебя гложет что-то ещё. Твой развод — это закономерность, вы к этому годами шли. Но этот блуждающий, безумный взгляд... Ты привезла что-то из Нью-Йорка, Сакс. И это явно не сувениры с Таймс-сквер. Энди сглотнула. Сердце забилось быстрее. Ей безумно, до дрожи хотелось выговориться, но назвать имя Эмили Чарлтон вслух означало открыть ящик Пандоры. Клэр вращалась в высших кругах искусства и моды, она прекрасно знала, кто руководит пиаром Dior в Нью-Йорке. — Я встретила там человека из прошлого, — осторожно начала Энди, тщательно подбирая слова. — Кого-то, с кем у меня... двадцать лет назад всё закончилось очень плохо. Сцена на пороге, крики, поцелуй, разбитые сердца. Полный фарш. Клэр понимающе прищурилась, откинувшись на спинку стула и крутя в пальцах вилку. — И? Спустя двадцать лет вы снова переспали в каком-нибудь отеле на Манхэттене? — Нет! — Энди даже вспыхнула. — Нет, господи. Мы вели себя как цивилизованные враги. Защищались работой, язвили. Но в последний вечер мы напились в пабе. И... она подвезла меня до своего дома в Бруклине. Там вышла её няня. Энди сделала паузу, чувствуя, как у неё пересохло в горле. Клэр подалась вперёд, её профессиональный интерес арт-критика мгновенно сменился чистым женским любопытством. — Няня сказала, что дети спят, — прошептала Энди. — И назвала их имена. Дочку зовут Хейзел. А сына... сына зовут Андре. На французский манер. В ресторане на секунду показалось, что даже звон приборов за соседними столиками затих. Клэр смотрела на Энди ровно три секунды, а потом её лицо вытянулось в немом шоке. Она медленно положила вилку на стол. — Твою мать, Андреа, — выдохнула Клэр, и в её голосе прозвучало искреннее, глубокое благоговение перед масштабом драмы. — Андре? Она назвала своего ребёнка в твою честь? — Я не знаю! — Энди закрыла лицо руками. — Я не знаю. Это может быть совпадением. Обычное имя... - Не будь дурой, Сакс! — Клэр стукнула ладонью по столу так, что звякнули бокалы. — Французское имя Андре в престижном таунхаусе в Нью Йорке? У женщины, которая двадцать лет назад устроила тебе сцену на пороге? Да это манифест! Это клеймо! И что она сделала, когда ты это услышала? — Сказала «Тебе пора» и захлопнула дверь, — глухо ответила Энди из-за ладоней. — На следующий день прислала сухой рабочий имейл от юридического отдела. И всё. Больше ни строчки за полгода. Клэр долго молчала, задумчиво барабаня пальцами по столу. На её лице отражалась напряжённая работа мысли — она складывала этот пазл, как эксперт, оценивающий скрытые смыслы на полотнах старых мастеров. — Это потрясающе, — наконец тихо произнесла Клэр, и на её губах появилась острая, хищная улыбка. — Это так... в стиле этих глянцевых сук. Выстроить вокруг себя идеальную империю, родить двоих детей, стать директором, купить безупречный дом в самом консервативном районе Манхэттена, но тайно, в самой глубине своего безупречного глянцевого склепа, назвать сына именем девчонки, которую она так и не смогла забыть. Андреа, ты понимаешь, что ты сделала с её жизнью тогда? Ты её уничтожила. И она пронесла это через двадцать лет. — И что мне делать? — Энди подняла на неё полные растерянности глаза. — Я схожу с ума, Клэр. Я живу с Дэниэлом, проверяю тексты, а в голове только этот Манхэттен. Клэр допила своё вино и посмотрела на подругу с убийственной серьёзностью. — Что делать? Ну, для начала — оформить развод с Дэниэлом. Потому что оставаться с мужчиной, пока твои мысли заняты чужим ребёнком в Нью-Йорке — это преступление против вас обоих. Вы просто мучаете друг друга в этой вашей «тихой парижской гавани». А потом... — Клэр хитро прищурилась, и её глаза блеснули в полумраке ресторанчика. — Ты же журналист, Сакс. Ищи повод. Мода, искусство, Диор... В конце концов, через пару недель начинается Парижская неделя моды. Держу пари, она приедет в Париж как главный менеджер Диор. Должны быть все, так что попробуй попасть туда.. *** Той ночью Энди вообще не спала. Дэниэл так и не вернулся домой сегодня. Она ведь и вправду постоянно убегает. Она бросила Эмили на работе, потом оставила в Нью-Йорке с разбитым сердцем, а та отпустить не смогла. Чарлтон назвала ребёнка Андре… “Ищи повод”.. Хорошо, раз так, то в этот раз Энди не бросит все просто так. Ещё не поздно, по крайней мере Сакс верила в это. Слова Клэр подействовали на Энди как дефибриллятор. Впервые за долгие месяцы из её взгляда исчезла эта мертвенная, тусклая усталость. Внутри появилось то самое знакомое, чисто репортёрское упрямство и звенящая энергия — коктейль, на котором она когда-то выживала в Подиуме. Она снова стала живой. Настолько живой, что скрывать очевидное дальше было просто нечестно по отношению к Дэниэлу. Разговор случился в воскресенье. Дэниэл сидел за кухонным столом, обложившись чеками и счетами за коммунальные услуги — их привычная рутина выходного дня. Энди села напротив, дождалась, пока он поднимет на неё глаза, и спокойно сказала: — Дэни, нам нужно развестись. Официально. Нож для писем застыл в его руке. Дэниэл ошеломлённо уставился на неё, на секунду решив, что послышалось. Потом он медленно снял очки, потёр переносицу и издал короткий, нервный смешок. — Энди... О чём ты говоришь? Каком разводе? Нам за сорок. Почти сорок пять, если быть точным. Куда нам разводиться? Люди в нашем возрасте уже не устраивают революций, они... они просто живут. У нас отличный дом, общий быт, мы столько вместе прошли. — В том-то и дело, Дэни, — тихо, но твёрдо перебила его Энди. — Мы просто живём. Мы превратились в идеальное агентство по управлению этой квартирой. Мы прекрасные друзья, но мы больше не муж и жена. Мы мучаем друг друга этой безопасностью. Дэниэл пытался спорить. Он приводил доводы о стабильности, о привычке, о том, что «у всех так после двадцати лет вместе». Но в его голосе не было злости или страсти — только растерянность человека, чей привычный график внезапно нарушили. Он сопротивлялся недолго. Глядя в её решительные, горящие глаза, он, кажется, и сам понял то, в чём боялся признаться себе все эти годы: их брак действительно остался там, в стенах парижской клиники, три года назад. Они договорились обо всём без скандалов и судов. Дэниэл съехал в мастерскую, оставив за собой право на часть имущества, а Энди осталась одна в опустевшей квартире. Будни в редакции закрутились с бешеной скоростью. Парижская неделя моды приближалась, и город постепенно сходил с ума. Энди буквально завалила своего главного редактора, предложениями по темам. Она работала на износ, фонтанируя идеями, писала тексты за двоих и задерживалась в офисе допоздна. Коллеги удивлённо переглядывались: тихая, меланхоличная Андреа Сакс вдруг превратилась в акулу пера. Но за всей этой бурной деятельностью скрывался холодный, чёткий расчёт. Энди искала повод. Ей до боли, до зуда нужно было попасть в Нью Йорк, или хотя бы получить аккредитацию на закрытые показы Диор здесь, в Париже, где должна была появиться американская делегация. — Андреа, дорогая, этот энтузиазм восхитителен, — месье Ле Ру мягко улыбнулся, прихлёбывая кофе на утренней планёрке. — Но показ Диор в Париже полностью расписан между нашими ведущими фэшн-критиками. Вы же у нас — глубинная журналистика, социальные темы, профили. Куда вам эта суета? — Месье, я могла бы сделать потрясающий материал о закулисье американского глянца на европейском подиуме, — упрямо настаивала Энди, сжимая в кармане кулаки. — Интервью с топ-менеджерами из Нью-Йорка, сравнительный анализ... — Нет-нет, Сакс, даже не думайте, — отмахнулся он. — Наша квота мест исчерпана. Занимайтесь вашей колонкой об искусстве, у вас это чудесно получается. Когда этот план провалился, Энди решила пойти ва-банк. Вечером она вошла в кабинет редактора и прямо положила на стол заявление. — Мне нужен отпуск на две недели, — заявила она. — Срочно. С понедельника. Ле Ру посмотрел на неё как на сумасшедшую и устало вздохнул, подвигая бумагу обратно к ней. — Андреа, ты в своем уме? Через десять дней Неделя моды. У нас половина штата на больничном, вёрстка горит, рекламодатели рвут телефон. Какой отпуск? Я не могу отпустить вас даже на два дня. Исключено. Отработаете сезон, в апреле поедете хоть на Край Света. А сейчас возвращайтесь к работе. Энди вышла из кабинета, чувствуя, как внутри всё кипит от бессилия. Официальные пути были отрезаны. Повода нет, отпуск не дают, Париж зажал её в тиски своих дедлайнов. Она вернулась за свой стол, открыла рабочий ноутбук и уставилась на чистый лист текстового редактора. Пальцы зависли над клавиатурой. Внутри неё билась сумасшедшая, абсолютно нерациональная мысль: «Плевать на него. Плевать на контракт. Я просто куплю билет и улечу». Но перед глазами снова всплыло ледяное письмо: «Замечания по вёрстке приложены во вложении. Удачного полёта. Эмили Чарлтон». Энди зажмурилась, глубоко вздохнула и начала медленно перебирать контакты в телефоне. Если Нью-Йорк не пускал её к себе, ей нужно было найти способ заставить эту рыжую королеву саму выйти на связь. И повод должен быть таким, чтобы мисс Чарлтон просто не смогла его проигнорировать. *** Пятничный вечер в Париже дышал ленивым теплом. На террасе было не протолкнуться. Энди сидела за угловым столиком с Марком. На скатерти лежала папка с документами, Марк что-то увлечённо объяснял, тыкая пальцем в пункты договора, его ладонь лежала слишком близко к её руке, а взгляд был чересчур заинтересованным для простого юриста. Энди кивала на автомате, пока взгляд случайно не мазнул по проходу между столиками. Шум кафе словно выключили. Среди парижской толпы шла Эмили. Без ассистентов, в роскошном чёрном кашемировом пальто с поднятым воротником. Она лениво приспустила тёмные очки, и её ледяной, оценивающий взгляд мгновенно наткнулся на их столик. На папку. На Марка. На то, как близко они сидят. Энди застыла, у неё аж дыхание перехватило. В голове пронеслась дурацкая, паническая мысль: «Какого чёрта?! Что она вообще забыла в Париже?! Она же в Нью-Йорке должна быть!». Сердце заколотилось где-то в горле. Ну конечно, Неделя моды, работа... Но увидеть её вот так, лицом к лицу спустя полгода глухого молчания — к этому Энди была абсолютно не готова. А Эмили уже уверенно шла прямо к ним. Её каблуки хлёстко стучали по плитке террасы. — Надо же, какая встреча, — со своим фирменным, сочным британским акцентом протянула Эмили, останавливаясь над ними как карающий ангел от кутюр. Она даже не взглянула на Марка, полностью сфокусировав огонь на Энди. — Сакс. Не ожидала увидеть тебя в таком... приземлённом месте. Мне казалось, твоё бруклинское чудо ждёт тебя дома с горячим ужином? Какими судьбами ты прохлаждаешься здесь с... — она наконец удостоила Марка коротким, уничтожающим взглядом, — ...местными ценителями прекрасного? Марк нахмурился, явно уловив враждебный тон, и попытался вмешаться: — Простите, мадам, у нас тут... Но Энди его уже не слышала. Внутри неё от этой мгновенной, несправедливой атаки и от вида Эмили полыхнуло такое злое, бешеное упрямство, что корка льда, которую она выстраивала полгода, разлетелась в щепки. Она поняла, что если сейчас позволит Эмили вылить этот яд и уйти, то сойдёт с ума. Энди резко поднялась со стула, проигнорировав удивлённый взгляд Марка. Она сделала шаг вперёд, протянула руку и крепко, до белых костяшек, перехватила Эмили за локоть чуть выше запястья, прямо через дорогой кашемир пальто. — Марк, подожди секунду, — бросила она юристу, даже не оборачиваясь. Эмили от такой наглости и резкого физического контакта аж замерла, её глаза округлились. Но Энди, не давая ей опомниться, решительно потащила её в сторону от столика — туда, где было чуть темнее, к каменной арке у входа в закрытый зал, подальше от чужих ушей. Она развернула Эмили к себе, по-прежнему не выпуская её локоть, и выдохнула ей прямо в лицо, отчаянно и зло: — Так, стоп. Прекрати этот цирк. Что ты здесь делаешь? —Неделя моды в Париже, а ты не слышала? — Эмили отдернула свою руку и раздражённо вздохнула. Марк, почувствовав, что атмосфера вокруг накалилась до какого-то космического масштаба и он тут явно третий лишний, деликатно кашлянул. Он подойдя ближе, застёгивал портфель, переводя взгляд с Энди на Эмили. — Андреа... Я думаю, на сегодня мы в принципе всё обсудили, — мягко сказал он, поднимаясь со стула. — Мне, видимо, пора. Отдыхай. Оставшиеся пункты по разделу долей я скину тебе на почту, потом спишемся. — Да, Марк. Спасибо. До свидания, — глухо бросила Энди, даже не обернувшись. Он понимающе кивнул, подхватил портфель и быстро растворился в толпе бульвара. На террасе у их столика остался только недопитый кофе и два пустых стула. Наступила тишина. Вокруг по-прежнему смеялись люди, двигались официанты с подносами, но здесь, у каменной арки, время как будто остановилось. Энди молча потянулась к стулу, забрала свою сумку и накинула на плечо пальто. Она посмотрела на Эмили, которая всё ещё стояла, прижавшись спиной к каменной стене. — Пойдём отсюда, — спокойно сказала Энди. — Здесь слишком шумно. Эмили ничего не ответила, только молча и резко кивнула. Они вышли с террасы кафе и пошли вниз по улице, прочь от ярких огней. Свежий парижский воздух приятной прохладой ударил в лицо. Они шли бок о бок, сохраняя расстояние в полшага — две взрослые сорокалетние женщины. Каблуки Эмили хлёстко, ритмично и пугающе громко стучали по каменной мостовой, Энди шла чуть мягче, глубоко засунув руки в карманы пальто. Вокруг них высились тёмные фасады старых домов, шаги отдавались гулким эхом, а они обе упрямо играли в молчанку. В этом молчании звенело всё то, о чём они панически боялись заговорить: Нью-Йорк, полугодовая тишина после той ночи у таунхауса, имя «Андре», и этот внезапный Марк за столиком. Напряжение с каждым шагом становилось настолько плотным и душным, что казалось, ещё немного — и воздух вокруг них просто заискрит. Ни одна не решалась прикоснуться к этому первая. Сказать хоть слово — значило взорвать всё к чёртовой матери. Они прошли так три квартала, почти добравшись до набережной, когда Эмили вдруг резко, словно наткнувшись на невидимую преграду, замедлила ход и остановилась у кованой ограды сквера. Энди притормозила рядом. В тусклом желтоватом свете уличного фонаря профиль Эмили казался высеченным из мрамора. Она не повернулась к Энди, продолжая упрямо смотреть вперёд, на дорогу, но её пальцы в карманах кашемирового пальто судорожно сжались. Она тяжело вздохнула, словно ей не хватало воздуха в этом тесном парижском переулке, и сама нарушила эту невыносимую тишину. — Знаешь, Сакс... — её голос прозвучал на удивление тихо и глухо, полностью потеряв привычный светский надрыв. — Я ведь обожала пить крепкий кофе. Настоящий, двойной эспрессо, без сахара. Я попробовала его случайно, но он мне настолько понравился, что я не могла без него вообще. Энди удивлённо притихла, не понимая, к чему это сейчас, но перебивать не решилась. А Эмили подняла голову, уставившись куда-то поверх крыш домов, и в её голосе зазвенела такая натянутая, тонкая струна, что у Энди перехватило дыхание. — Из-за него у меня бешено стучит сердце, — продолжала Эмили, и её плечи под пальто едва заметно дрогнули. — Руки начинают дрожать, и я потом не могу уснуть до самого рассвета, просто изнывая от усталости. Смотрю в потолок часами. В Нью-Йорке врач в конце концов посмотрел на мои анализы и сказал строго-настрого запретить себе это. Сказал, что мой организм уже просто не справляется с такими нагрузками. И я послушалась. Я перестала его пить. Теперь я пью чёртов чай по вечерам. Травяной, очень полезно для нервной системы. Эмили замолчала на секунду. Она медленно повернула голову и посмотрела на Энди — прямой, пронзительный взгляд, в котором сквозь ледяную защиту пробивалось что-то отчаянное, голое и почти злое. — Но каждый раз, Андреа, когда я завариваю этот чёртов чай, я стою на своей кухне и думаю только о том, как сильно я хочу кофе. Она резко выдохнула, так и не став расшифровывать свои слова. Эмили несколько секунд удерживала этот взгляд, проверяя Энди на прочность, а затем резко, словно испугавшись собственной секундной слабости, отвернулась. Её лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — Мне пора, — сухо, с привычным британским апломбом отрезала она, глядя куда-то мимо Энди. Энди застыла. Она внимательно всматривалась в её глаза, пытаясь поймать тот ускользающий, отчаянный блеск, который был там ещё секунду назад. Под этой ледяной броней директора всё ещё дрожала та самая Эмили, которая только что призналась в своей самой сильной, запретной тяге. У Энди на губах уже вертелся ответ, она сделала вдох, готовая наконец разбить эту двадцатилетнюю стену между ними и сказать все... Но Эмили не дала ей шанса. Она резко развернулась на каблуках и быстрым, размашистым шагом пошла прочь по улице, так ни разу и не обернувшись. Чёрное кашемировое пальто взметнулось от резкого движения, и уже через мгновение её силуэт начал растворяться в полумраке парижского переулка. Только хлёсткий, ритмичный стук шпилек ещё какое-то время эхом отдавался от каменных стен, пока окончательно не затих. Энди осталась стоять одна под тусклым светом уличного фонаря, глядя в пустоту и чувствуя, как внутри неё, словно от крепкого вечернего кофе, бешено и частыми толчками стучит сердце. Дорогу до дома Энди помнила смутно. Она шла на автомате, механически переставляя ноги среди шумящей вечерней толпы, но мыслями всё ещё оставалась там, на тёмной улице, под тусклым светом фонаря. Внутри неё бурлил такой коктейль из адреналина, злости и глухой тоски, что дышать было трудно. Когда за ней наконец захлопнулась тяжёлая входная дверь, Энди даже не стала зажигать верхний свет. Она сбросила туфли прямо в коридоре, швырнула сумку на кресло и прошла к окну, уставившись на далёкие, мерцающие в темноте огни города. В комнате стояла тишина, прерываемая только глухим шумом ночных улиц. Энди прижалась лбом к прохладному оконному стеклу и закрыла глаза. Сердце до сих пор часто стучало где-то в горле, неровными толчками. «Из-за него у меня бешено стучит сердце, дрожат руки, и я не могу уснуть до самого рассвета...» — слова Эмили набатом бились в черепной коробке. — Чёртовы качели, — вслух, в темноту выдохнула Энди, запуская пальцы в волосы. Внутри всё просто кипело от возмущения и бессилия. Ну что это за игра? Что за невыносимые, садистские кошки-мышки? Сначала Эмили появляется посреди кафе как гром среди ясного неба, устраивает сцену ревности из-за Марка, буквально кричит своим видом, что ей не плевать. Потом отводит в сторону, выдаёт эту умопомрачительную, выворачивающую душу наизнанку тираду про кофе, от которой у Энди земля ушла из-под ног... А в следующую секунду… Холодный взгляд, ледяное «тебе пора», разворот на каблуках и ушла в туман. Андреа отошла от окна и начала мерить шагами комнату. Её разрывало от неопределённости. Эмили толкает её к этой пропасти, даёт надежду, приоткрывает свою тщательно охраняемую броню, показывает, что эти двадцать лет не были выдумкой Энди... а потом пугается собственной уязвимости и бьёт наотмашь, выстраивая между ними стену из своего британского апломба. «Сколько можно?» — думала Энди, нервно кусая губы. Ей сорок лет. Она не восторженная девчонка-ассистентка, которая будет бегать за капризным шефом. Она взрослый человек. Она разрушила свою стабильную, предсказуемую жизнь. Она прямо сейчас проходит через изматывающий, болезненный развод. При мысли о разводе внутри болезненной иголкой кольнула вина. Муж ведь ни в чём не виноват. Он хороший человек, он любил её, они прожили вместе целую жизнь. Но Энди просто не смогла дальше врать, ни ему, ни себе. Не после того, как узнала про имя её сына. Этот развод — это её прыжок в пустоту без парашюта. Она отказалась от безопасности ради призрачного шанса быть честной. И ради чего? Ради того, чтобы стоять здесь и гадать, что значил очередной закидон Эмили Чарлтон? Самое паршивое было в том, что Энди ведь всё поняла. Метафора попала точно в цель. Эмили тоже разведена, она тоже осталась одна, и она точно так же изнывает от этой запретной, ломающей её изнутри тяги к Энди. Они обе заперты в этом кругу. Эмили пытается спастись своим «травяным чаем». Но этот чай ни черта не помогает. Она всё равно хочет кофе. Хочет Сакс. Энди бессильно опустилась на диван, потирая лицо ладонями. Телефон в кармане пальто коротко вибрировал, скорее всего, Марк прислал те самые документы, про которые они так удачно забыли. Но ей было плевать. Ей было страшно. Страшно от того, что Эмили имеет над ней эту дикую, неподвластную разуму власть. Одно её слово и Энди готова бросить всё. Один её холодный взгляд и Энди чувствует себя никем. «Ты ушла, Чарлтон, — зло подумала Энди, глядя в потолок. — Ты снова сбежала. Но мы в одном городе. И на этот раз я не сделаю вид, что ничего не произошло». Она открыла ноутбук, даже не переодевшись, и набрала своего главного редактора. Несмотря на разницу во времени, тот ответил почти сразу. — Энди? Что-то случилось с текстами? — раздался в трубке сонный, но собранный голос. — Привет. Нет, всё в порядке, я почти закончила эссе. Но у меня есть предложение, от которого ты не откажешься, — Энди говорила быстро, уверенно, её голос звенел от того самого репортёрского азарта, который она не чувствовала уже очень давно. — сейчас идёт Неделя моды. Ты ведь знаешь, что Christian Dior делает самый ожидаемый показ сезона? Их новое руководство полностью перекраивает концепт. — Ну... допустим. И что ты предлагаешь? Ты же у нас по серьёзной культуре, а не по тряпкам. — Я хочу написать про цену успеха и синдром выгорания в мегаполисе, — отрезала Энди, меря шагами комнату отеля. — Без всей этой фальшивой глянцевой мишуры. Я хочу исследовать феномен «эмоциональной стерильности» успешных людей. О том, как жесткий ритм заставляет полностью отключать чувства, выстраивать глухие стены вокруг своей личной жизни и превращаться в безупречных роботов. Стык абмиций и одиночества. На том конце провода помолчали несколько секунд. Энди буквально слышала, как в голове редактора крутятся шестерёнки, просчитывая будущие просмотры и рейтинги. — Чёрт с тобой, Сакс. Звучит чертовски хорошо, — наконец сдался он. — Но у этих людей бронированная пресс-служба. С улицы тебя к топ-менеджерам никто не пустит, тем более за два дня до финала. Ты уверена, что сможешь пробить аккредитацию? Энди криво усмехнулась, глядя на экран ноутбука. — Попробуем. Оформляй официальный запрос от редакции на моё имя. Прямо сейчас. И отправляй в их головной офис. Я сама всё сделаю. Через полчаса на её почту упала копия официального письма с цифровой печатью издательства: «Редакция запрашивает эксклюзивное интервью с главным координатором юбилейных программ мисс Эмили Чарлтон и полную аккредитацию на закрытые секции... Репортёр — Андреа Сакс». Энди переслала это письмо на личный рабочий адрес Эмили. Внутри неё всё пело от злого торжества. «Ну давай, Эмили, — подумала она, закрывая ноутбук и наконец отправляясь в душ. — Попробуй теперь удалить это письмо. Попробуй заставить своих ассистентов сказать, что тебя нет на месте. Теперь это бизнес». Ответ пришёл ровно через сорок минут. И это был не безликий автоматический шаблон. Письмо было отправлено с адреса официального секретариата, но в самом тексте сквозила безупречная, ледяная вежливость, которую Энди узнала бы из тысячи. «Уважаемая мисс Сакс, Мисс Чарлтон ознакомилась с вашим предложением о лонгриде. К сожалению, график мисс Чарлтон на ближайшие дни полностью укомплектован и не предусматривает окон для прессы. Оргкомитет ценит ваш интерес к мероприятию, однако вынужден отказать в индивидуальном интервью. С уважением, первая ассистентка Эмили Чарлтон». Энди замерла посреди комнаты с полотенцем на мокрых волосах, глядя на экран телефона. На секунду ей стало трудно дышать от подступившей к горлу обиды, а затем внутри вспыхнула чистая, горячая ярость. «"Мисс Чарлтон ознакомилась"... "Первая ассистентка"... Боже, какая нелепость», — Энди нервно рассмеялась в пустоту номера и закрыла лицо руками. Ну конечно. Какая же она дура. На что она надеялась? Что Эмили, которая вчера сбежала от неё на ночной улице, радостно подпишет пропуск для «Андреа Сакс»? Главное как устраивать сцены ревности и говорить непонятные метафоры так она самая первая.. Эмили специально её избегала, профессионально и жестко вычеркивая любое упоминание о Сакс из своего рабочего графика. Она забаррикадировалась в своей модной крепости и близко её не подпустит. Внутри Энди снова поднялась волна упрямого, злого азарта. «А вот хрен тебе, Чарлтон». Она вспомнила ради чего приехала Эмили, неделя моды Диор. Андреа открыла телефонную книгу и нашла номер своего старого знакомого, который выпускал небольшой, но уважаемый парижский альманах об искусстве. — Пьер, привет. Мне нужна услуга. Огромная, — без лишних предисловий начала Энди. — У твоего журнала есть аккредитация на бэкстейдж Dior на послезавтра? — Энди? Привет. Да, кажется, наши ребята получили пару проходок для фотографа и корреспондента... А что? — Отдай мне карточку корреспондента. Пожалуйста. Мне позарез нужно туда попасть. — Но там же в списках имя нашего журналиста… — Пьер, на бэкстейдже перед показом адский хаос, — перебила его Энди, и её голос звенел от решимости. — Никто не проверяет паспорта на входе, все смотрят только на штрих-код карточки прессы. Я просто пройду как твой сотрудник. Обещаю, твой журнал получит лучший материал в своей истории. Пожалуйста. Пьер помялся, но отказать Энди не смог. Уже через пару часов именной пластиковый бейдж на имя какого-то репортёра лежал у неё в кармане. На фото там был вообще парень, но Энди знала: в предпаказной суматохе, когда вокруг будут бегать сотни моделей, стилистов и визажистов, охрана будет просто механически сканировать коды, не вглядываясь в лица. Это был чистый блеф и риск. Но другого шанса пробить эту стену и заставить Эмили поговорить у неё просто не оставалось. На входе для прессы творился настоящий ад. Очередь из фотографов с тяжелыми кофрами, визажистов и замерзших журналистов растянулась на добрую сотню метров под парижской моросью. Энди стояла в этой толпе, глубже пряча лицо в воротник. Сердце колотилось как сумасшедшее. Когда она наконец подошла к турникетам, её план «проскочить вслепую» чуть не полетел к чертям в первую же секунду. На контроле стояли не просто уставшие охранники, а жесткие, вышколенные сотрудники личной безопасности модного дома. Охранник взял её бейдж, приложил к сканеру, и тот противно пискнул красным. — Мадам, этот бейдж выписан на имя Жан Люк, — парень смерил Энди ледяным, подозрительным взглядом. — Вы явно не мужчина, ну, я бы заметил. Паспортный контроль, пожалуйста. У Энди внутри всё похолодело. Вокруг зашумели недовольные фотографы, которых она задерживала. — Жан-Люк заболел, — быстро, на ходу сочиняя, уверенно ответила Энди по-французски. — Главный редактор заменил его в последний момент. Пресс-служба Диор должна была внести изменения в базу. Проверьте еще раз резервные списки от «Альманаха искусств». Охранник недовольно нахмурился, листая что-то на планшете. Время шло на секунды. Энди уже мысленно попрощалась с этой затеей, как вдруг сзади раздался громкий, авторитетный голос: — Пропустите её, она со мной! Энди обернулась и увидела Найджела. Он выглядел как всегда безупречно: в роскошном авангардном пиджаке, с массивными перстнями на пальцах. Он оценивающе посмотрел на Энди из-под стильных очков, мгновенно всё понял и едва заметно подмигнул ей. Охранник спорить с Найджелом не решился, быстро выдал Энди временный браслет прессы и вернул бейдж. Как только они отошли вглубь коридора, подальше от охраны, Найджел схватил Энди за локоть и утащил за огромную вешалку с кутюрными платьями. — Сакс, ты совсем из ума выжила? — зашептал он, округлив глаза. — Прорываться по левому бейджу на главный показ года? Если тебя здесь увидят без пропуска, будет плохо, сначала тем кто тебе мужской пропуск дал, а потом и самой! Ты хоть понимаешь, какой там сейчас уровень секретности? — Найджел, мне срочно нужно было сюда попасть. Мне нужна Эмили— Энди умоляюще посмотрела на него. Найджел тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Ты ходишь по охренительно тонкому льду, Андреа. Ладно... Сейчас все модели ушли на генеральный прогон на подиум. На бэкстейдже на пару минут затишье. Её личный бокс в самом конце коридора, за белыми кулисами. Но учти: её личная ассистентка дежурит прямо у двери. Мимо неё ты просто так не пройдешь, она преданная как цербер. Энди решительно кивнула: — Спасибо, Найджел. Я разберусь. План полетел к чертям в самый последний момент. Энди даже не успела дойти до тех самых белых кулис. Охрана на бэкстейдже сработала слишком чётко: её перехватили на промежуточном посту, когда она попыталась уверенно проскочить мимо супермоделей. Суровый секьюрити просто молча преградил ей дорогу рукой, отсканировал штрих-код и сухо сказал: «Вам в зону для прессы, мадам. Сюда нельзя». Никакие уговоры, ссылки на Пьера и «срочные дела» не помогли. Её вежливо, но непреклонно выставили обратно в общий зал. И началось само шоу. Для Энди весь этот показ прошёл как в тумане. Вокруг неё гремела пафосная музыка, вспыхивали сотни софитов, мимо проносились идеальные модели в роскошных кутюрных нарядах Диор, а толпа критиков и знаменитостей взрывалась аплодисментами. Но Энди было плевать на моду. Все эти пятнадцать минут она, вытянув шею, отчаянно пыталась отыскать в первом ряду или у подиума рыжую макушку. Один раз она заметила Эмили, та стояла в дальнем конце вип зоны, окружённая важными инвесторами и звёздами. Выглядела безупречно, улыбалась своей идеальной, отрепетированной светской улыбкой, кивала кому-то. Энди попыталась сделать шаг в её сторону, но плотная толпа гостей и бдительная охрана отрезали её окончательно. Эмили даже не повернула головы в её сторону. Она была слишком высоко. Слишком недоступна. В своей родной стихии она казалась абсолютно чужой и недосягаемой. После показа Энди вернулась к себе. Нужно было отрабатывать долг перед Пьером, который дал ей бейдж. Она просидела за ноутбуком полночи, вымучивая этот чёртов текст о коллекции Диор. Пальцы механически вбивали слова: «силуэты», «концепт», «новое дыхание бренда»... Но перечитав написанное под утро, Энди ощутила только тошноту. Текст был пустым. Фальшивым. Мёртвым. Она писала о вещах, которые её вообще не волновали, пока внутри всё горело от мысли об одном конкретном человеке. Ей стало так невыносимо грустно, как не было уже очень давно. В голову полезли самые паршивые мысли: «Что я вообще делаю? Зачем я устроила этот сталкерский тур по собственному городу? Ей это не нужно. Она прилетела сюда по работе, наговорила мне чертовщины на эмоциях, а потом развернулась и ушла. Ей плевать. Она не хочет меня видеть. А я сижу на руинах своего брака и бегаю за призраком». Энди закрыла ноутбук с непреодолимым желанием просто сдаться. Удалить этот дурацкий текст, подписать наконец документы, которые лежали на краю стола, и признать своё полное поражение. Напряжение и неопределённость последних дней окончательно её раздавили. Было ощущение, что она бьётся головой о глухую стену, которую Эмили Чарлтон возвела вокруг себя.