Генезис

Катя всегда была немного… даже не знаю, как сказать. Не то чтобы распущенная, просто она выделялась. Это был 2011 год, нам по семнадцать, мы заканчивали школу. Девчонки вокруг обсуждали выпускной, платья, кто с кем пойдет, а Катя будто жила совсем в другом мире. Она выглядела и вела себя не как школьница. Красилась ярко, одевалась слишком откровенно для школы, держалась так уверенно, будто уже давно взрослая. Учителя косились, мальчишки пялились, а ей словно было все равно. Она красила волосы в медный, нет, в огненно-рыжий цвет, который стоил ей трех скандалов с завучем, но Кате было плевать. Честно. Она приходила на линейку в туфлях на платформе, из-за которых была выше половины учителей, и носила под форменным пиджаком кружевные топы, которые просвечивали на свету. В столовой она пила кофе из своей термокружки, потому что в школьном «пойле», как она говорила, «даже сахар — песок». На переменах Катя не зубрила параграфы, а листала на айфоне фотосессии каких-то моделей в купальниках на Мальдивах и вздыхала: «Вот это жизнь, Софа. А не наша Ярославская тоска». Она могла в середине октября надеть мини-юбку и удивиться: «Чего вы все мерзнете? У меня кровь горячая». И при этом на литературе, когда мы проходили «Анну Каренину», она вдруг выдала такое эссе про любовь и выбор, что даже Маргарита Сергеевна, наша вечно недовольная словесница, поджала губы и сказала: «Интересно, Данина. Неожиданно». Вот такая была Катя. Но больше всего меня тревожили ее рассказы про парней. Хотя «парни» неправильное слово. Это были взрослые мужчины. С машинами, квартирами, иногда с семьями. Они водили ее по ресторанам, дарили подарки, писали ей во время уроков. Я слушала и не понимала, как к этому относиться. Иногда мне казалось, что она просто хвастается. Иногда, что врет. В любом случае я не понимала только одного: зачем ей я? Мы были слишком разными. Я тихоня. Не умею краситься, не люблю шумные компании, не флиртую с незнакомцами и вообще чувствую себя неуютно везде, где много людей. И все же после школы мне будет ее не хватать. Все таки мы дружили с первого класса. На самом деле мы подружились не потому, что были похожи, а потому, что в первом классе Катя расплакалась из-за порванных колготок, а я молча достала из рюкзака вторые, мама всегда клала запасные. И Катя тогда сказала: «Ты хорошая. Давай дружить». И все. Десять лет она тащила меня за собой, на дни рождения, где я сидела в углу с книжкой, пока она танцевала на столе, в кино, где она громко комментировала фильм, а я проваливалась сквозь землю, в торговые центры, где я мерила свитера, а она платья, которые стоило продать почку. Мы были странной парой: громкая, яркая, как петарда, и тихая, как библиотечная мышь. Но когда Катя болела, я носила ей домашние пирожки, а когда меня доставали в классе, она просто смотрела на обидчика, и тот отставал. «Ты моя совесть», говорила она иногда, «с тобой я еще не окончательно скатилась». А я думала: «А ты мой вулкан, рядом с тобой я хотя бы не окаменела окончательно». А теперь Катя собиралась уехать учиться в Москву. И мне хотелось верить, что и ей будет меня не хватать. Так что, видимо поэтому, а не по какой другой причине она решила взять меня с собой на вылазку. Вылазками я называла ее ночные прогулки по барам, клубам и прочим местам. Это, конечно, все очень интересно, но наша совместная ночная прогулка выпала на школьную поездку в Питер. Мы ехали из Ярославля дневным поездом. Вагон был старый, душный, с этими вечными занавесками цвета выгоревшего вина и запахом железной дороги, который почему-то всегда казался мне уютным. За окном мелькало солнце, иногда проносились станции, фонари, редкие силуэты домов. Катя лежала на верхней полке и болтала ногой. Я сидела внизу, поджав под себя колени, и пыталась читать, но под ее бесконечную болтовню это было невозможно. — Софа, ты меня вообще слушаешь? — то ли жалобно, то ли недовольно спросила она. — Слушаю, — мой голос прозвучал монотонно. — Тогда повтори, что я сказала. Я подняла глаза от книги, посмотрела перед собой и пробубнила: — Что тот парень из Москвы купил тебе духи… — Не просто духи. Dior. И не купил, а подарил. Это важно. Я его не просила… Я фыркнула. Иногда мне казалось, что до добра эти ее свидания ее не доведут. — А ты уверена, что он или какой-то другой твой друг не попросит что-то взамен? — спросила я, надеясь, что она задумается. — Во-первых: я никому ничего не обещала! А во-вторых: ну ты и зануда! — Катя свесилась вниз, свесив свои длинные рыжие волосы, которые упали почти мне на лицо. — А ты хвастушка! — Зато со мной не скучно. Это было правдой. Вагон качало так, что моя книга то и дело сползала с колен. Катя на верхней полке жевала жевательные конфеты «Ментос» и рассказывала про очередного «того самого парня», Андрея, кажется, или Диму, который подарил ей кольцо с фианитом. «Он сказал, это бриллиант, фыркнула она. Бриллиант, ага. Я в ломбард сходила, оценщица сказала, страз». Я тихо засмеялась. Проводница в синем халате пронесла чай в стеклянных стаканах с подстаканниками, пахло мятой и вагонной сыростью. Рядом в купе пацаны играли в «Крокодила» и орали так, что тряслись перегородки. Кто-то из девчонок, кажется Вика, громко спорила по телефону с мамой: «Да не поеду я ни в какой Эрмитаж, я это все в интернете видела!». Катя свесилась вниз и шепнула: «Слушай, а может, свалим сегодня? Ну, когда все уснут. Просто погуляем по Питеру. Без этого всего». Я посмотрела на нее. В ее глазах горел тот самый огонь, от которого у меня внутри все сжималось в комок. Я кивнула. Потому что знала: если сказать «нет», она все равно сделает по-своему. А так, хотя бы я буду рядом. Под вечер поезд прибыл в Петербург. Город встретил нас сыростью, холодным ветром и тяжелым серым небом. В начале марта здесь было зябко. Пока мы выгружались на платформу, кто-то уже потерял сумку, кто-то ругался из-за чемодана, а наш классный руководитель Елена Павловна пыталась всех пересчитать. Она преподавала алгебру и геометрию, и относилась к нам так, словно мы были не детьми, а ошибочным видом человечества. Я клянусь, эта длинная худощавая женщина с рыжими кудрями до шеи и квадратными очками была просто детоненавистником! — Так. Все здесь? Климов? — Здесь. — Соколова. — Здесь. — Морозова. — Здесь. — Данина? Катя, конечно, молчала. Она вообще любила делать все не так, как надо, и частенько кому-нибудь назло. Елена Павловна подняла глаза, осматривая нас из-под бровей. — Катерина? Мне твое имя, как попугай, надо повторять? — Математичка уставилась на Катю, которая, кстати, ничуть не испугалась, а даже наоборот пыталась сдержать улыбку. — Ка-тя! Ка-тя! — начала чеканить Павловна. Ее голос в самом деле напоминал попугая. Некоторые одноклассники начали смеяться. Однако у учительницы ни один мускул на лице не дрогнула. Она спросила: — Я вам тут клоун, что ли? Значит завтра пойдем в переход выступать! Катя томно вздохнула. — Здесь я, здесь! Гостиница оказалась старой, дореволюционной. С высокими потолками, узкими лестницами и длинными коридорами, по которым гуляло эхо. Мне сразу понравилось. Нас с Катей поселили вместе, чему она обрадовалась больше, чем я. Точнее, больше, чем обычно. Елена Павловна собрала всех перед расселением. Она стояла посреди коридора с папкой в руках и видом человека, который якобы видит нас насквозь. — Итак. Слушаем внимательно. Завтра подъем в семь тридцать. В девять автобус. Эрмитаж, затем обзорная экскурсия. Вечером театр. И пожалуйста, без самодеятельности. Все молчали. Она обвела нас взглядом. Катя в этот момент схватила меня за руку. Ее вид был слишком довольный. И это она не экскурсии радовалась. Я слишком хорошо знала этот ее взгляд. Так Катя выглядела всегда, когда собиралась влипнуть в какую-нибудь авантюру. Елена Павловна продолжала вещать своим сухим, скрипучим голосом: — Отбой в восемь. Кому надо в магазин, встречаемся здесь через полчаса. После отбоя из комнат не выходить. Я не шучу. Если кто-то решит проявить самостоятельность, будет ходить со мной за руку до конца поездки. Катя сжала мою ладонь сильнее. Я покосилась на нее. Она смотрела на учительницу с самым невинным выражением лица. Даже ресницами хлопнула. Я едва не фыркнула. Я никогда не была доносчиком, но тут так и чесалось сказать: «Вы что, реально ей верите?» Но я бы так никогда не сделала. Просто не пойму, как все верят в то, что она послушная девочка? Не понимаю! Как только Елена Павловна закончила и отпустила нас, Катя потащила меня в номер. Едва дверь захлопнулась, она победно вскинула руки. — Все. Свобода. — У тебя какое-то нездоровое отношение к дисциплине. — У меня здоровое отношение к жизни. Номер был небольшой. Две кровати, шкаф, зеркало в тяжелой темной раме и окно во двор-колодец. Номер пах старым деревом и стиральным порошком, тем самым, советским, с запахом чистоты и нафталина. Кровати были с металлическими спинками, на тумбочках стояли абажуры в цветочек, а на стене висела гравюра с каналами Питера, черно-белая, чуть пожелтевшая по краям. Ванна оказалась огромной, на львиных лапах, с краном, который гудел как трактор. Катя тут же побежала включать воду, погреться, а я выглянула в окно. Во дворе-колодце кто-то выбивал ковер, на веревках сушилось белье, и дворник громко матерился на кота. Обычный питерский двор с потрепанной аркой и запахом мокрого асфальта. «Соф, иди сюда! крикнула Катя из ванной. Тут пена вообще не как у нас! Давай устроим пенную вечеринку?» Я засмеялась и пошла к ней. На секунду показалось, что мы не в гостинице, а в какой-то старой коммуналке, где время остановилось лет тридцать назад. И это было почему-то очень правильно. Она скинула куртку прямо на кровать и плюхнулась рядом. Потом приподнялась на локтях и посмотрела на меня прищурившись. — Хочешь вечером пойти к парням? — спросила я, стараясь делать вид, что мне в общем-то не так уж и интересно. Я знала, что они часто гуляют вместе, выпивают, а во время уроков курят за школой. Я там никогда не бывала. Только видела издалека. Да и вообще моя дружба с Катей никак не влияла на то, чтобы меня приняли в «крутую» компанию. Она удивленно посмотрела на меня. — Нет… — Катя открыла чемодан, и он, словно вулкан, выплюнул наружу шелка, кружева, блестки. —Так, — командовала она, разбрасывая вещи по кроватям. — Ты будешь в черном. Тебе идет. — Оттуда водопадом посыпались платья, косметички, коробочки духов, туфли на таких каблуках, что я даже не представляла, как на таком ходить. — У тебя же нет платья? — Э… не брала… — Короче! — Катя начала рыться в своей багажной сумке. Оказалось, что там было полно косметики и туфель. — Щас киллер схлопнется и мы с тобой пойдем тусить! — Чего? Кать…? — Что «Кать»? — моя вечно веселая и игривая подружка вмиг стала серьезной. — Соф, у нас последний реальный шанс затусить вместе. Я уже со всем классом тусила, а с подругой ни разу. Это как? Мы с тобой пойдем в клуб. Вот даже не спорь. Я посмотрела на платье. Оно было красивым, усыпанное мелкими блестками, переливалось на свету и имело два выреза на талии по бокам. Немного коротковатое, по фигуре, вполне приличное, кажется. Но платье это еще ничего. — Ты же знаешь, я не хожу по клубам и вообще все это не мое… — Так! Твое, мое! — Катя уже подобрала мне туфли на высокой платформе с длинными тонкими завязками. — Все равно пойдешь. Что вот ты тут начинаешь? Она села ко мне и показала что-то на своем четвертом айфоне. Ей подарили его родители в прошлом году. Все в классе ей завидовали. Катины родители были, конечно, не миллионерами, но их семью называли богатой. Я не совсем поняла, что она мне показывала, пока она сама не сказала: — Пойдем в этот клуб. У меня там троюродная сестра танцует гоу-гоу. Она скажет охране, что мы типа тоже танцовщицы. Вот. Пройдем. Надо только накраситься, но это я беру на се… — Катя, блин! Какие гоу-гоу? Я не буду стриптиз танцевать! Конечно, ее предложение было за гранью! Я не то что танцевать при людях, я даже в школьных мероприятиях не участвую. Не могу выступать на людях, а уж голой. Притом что мы сбежим от Павловны ночью, намалеванные, в чужом городе. Нет! — Соф, да кто тебя пустит танцевать? — Катя рассмеялась. — Мы просто зайдем, типа мы танцовщицы, а сами пойдем тусить. В общем, она меня уговорила. Там спорить было себе дороже, да и без вариантов. — У тебя ноги какие, ты чего прячешь? А платформа добавит тебе сантиметров десять, будешь как модель. — Она натянула на меня платье, оно облепило тело, как вторая кожа, и я встала перед зеркалом. Из отражения на меня смотрела чужая девушка: с голыми плечами, с вырезами по бокам, с ногами на высоченных танкетках. «Оно короткое, пискнула я. Если нагнуться…» «А ты не нагибайся! отрезала Катя и впихнула мне в руки палетку теней. Потом она колдовала надо мной полчаса: стрелки, смоки-айс, губы блеском «Пухлые губки» из «Орифлейм», тушь в три слоя.  — У тебя ресницы как у коровы, бормотала она. Длинные, а ты их не красишь. Вот, смотри, магия.  Я моргнула. Из зеркала на меня смотрела не я. А кто-то смелый. Катя схватила пузырек духов, «Dior», подарок того самого москвича, и пшикнула мне на запястья.  — Теперь ты готова, сказала она. Не ссы. Я рядом. Если что, свалим.  Мы стянули простыни с кроватей, скрутили в жгуты на случай, если придется лезть в окно, а не просто спрыгивать. Потом Катя сунула за лифчик пятьсот рублей, мне двести «на всякий пожарный».  — Телефон убери, — велела она. — В клубе украдут. И не пей ничего, кроме того, что я тебе сама принесу. Даже сок.  Я кивнула. В горле пересохло. Но в груди разгорался странный, почти болезненный восторг. Мы стояли у окна, босиком на ковре, смотрели в темноту двора-колодца, и Катя тихо сказала:  — Соф, это наш последний шанс. Ну, быть подростками по-настоящему. Завтра уже будет взрослая жизнь, ЕГЭ, институт, работа. А сегодня только мы и этот город. — Она взяла меня за руку. Пальцы у нее были холодные, но сильные. Я сжала их в ответ. И мы полезли в окно. Побега я боялась больше всего. Ведь из номера нам выходить никак нельзя было. Консьержка бы нас тут же сдала. Так что Катя сняла туфли и вылезла наружу, я полезла за ней и обнаружила, что там было достаточно высоко. Как она туда так ловко спрыгнула? — А как потом обратно лезть будем? — запаниковала я. — Соф, не гунди, придумаем что-нибудь! Мне стоило нечеловеческих моральных сил вылезти из окна. Я всю дорогу не понимала, как согласилась пойти с Катей, и переживала, что математичка нас поймает. Но дальше было проще. Мы сели в такси и спокойно доехали до клуба. Катя была такой веселой. Меня же колотило от нервов. На входе в клуб тоже все обошлось. Нас как-то легко впустили и не спросили документов. Видимо, легенда каким-то чудом сработала. Внутри оказалось темно и влажно, как в оранжерее перед грозой. Воздух дрожал от басов, которые били где-то в районе солнечного сплетения, и был густым, липким от чужих духов, пота и сладкого дыма из кальянов. С потолка свисали зеркальные шары, и крошечные блики, словно стайки светлячков, метались по лицам, стенам, рукам. Огромный танцпол утопал в сиреневом неоне, люди двигались плотной массой, почти не поднимая голов, отключившись от всего, кроме ритма. У дальней стены красовалась вип-зона с кожаными диванами и столиками, за которыми сидели важные мужчины в расстегнутых рубашках и девушки с идеальными стрелками, потягивающие что-то яркое через трубочку. Возле сцены на небольшом подиуме танцевали гоу-гоу, две стройные фигуры в неоновых шортах и топиках с блестками, их движения были плавными и какими-то сонными, будто они делали это уже сотую ночь подряд. А по периметру, вдоль барной стойки из матового черного пластика, теснились те, кто пришел не столько танцевать, сколько смотреть и быть замеченными. Бармен с выбритым виском и серьгой в брови ловко жонглировал шейкерами, а на полках за его спиной разноцветными солдатиками выстроились бутылки с подсветкой. Пахло здесь не только алкоголем, но и чем-то приторно-фруктовым, похожим на жевательную резинку «Love is…». Я вдохнула этот коктейль из запахов и звуков, и мне вдруг стало и страшно, и весело одновременно. Настоящая взрослая жизнь. Или то, что мы за нее принимали в семнадцать лет. Я чувствовала себя не очень комфортно, но Катя была как рыба в воде. Она убедила меня расслабиться и заказала нам по коктейлю. Ей всегда все продавали из-за ее взрослой внешности. Тем более у нее были поддельные документы, которые выглядели вполне себе натурально. Она купила в интернете фальшивые водительские права еще года два назад. Мы сравнивали их с правами ее мамы и не нашли никаких особо видимых отличий. Вечер начался неплохо. Я чуть успокоилась, мы выпили по вкусному коктейлю, название которого я не знала. Потом Катя взяла себе еще и пошла в отрыв, а я села у бара, допивая остатки своего. Я следила за Катей, стараясь не выпускать ее из виду. Она танцевала без устали. Потом к ней начали подходить парни. Катя танцевала то с одним, то с другим. В конце концов ей приглянулся один взрослый мужчина, который вскоре начал ее обнимать и чуть ли не увел куда-то. Однако прежде она подбежала ко мне. — Соф, мы в випку пойдем, ты как? — спросила она сквозь музыку. Кстати, я думала, что музыка тут будет куда громче, но нет. Было настолько комфортно, что можно было не кричать и спокойно разговаривать. — Да я тут буду… А может, не… — Давай найди себе тоже кого… Я опешила. Она меня даже не слушала, просто упорхнула. Предательница! И чего вот она меня потащила? Я не собиралась никого себе искать и танцевать не хотела. Решила подождать ее у бара. У меня к сожалению или счастью не было поддельных документов, и, чтобы не рисковать, я заказала себе апельсиновый сок. Стоил он дорого, конечно, почти триста рублей. А у меня всего оставалось четыреста. Сок подали в красивом бокале с долькой апельсина, что совсем не оправдало его стоимости. Но куда деваться? Я просидела за баром минут десять, размышляя, когда же мы поедем обратно. Почему-то я была уверена, что это случится только под утро. В общем, если я и просижу всю ночь за баром, то тоже неплохо. Спокойно, народу немного, тихо. Возле меня устроилась девушка, она заказала себе выпить, немного посидела и ушла. Потом подошел молодой человек. Я не очень хорошо рассмотрела его из-за вечно мигающего света. Но он точно был высоким с копной темных волос. И еще у него было слишком серьезное выражение лица. Однако мне понравилось, что он прежде чем сесть на свободный стул рядом со мной, с легкой улыбкой спросил: — У вас не занято? Я как-то машинально дернула плечами, а потом улыбнулась и ответила, что место свободно. Он сел рядом и попросил у бармена бурбон. Я не разбиралась в алкоголе, но поняла, что это скорее всего крепкий напиток. Отчего-то я стала поглядывать на мужчину. Он не казался красавцем. О, хотя нет, вполне себе симпатичный на мой вкус, если присмотреться. Даже можно сказать приятный, хоть и не веселый. О чем я? У меня из парней был только Артем из параллельного класса. В том году мы гуляли, несколько раз целовались и больше ничего такого. Так что какой у меня опыт? А этот явно меня старше. Нет-нет. Я не Катя. Я просто сижу, жду ее и все. Мужчине отдали его напиток. Он сделал небольшой глоток, заплатил и посмотрел в мою сторону. Я собиралась улыбнуться, но передумала и только поджала губы. Заиграла очень ритмичная музыка, диджей зазывал всех на танцпол. В тот же момент мужчина обратился ко мне: — …, …ы здесь одна? Я поняла, что он представился, но из-за диджея было почти ничего не слышно. Было бы грубо ничего не сказать, и мне пришлось ответить: — Софа. Я тут с подругой, но она куда-то ушла… — я оглянулась. Подумала, что Катя могла вернуться, однако ее не было. Да и мне теперь было не до нее. Внутри я не могла решить хочу ли закончить школу, как все или остаться единственной «старой девой» в классе. — Очень приятно. Какая у вас нехорошая подруга. — Улыбнулся он мне. — Бывает, — улыбнулась я. — Друзей не выбирают… — Ну, я бы поспорил. — он многозначительно поднял бровь. Будто бы подчеркивая свое сомнение этим жестом. Но потом мужчина спросил, продолжая тему: — И вы теперь скучаете? — он улыбнулся мне и я вместо ответа улыбнулась ему. Мужчина спросил: — Вы студентка? — Да… — соврала я, хотя не знаю зачем. С другой стороны, я же учусь. А потом добавила: — Гуляем перед выпускными экзаменами. — А учитесь на кого? — А… — на миг я задумалась, но ответила первое, что пришло в голову: — На бухгалтера! Если честно, я бы никогда не пошла учиться на бухгалтера, это все мама хочет меня отправить. А мне бы самой хотелось иметь творческую профессию. Рисовать или петь, например. — Нравится бухгалтерия? — удивился мужчина. — Нет, это… так… — я не умела врать. Поэтому подумала, что лучше идти в наступление: — А вы учитесь? Мой вопрос прозвучал нелепо. Мужчина уже явно нигде не учился. Надо было бы сменить тему или вообще найти Катю. А то создавалось ощущение, что он не просто так подсел. С другой стороны, может, Катя права? Мне через полгода исполнится восемнадцать, а я еще ни разу не... Ну вот чем он не вариант? И, кажется, эти мысли совсем забили мою голову. — Нет, я больше учу, — рассмеялся он негромко.  — Ого! А меня чему-нибудь научишь? — ляпнула я и покраснела. Я чувствовала, как покраснела. Хорошо, что в свете софитов этого не было видно. Мужчина посмотрел на меня чуть дольше, чем следовало бы. Не нагло, а так изучающе, будто решал, шучу я или нет. — Смотря чему, — ответил он спокойно, вскинув брови. Я сглотнула. Флирт не был моим коньком. Остроумие тоже не было моей сильной стороной. Но почему-то я смотрела на него и не могла отделаться от ощущения, что я его уже где-то видела. Не в жизни. В голове. В картинках, которые рисовало воображение, когда я читала. — Знаешь, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем я планировала. — Ты мне кого-то напомнил. Он заинтересовано поднял бровь. Ждал. — Германна, — выдохнула я. — Ну, из «Пиковой дамы» Пушкина. Я знаю, что он описан бледным, а ты… ну, ты не бледный. Но я его всегда представляла именно так. Как тебя. Или тебя — как его. Не знаю. Темный, высокий, с тяжелым взглядом. И этот… я не умею объяснить. Как будто ты можешь захотеть что-то так сильно, что весь мир станет маленьким. Я замолчала, испугавшись, что сказала слишком много. Или слишком глупо. Он не засмеялся. Он смотрел на меня так, будто я только что сняла маску, которую он пытался разглядеть все это время. — Германн, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — Тот самый, который поставил все на три карты? Я кивнула. Неужели он читал? Сейчас вообще мало читающих людей. Мне было всегда приятно встретить начитанного человека. С такими людьми мне всегда было проще. Проще, чем обсуждать новый фильм или какую-нибудь чепуху. — И проиграл, — добавил он тихо. — Потому что одержимость не терпит логики. — Да, — сказала я, улыбнувшись. — Но сначала он выиграл. И был красивым в своей одержимости. До того, как сошел с ума. Он усмехнулся. Одними уголками губ, как и раньше, но теперь в его взгляде появилось что-то новое. Живое. Заинтересованное. — Ты читаешь Пушкина?  — Не только, я вообще люблю читать!  — Это редкость, — сказал он. — Особенно в твоем возрасте. — Моя мама библиотекарь, — привычно ответила я.  — Дело же не в маме, — возразил он спокойно. — Дело в том, что человек может научиться только тому, что ему действительно нравится. Он помолчал. Отпил бурбон. Поставил стакан на стойку точным, выверенным движением. Я заметила, как длинные пальцы легли на стекло. — Мои друзья уже разъехались, — сказал он будто между прочим. — Я живу в десяти минутах отсюда. У меня дома полный книжный шкаф. Кажется и «Пиковая дама» там есть. — Он чуть наклонился ко мне, голос стал тише. — Можем проверить, похож ли я на него не только внешне? — А как? Внутренне? — спросила я, чувствуя, как колотится сердце. Он снова вскинул бровь. Медленно, с ленивым интересом. Губы тронула короткая усмешка. — Вот и посмотрим, — сказал он негромко. — Если хочешь. Он не трогал меня. Не протягивал руку. Просто сидел и смотрел спокойно, без напора, как человек, которому в принципе было не важно соглашусь я или нет. И то и другое его устроит. В миг я подумала, что он не похож на маньяка и довольно прилично выглядит. А еще, если получится, то…  Я посмотрела в сторону випки. Кати не было видно. Она танцевала там, в своей взрослой жизни, где не было места тихой Софе. А здесь, у бара, сидел человек, который только что не посмеялся над моим сравнением с книжным героем. Который понял меня и поддержал разговор. Обычно мои знакомые не могут так долго разговаривать о книгах. — Ладно, — сказала я почти неслышно. — Поехали. Только ненадолго. Он кивнул. Встал, оставил деньги на стойке за свой бурбон и за мой сок, который я так и не допила. И только тогда протянул мне руку ладонью вверх, предлагая встать. Я положила свою ладонь в его. Он был таким уверенным в своих действиях, не то, что я. Я даже имя то его не расслышала в клубном шуме. Но почему-то казалось, что это неважно. И мы пошли к выходу. Мы вышли на улицу. Он поймал такси, быстро назвал адрес коротко и негромко. В машине почти не говорил. Только спросил, не замерзла ли я, и, когда я все же поежилась, снял пиджак. Накинул мне на плечи. Пиджак оказался мягким, очень дорогим на ощупь, какая-то тонкая шерсть, подкладка прохладная и гладкая. Пахло от него парфюмом, сложным, с горчинкой, не цветочным, скорее древесным или кожаным. Так пахнут мужчины, которые знают, что им идет, и не экономят на себе. Ну, по моему мнению, конечно. Я осторожно вдохнула этот запах и почему-то подумала: «Запомню навсегда». Его квартира оказалась неожиданно маленькой. Я почему-то ждала простора, не знаю почему. А здесь была обычная петербургская «каморка»: высокие потолки, но сама комната узкая, длинная. Мебели минимум. Простой диван, письменный стол, заваленный бумагами и книгами, стул с прямой спинкой. На стенах много разных фотографий в чёрных рамках. На подоконнике стопка пластинок и пустой бокал. В углу тренажер для растяжки, который я сначала приняла за непонятную конструкцию. Все очень просто. — Проходи, — сказал он и тут же поправился: — Снимай туфли. И проходите. Чай? Воду? — Воду, пожалуйста. Он ушел в крошечный коридорчик, который, видимо, служил кухней. Вернулся с двумя стаканами. Протянул мне один. Сел на стул напротив, не на диван, соблюдая дистанцию. И снова посмотрел тем же долгим, изучающим взглядом. Просто, разглядывая. Я же наконец поняла, что он не просто старше меня, а намного старше. В клубе, среди вспышек света и музыки, возраст стирался.  Там он казался просто красивым взрослым мужчиной, может, лет до тридцати. Но здесь, в квартире, при обычном свете, я вдруг увидела другое. Лицо у него было не молодое. Оно было острым. Слишком острым для обычного человека. Высокие скулы, четкая линия челюсти, подбородок с ямочкой посредине. Глаза темные, почти черные, с тяжелыми веками и длинными ресницами такими длинными, что мне стало завидно. У глаз уже лежали тонкие морщины не старческие, а скорее от постоянной усталости или привычки щуриться. И взгляд был взрослый. Слишком спокойный. Так смотрят люди, которые давно все про себя и про других поняли. Нос с легкой горбинкой. Губы тонкие, но с четким контуром, и в их уголках застыла полуулыбка которая не исчезала даже когда он молчал. Кожа смуглая, но не загорелая нет, ровная, оливкового оттенка, без единой веснушки или прыщика. Волосы черные, густые, падали на лоб тяжелыми прядями и я заметила, что они вьются у висков. Шея длинная, с выступающим кадыком. Ключицы острые, как крылья, когда он чуть повернулся к окну.  При этом он все равно был красив. Даже слишком. Темные густые волосы лежали тяжелыми волнами, чуть вились у висков, брови были выразительные, широкие, черные, из-за них лицо казалось еще ярче. Нос с легкой горбинкой, глубокие складки у рта, подбородок с ямочкой. И эта странная улыбка, как будто он все время знает что-то, чего не знаешь ты. Он двигался совсем не как обычные мужчины. Даже дома. Спина идеально прямая, плечи расправлены, каждое движение плавное и точное, будто он не ходил, а летел. От этого становилось не по себе. И вдруг меня накрыло запоздалым пониманием: он намного старше меня! Намного! Не просто «взрослый». Человек из совсем другой жизни. От него пахло дорогим парфюмом, бессонной ночью и чем-то опасным, чужим. На секунду мне стало страшно. По-настоящему страшно. Но я только сильнее сжала пальцы и сделала вид, что ничего не почувствовала. — Сколько тебе лет? — спросил тихо. Я посмотрела на часы на стене. Было без пятнадцати три. — Уже сегодня восемнадцать, — соврала я. — Через пятнадцать минут будет официально. Он молчал. Я испугалась, что сейчас скажет что-то вроде «тебе рано» или «иди спать на диване». Но он только покачал головой не осуждающе, а скорее с каким-то тихим удивлением. Будто я была загадкой, которую он не ожидал встретить. — С днем рождения, — сказал он просто. Какая разница? Он ведь никогда не узнает правды. И замолчал. Я стояла босиком на холодном полу, в чужом платье, в чужом городе, перед незнакомцем, который знал про Германна и не смеялся надо мной. И мне вдруг стало все равно. На завтра, на Елену Павловну, на маму, на «правильно» и «неправильно». Наверное, это и есть взросление когда разрешаешь себе сделать то, чего никогда не сделала бы раньше. Он не двигался. Не приближался. Сидел на стуле, выпрямив спину, и смотрел на меня своими темными глазами. Ждал. Так спокойно, будто знал, что будет дальше. Я сделала шаг сама. Не знаю, как. Не знаю, зачем. Просто вдруг стало ясно, что я пришла сюда не воду пить и не книжки обсуждать. Или все-таки книжки? Я запуталась. Но тело двигалось быстрее, чем голова. Я подошла к нему. Остановилась в шаге. Посмотрела сверху вниз он сидел, я стояла. — Я никогда… — начала я и запнулась. — У меня никого не было... Он поднял на меня глаза. Лицо оставалось спокойным, но в глубине зрачков что-то дрогнуло. — Не боишься? — спросил он тихо. — Боюсь, — честно сказала я. — Но хочу. Он молчал пару секунд. Потом медленно поднялся со стула. Оказался выше даже выше, чем я запомнила. Пиджак остался на мне. Он был действительно красивым. Не мальчишески красивым, как одноклассники нарядные на выпускном. А красивым по-другому. Опасно красивым. Я смотрела и не могла отвести взгляд. А он смотрел на меня и, кажется, ждал, что я скажу. — Ты... — начала я и запнулась. — Ты очень... странный. Он усмехнулся. Одними глазами. — Это хорошо или плохо? — Не знаю еще, — ответила я честно. Он сделал шаг ко мне. Осторожно, будто приближался к дикому зверьку. Протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Пальцы длинные, с четкими суставами, скользнули по щеке прохладные, но не ледяные. — Хочешь узнать? Я кивнула. Я помню, как колотилось сердце. Как дрожали руки, когда он расстегивал платье. Сзади, там, где молния. Осторожно, чтобы не задеть кожу. Платье соскользнуло вниз, и я вздрогнула от холода или от страха, не знаю. Он не целовал меня сразу. Не набрасывался, как, наверное, делали другие в подобных ситуациях. Он просто убрал мои волосы назад и снял лямку бюстгальтера. Я начала растягивать его рубашку. Он что-то сказал, очень тихо, шепотом, я не поняла, не расслышала. Я не знала, что ответить. Я вообще перестала соображать. Потому что каждое его прикосновение отзывалось где-то в животе, и это было странно и ново. — Ты красивая, — сказал он. — Ты знаешь? Я покачала головой. Не знала. И не верила. Дальше все было как в тумане. Он целовал меня сначала осторожно, в уголок губ, потом в губы, чуть настойчивее. Я точно помню, что его тело было горячим и пахло свежестью. Помню, как он сжимал мою кожу. Помню, что было странно приятно и немного некомфортно. Не больно, но как-то странно. Мне казалось, что он не торопился, но все случилось относительно быстро. Или нет? Я не помню. Кажется, после всего, когда я лежала с ним рядом довольно долго, а он спал, то на часах было уже пять утра. Когда я уже почти спала, прижавшись щекой к его плечу (я не знала, можно ли так, но он не отодвинулся), он провел рукой по моим волосам от макушки до плеча и что-то сказал тихо. Я не разобрала слов. Может, «спи». Может, «ты странная». Может, «останься». Я не спросила. Я просто закрыла глаза и провалилась в темноту, пахнущую его парфюмом и моей собственной свободой. Утром меня разбудил звонок Кати. Она орала в трубку: — Софа! Ты где?! Ты с кем?! Елена Павловна всех на уши подняла! Нас сейчас в полицию заявят! Я села на диване. Рядом никого не было. На тумбочке лежала записка аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Будешь уходить, просто захлопни дверь. Мне нужно на работу». И ни имени. Ни номера телефона. Я сунула записку в карман его пиджака, который забрала с собой как трофей. Он все равно не знает кто я и где меня искать. Почему бы и нет? Я быстро собралась и побежала искать такси. Я всю дорогу сжимала в кулаке этот клочок бумаги и пыталась вспомнить его лицо. Получалось смутно: темные волосы, глаза и голос. В гостинице нас с Катей ждал скандал. Елена Павловна была белая от злости. — Вы понимаете, что я отвечаю за вас головой?! Вы вообще знаете, что такое слово «дисциплина»?! А ну быстро в автобус! И молчать! Я с вами еще разберусь! Домой позвоню! Катя молчала впервые за всю поездку. И всю обратную дорогу в автобусе, на экскурсиях, даже в театре она почти не смотрела на меня. А я не знала, что ей сказать. И вряд ли бы сказала правду. Потому что утром, в том такси, я вдруг поняла одну вещь: я даже не знаю, как зовут человека, который был со мной этой ночью.  Впрочем и потом, по возвращению домой Катя на меня злилась. Я понимаю. Она никогда не попадалась. Она обвинила меня в том, что ей пришлось сдать нас Павловне, когда не дозвонилась до меня. В самом деле у меня было около двадцати пропущенных от нее. И теперь из-за меня ее строго накажут родители. Мне было стыдно. Мама меня буквально посадила под арест, Катя никак не прощала, а одноклассники косились и шептались. Типа я тихоня, а на деле шляюсь по ночам.  Через две недели после возвращения в Ярославль я поняла, что у меня нет месячных. Сначала я думала задержка, стресс после поездки, скандал с Еленой Павловной, мамины допросы. Но шла неделя, за ней вторая, а ничего не происходило. Внутри росло холодное, липкое чувство, которое я пыталась заглушить учебниками и подготовкой к ЕГЭ. Я не выдержала. Набрала Кате вечером в пятницу. Она ответила почти сразу, голос вялый, без обычного веселья. На фоне тихо работал телевизор. Дома, значит. — Кать, мне надо тебе кое-что сказать, — голос у меня дрожал, хотя я пыталась держаться. — Говори, — она зевнула. — У меня... — я запнулась. Слова застревали в горле. — Кать, у меня задержка. Уже десять дней. Молчание. Долгое, тяжелое. Потом она выдохнула. — Соф, ты чего... ты что, правда с ним?.. — Да, — сказала я тихо. Она молчала еще несколько секунд. Потом голос стал резче, почти злой. — Я тебя в тот клуб звала чтобы пофлиртовать, потанцевать, повеселиться. Познакомиться с кем-то, может, поболтать. А не чтобы ты с первым встречным в койку прыгала! Ты чего, маленькая? А резинки? А таблетки? Я в шоке! Я сто раз говорила, что ни с кем из своих не спала, а ты? Меня решила переплюнуть? — она ждала видимо ответа, но я пока была в шоке. Меня колотило. —  Ты же никогда такой не была. Умная, рассудительная, книжки читаешь... А сама как дура! — Кать, я не планировала, просто так вышло... — «Просто так вышло» не бывает! — перебила она. — Ты сама виновата. Сама поехала с кем-то. Сама согласилась. Никто тебя силком не тащил. Я тебя познакомила с ним? Нет! Ты сама! Еще и когда меня не было. Вот и расхлебывай теперь.  Я молчала. Слова били больнее, чем я ожидала. — И знаешь, Соф, у меня у самой сейчас крыша едет, — продолжила Катя, и в голосе проступило что-то новое. Усталость. Или обреченность. — Родители решили меня не в Москву отправить, а в Лондон. На учебу. Там за мной будут следить как за зеком. Ни клубов, ни гулянок, ни парней. Тетка моя там живет, она меня в ежовых рукавицах держать будет. Я могу прощаться с нормальной жизнью. Спасибо блин! — Кать... — начала я, но она меня перебила. — Так что извини, но мне сейчас не до твоих проблем, — сказала она жестко. — У меня своих выше крыши. Ты хотела взрослую жизнь? Получила. Теперь сама разбирайся. — Ты даже не спросила, как я... — выдавила я. — А что спрашивать? Ой, Софочка, бедненькая, как ты там с мужиком ноги не повредила? Или мне что теперь носится с тобой и отвечать за твои поступки? А ничего, что меня просто всего лишили из-за тебя? Ты то аборт сделаешь, а мне пять лет в сраном Лондоне учиться! Она сбросила звонок. Я сидела на кровати с телефоном в руке и смотрела на стену. В груди было пусто. Не обида, не злость. Просто пустота, как будто кто-то выключил свет. Катя, моя подруга с первого класса, Катя, которая тащила меня за собой десять лет, просто вычеркнула меня из своей жизни в одну минуту. Потому что у нее самой все шло не по плану. Потому что ее жизнь рушилась, и ей было не до меня. Я не плакала. Я убрала телефон в ящик тумбочки, легла лицом в подушку и пролежала так до утра. А на следующий день пошла в аптеку. Тест я купила на следующий день. Две полоски. Я сидела на краю ванны и смотрела на них, а в голове билось одно и то же: «Я даже не знаю, как его зовут». И Катя больше не отвечала на мои сообщения. Мама заметила не сразу. А когда заметила сказала только: «Кто?». Я не смогла ответить.