Генезис

Все решено, а я все еще сомневаюсь. Мне снова семнадцать, и я снова маленькая девочка. Мне страшно, но не от неизвестности, а от того, что теперь я прекрасно понимаю, чего ждать.  Питер ничуть не изменился за столько лет. Разве что этим мартом его залило дождем. Асфальт блестел, покрытый мелкими лужицами, в которых плавали сорванные ветром листья. В каждой луже отражался город, дома, деревья, небо и случайные прохожие. Я замечала все это лишь потому, что моя нервная система отбивала беспорядочный ритм где-то глубоко внутри. Сильнее всего он чувствовался в груди и в голове, а отдавало в кончики пальцев покалыванием, будто их кололи тысячей тонких иголок. Наверное, поэтому я измяла юбку выглаженного с вечера платья. Но успокоиться не получалось. Вдоль набережной Фонтанки я прошла довольно быстро, мимо серой воды, мимо голых деревьев, мимо редких прохожих, которые кутались в воротники и не смотрели по сторонам. Пробежала Ломоносовский сквер, даже не взглянув на скамейки и узкие дорожки. А потом остановилась. Передо мной открылась улица Зодчего Росси. С первого шага она показалась мне обманчиво широкой, просторной, торжественной, с идеальными пропорциями. Но чем дальше я смотрела, тем больше она сужалась, сжималась, будто два длинных светлых здания медленно наклонялись друг к другу, готовясь встретиться и раздавить того, кто посмеет пройти между ними. У меня перехватило дыхание. Я стояла на самом краю, боясь сделать первый шаг. Сердце колотилось где-то у горла. Я опустила глаза. Посмотрела на свои туфли, черные, лаковые, с тонким ремешком. Они напомнили мне школьную форму. Такие же строгие, такие же блестящие, когда новые. Но грязные сейчас. На носках и боках серыми разводами застыла дорожная грязь, мелкая, липкая, которую не стряхнешь одним движением. Я вдруг остро, почти болезненно почувствовала: нельзя идти в грязной обуви. Я полезла в сумку. Долго шарила среди бумажек, ключей и кошелька, пока пальцы не наткнулись на пачку влажных салфеток. Нагнулась низко, почти касаясь рукой мокрого асфальта. Протерла носок левой туфли, потом правой. Бока. Ремешки. Тщательно, до блеска. Салфетка почернела, но туфли снова засияли. Я выпрямилась, выкинула грязный комок и почувствовала удовлетворение, еще раз посмотрев на свои ноги. Чисто. Можно идти. В глубине души я знала, что всего лишь оттягиваю момент. Ноги не слушались. Я стояла у дома два на Зодчего Росси, сжимала в кулаке край платья и понимала: отступать некуда. Я обещала. Если не сегодня, то никогда.  Я подошла ближе, поднялась на невысокое каменное крыльцо и сразу поняла, что адресом не ошиблась. Хотя опять же, в глубине души хотелось ошибиться. На светло-желтой стене висела табличка: «Академия русского балета имени А. Я. Вагановой». Буквы светлые, на черном фоне. Входная дверь была высокой, из светлого дерева, с матовым стеклом на уровне глаз. Я взялась за ручку и потянула на себя, ожидая, что она окажется тяжелой. Но нет, дверь поддалась сразу. Даже слишком легко, будто меня кто-то ждал. В этот момент на улицу вышла девочка. Маленькая, лет десяти. Волосы собраны в тугой пучок на затылке, на плечах куртка, за спиной большая сумка, почти с нее ростом. Она посмотрела на меня мельком и пошла дальше по улице. — Девочка, извини пожалуйста, подожди,  — окликнула я. — У меня тут сын учится. Мне надо к ректору. Не знаешь, где его кабинет? Она остановилась. Повернулась. Посмотрела на меня снизу вверх. — Там, — махнула рукой куда-то вправо. — Зайдете, идите прямо, потом направо, потом налево. Там большая дверь. — Большая?  Девочка пожала плечами.  — Ну, большая. Табличка есть. — Она развернулась и ушла, сумка прыгала на спине. Я осталась стоять на крыльце, держа дверь рукой. Вдохнула, выдохнула и шагнула внутрь. Там, внутри был другой мир. Такой, как бы величественно-элитарный. Попадая туда, видишь не просто пол и стены, а историю. Просто видишь ее во всем. Стараясь не зацикливаться на внутренней архитектуре и желании все рассмотреть, я пошла направо. Мимо пробежал мальчик, но в основном коридоры пустовали. Откуда-то отдаленно доносились звуки фортепиано и голоса учителей. Чем дальше я уходила, тем тише становилось.  Передо мной открылась одна из дверей. Оттуда вышла невысокая, как я женщина, поздоровалась со мной и прошла мимо. Я не успела ей ответить. Может поэтому она вернулась и окликнула меня. — Простите, а вы куда? — спросила она.  Я немного растерялась. И идиоту было ясно, что сюда просто так абы кто прийти не мог. Мне просто повезло пройти так далеко незамеченной.  — Я к Николаю Максимовичу… — сказала я первое, что пришло в голову. Кажется, ей это не понравилось. — К Николаю Максимовичу? — женщина чуть нахмурилась, но голос остался вежливым. Она машинально поправила папку в руках и внимательнее посмотрела на меня. Ее оценивающий взгляд скользнул по мне сверху вниз. — А вы по какому вопросу? У вас назначено? — Я по поводу сына, — честно сказала я. Вообще, врать я так и не научилась. Разве, что умалчивать. О да, с моим ребенком пришлось научиться замолкать вовремя. — У меня нет времени я прилетела из другого города. Мне надо срочно с ним поговорить. Женщина помолчала секунду. Взгляд у нее стал другим, уже не просто настороженным, а пристальным. Она явно пыталась понять, кто я: взволнованная мать ученика или человек с проблемой посерьезнее. — Простите, — сказала она уже тише, но строже. — Но просто так к ректору не проходят. Тем более во время занятий. Как фамилия вашего сына? И почему вы не обратились в учебную часть? — Ну, я же говорю! Я только прилетела, когда мне записываться? Я работаю постоянно. Меня еле как отпустили…  Я тоже напряглась. Все шло к тому, что она наверняка захочет позвать охрану и выставить меня. Но как я могла сказать ей правду? Женщина выдохнула через нос, будто такие разговоры случались у нее по десять раз на дню. Но раздражения в голосе пока не было, скорее усталость. — Хорошо, я понимаю, — сказала она чуть мягче. — Но вы хотя бы фамилию ребенка назовите. У нас почти девятьсот учащихся. Я не могу просто провести вас к Николаю Максимовичу со словами «мама прилетела». Она внимательно посмотрела мне в лицо и вдруг добавила: — С вами все в порядке? — Все хорошо. Я не могу сказать кто мой сын. Ситуация крайне нехорошая и я не хочу называть его. Поэтому мне и нужен Николай Максимович. Ему все расскажу, а что и кому можно знать пусть сам решает. Просто…, не дай бог потом все усугубится и проблемы будут не только с моим сыном, но и с академией. Произошло буквально непоправимое! — я всячески пыталась убедить ее в том, что я не сошла с ума и, что мне правда нужно поговорить с ректором.  Женщина замерла. На секунду в коридоре стало слышно только далекое пианино за стеной и чьи-то шаги наверху. Она медленно опустила папку к бедру. — Что значит «непоправимое»? — спросила она уже совсем другим тоном. Без вежливой отстраненности. — Послушайте, вы сейчас находитесь в учебном заведении. Если речь идет об угрозе ребенку или академии, я обязана понимать хотя бы в общих чертах, о чем вы говорите. — Она сделала шаг ближе и внимательно посмотрела мне в глаза. — Ваш сын учится здесь? Почему вы не хотите назвать его фамилию? — Потому, что ему могут навредить и я этого не позволю. Я могу довериться только Николаю Максимовичу. Просто скажите, что мне нужно буквально пять или десять минут и все! — с этими словами я буквально взмолилась на ее понимание. У меня не было больше никаких аргументов. Женщина долго смотрела на меня, будто пыталась решить я истеричная мать или человек, который действительно нуждается в помощи. Потом ее взгляд невольно скользнул по моим рукам. Я так сильно сжимала ремешок сумки, что побелели костяшки пальцев. — Николай Максимович сейчас занят, — сказала она осторожно. — У него репетиционный просмотр через двадцать минут. И, честно говоря, если я просто приведу к нему неизвестного человека без записи, мне за это голову снимут. — Она помолчала. Я молчала тоже. Женщина прикрыла глаза на секунду, будто собиралась с терпением. Потом быстро оглянулась в пустой коридор, проверила нет ли рядом учеников. — Господи… — тихо выдохнула она. — Вы хотя бы понимаете, как это звучит? — Она подошла ближе почти вплотную, понизив голос: — Подождите здесь, — сказала она наконец. — И пожалуйста… никуда не ходите. — Она снова внимательно посмотрела мне в лицо, словно пыталась запомнить. Потом добавила уже мягче: — Если вы сейчас устраиваете драму на пустом месте, я очень об этом пожалею. Она исчезла за поворотом коридора. Я осталась одна. Где-то совсем рядом быстро играли гаммы, нервно, будто пианист тоже волновался. Из приоткрытой двери в конце коридора мелькнули белые пачки, детские голоса, смех. Потом снова тишина. Минуты тянулись мучительно долго.                                          *** Тем временем женщина быстрым шагом дошла до тяжелой светлой двери с латунной табличкой. Остановилась, постучала два раза и приоткрыла дверь. — Николай Максимович? Из кабинета донеслось: — Да?  Она заглянула внутрь. Очень аккуратно прошла и остановилась у стола.  — Простите, что отвлекаю. Там к вам посетительница. Без записи. — И что? — он даже не поднял головы от бумаг. — У нас каждый день кто-нибудь без записи приходит. То родители, то журналисты, то люди, которые уверены, что их ребенок гений. Что на этот раз? Женщина замялась. Она чувствовала себя неуверенно и боялась, что зря согласилась его отвлечь.  — Я бы не стала вас дергать. Но ситуация… В кабинете повисла пауза. Потом ректор посмотрел на нее сквозь очки, но только так, как умеет только он. Из под бровей.  — Какая? — Женщина. Лет двадцать пять…, ну молодая. Говорит, что у нее здесь учится сын, но фамилию называть отказывается. Утверждает, что произошло что-то… — учительница подбирала слово, — «непоправимое». И что это может навредить академии. Тишина. Потом послышался тихий смешок, скорее усталый, чем веселый. — Прекрасно. Еще одна тревожная мамаша… — ну вот скажи! — он так громко спросил, что женщина вздрогнула. — Что там могло случиться? — Не знаю… — неожиданно сказала женщина. — Не похоже, что она врет, но… Это, кажется, заинтересовало его больше. Ректор встал из-за стола. — Что? — Она не скандалит. Истерики нет. Но выглядит так, будто сейчас упадет в обморок, либо действительно скажет, что-то очень плохое. И… — учительница нахмурилась, вспоминая, — она как будто чего-то боится. В кабинете снова стало тихо. Цискаридзе медленно скрестил руки на груди. Несколько секунд смотрел куда-то в пустоту, потом спросил: — Шо, очень надо? — Да. Он слегка потер переносицу пальцами. — Ладно. Пусть зайдет.                                         *** Я не верила, но мне позволили поговорить с ним. Та женщина проводила меня к его кабинету и сказала, что у меня только пять минут, а затем ушла. Конечно же я была ей благодарна, но во мне снова начало поднимется чувство паники. Я постучала в дверь, возможно слишком тихо. Никто не ответил. Тогда я приоткрыла дверь, зашла, пересекла комнату, которая по видимому служила приемной и тихо шагнула в смежную. Николай Максимович сидел за столом, разбирая документы. У меня от нервов дыхание перехватило.  Я видела его тысячи раз в интернете. Столько всего пересмотрела. И никогда не могла представить, что увижу его вживую. Лишь маленькая деталь отвлекала меня от мандража. Да мягком стуле у стены развалился и спал пушистый кот.  — Здравствуйте… — я говорила тихо. Боялась отвлечь. Мне и так позволили пролезть без записи. А зная, что я ему сейчас скажу…, лучше об этом не думать. Мысли о разговоре изводят меня уже не первый день.  — Щас, минутку… — его голос звучал лениво и вальяжно. Он на миг глянул на меня и снова уткнулся в бумаги. — Здравствуйте, присаживайтесь.  Я подумала, что если он меня узнает, то будет куда проще. Я бы обошлась всего парой фраз, но похоже, что разговор предстоял напряженный. Ректор, которого в последний раз я видела много лет назад очень изменился. Передо мной сидел совершенно другой человек. Я села на ближайший к нему стул. Он вдруг поднял трубку одного из стационарных телефонов на своем столе и нажал одну кнопку. Цискаридзе, как и во многих своих интервью поправил волосы правой рукой и сказал: «Лена, передайте Жанне Исмаиловне, чтобы начинали, я скоро подойду». «Это не точно» — пронеслось в моей голове. После он положил трубку и с прищуром посмотрел на меня.  — Вы по поводу мальчика? — Да. — Мне сказали, у вас что-то очень страшное случилось. — сказал он с откровенно-недоверчивым выражением лица.  Я не смогла сидеть. Поэтому прежде чем говорить, встала. Он был очень серьезен и смотрел на меня какое-то время, а потом я решилась: — Николай Максимович, я правда пришла из-за сына. Только он здесь не учится и учиться никогда не будет. Но это не важно… Он не перебил меня, но взгляд изменился. Стал тяжелее. Внимательнее. Вот и началось. — Так, — произнес он медленно. — Подождите. — Он все еще сидел за столом, снял очки и сцепил пальцы перед собой. Его темные глаза были прикованы ко мне. — Что-то я ничего не понимаю. Давайте с самого начала. — Он кивнул на стул еще раз. — Садитесь. — Когда я не сдвинулась с места, он чуть нахмурился. — Ну, давайте постоим, если вам так хочется. — Цискаридзе встал из-за стола. Вышла короткая пауза. Я подбирала слова, но продолжил он: — Ваш сын не учится у нас? — Нет… — Но с ним, что-то случилось? — Не совсем… — А с кем? — ректор нахмурился. Но не от злости, а от того, что окончательно запутался. Я облизала пересохшие губы. — Давайте еще раз! Мне сказали, что речь идет о ребенке. Теперь вы говорите, что ребенок к школе отношения не имеет. Тогда при чем здесь…, что вы хотите? — Я все объясню. Но попрошу вас об одолжении. Вы… пожалуйста дослушайте меня до конца, а потом уж говорите, что захотите и вообще… — мой голос дрожал. Николай Максимович был выше меня на целую голову. Я чувствовала себя букашкой. И мне стало страшно и стыдно. Ну, неужели я не могла приехать раньше? Не через пятнадцать лет? … Нет, у меня не было такой возможности. Ректор удивился и развел руками.  — Ну, мне пока и нечего сказать.  — Ладно. — я выдохнула и решила выдать все, как есть. — Николай Максимович, мой сын родился в две тысячи одиннадцатом году. Перед этим я была на школьной поездке в Питере. И встретила в клубе незнакомца, когда сбежала с подругой из гостиницы на гулянку. Мы разговаривали с этим незнакомцем и потом поехали к нему. Когда я вернулась в Ярославль то поняла что беременна, но ни номера, ни кто его отец я не знала. Узнала, когда он родился. Тогда в палате по телевизору шло какое то шоу и вы там были. Я узнала вас. Но не могла вам сказать. И не могла приехать много лет. Потому что моя зарплата никак не позволяла мне привезти сына и растить его, и…  Он не знает кто вы, знает, что вы есть, и знает, что вы о нем ничего не знаете. — Мне не хватило дыхания, я перевела дух. Цискаридзе молчал. Он не вспомнил меня и я продолжила: — Я тут потому, что сын настоял, что если я хотя бы не попытаюсь вас познакомить, то он сам поедет. А он может! Он весь в вас, такой же упрямый! И стоит на своем! Я сдалась и я сейчас тут не затем, чтоб что-то просить, а лишь попытаться исполнить обещание сыну. — я достала конверт очень толстый и положила на стол. — Тут фото, видео и материал для теста днк. Это все что я могу сказать. Простите! После настала тишина. В целом, я ожидала ее. Даже если бы на его месте сейчас стоял кто-то другой, невозможно было просто взять и ответить на такое. Цискаридзе не двигался. Сначала он посмотрел на конверт. Потом на меня. Потом снова на конверт. Лицо осталось почти неподвижным, только взгляд стал каким-то очень тяжелым. — Вы сейчас серьезно? — спросил он наконец. Я молча кивнула. Он медленно выдохнул через нос. Подошел к столу, положил ладонь на конверт, но открывать не стал. — Просто понимаете, в чем дело... — начал он негромко. — Я даже…, не про всю эту историю сейчас. — Он замолчал, будто решая, стоит ли продолжать. Потом посмотрел куда-то вниз и заговорил как-то отстраненно. — В две тысячи третьем году у меня была очень тяжелая травма. Очень. — Знаю…, я…, поняв, что вы, ну… Я следила за вашей жизнью хотя бы, чтобы понимать, кто был соучастником э…, процесса. — выдавила я. Николай Максимович посмотрел на меня, он продолжил: — Ну вот. Тогда все было гораздо хуже, чем многие думают. Мне сделали операцию во Франции. Потом начались осложнения. Очень тяжелые. Инфекция. Температура. Больницы. Потом еще операция. Потом еще. И вот так по кругу. — Он говорил спокойно, без жалости к себе. Будто рассказывал давно выученный текст. Конечно, я слышала эту историю много раз и в книге читала. — Я уже даже не помню точное количество. Что-то около десяти вмешательств было. Может больше. Поэтому, когда мне рассказывают про чудеса медицины, я обычно отвечаю: спасибо, я сам это чудо. — Я стояла не шевелясь. Он наконец подошел к сути. — Но тогда врачи сказали мне одну вещь. Очень неприятную. Что после всего, что произошло, после инфекций, лечения и всей этой истории вероятность иметь детей у меня практически отсутствует. А раз это было в две тысячи третьем, в одиннадцатом я уже…  — Последние слова он произнес очень ровно. Без эмоций и пожал плечами. Именно поэтому они прозвучали особенно тяжело. — Я не люблю обсуждать такие вещи. Тем более с незнакомыми людьми… — говорил он. — Но раз уж мы дошли до такого разговора... — Его взгляд снова опустился на конверт. — Вы вы должны понимать, почему я сейчас сижу и смотрю на этот конверт как на что-то совершенно..., ну не может такого, чтобы случилось. Он помолчал. Потом осторожно сел обратно в кресло. И впервые за весь разговор выглядел не раздраженным, не занятым и не строгим. Только очень растерянным. Я тоже не понимала буквально ничего. Он уверен в своем, а я в своем.  — Николай Максимович, я не врач и спорить с врачами не стану. Но мой сын существует. Сейчас он сидит в гостинице через несколько кварталов отсюда. И я не знаю, как это объяснить. И к сожалению, мне больше ничего добавить.  — Мне тоже. — еще одна пауза. — Просто, давайте допустим, что все вот, что вы говорите, что это так. Хотя, я, если честно… Но тогда, исходя из всего, врачи ошиблись и я много лет, что?  — Если бы я могла, я бы сказала вам раньше.  — У меня нет…, я не знаю, что вам ответить. Он снова пожал плечами. Я кивнула, попрощалась и вышла. Страх перед разговором оказался пустым. Чего я боялась? Трезво оценивая ситуацию, на его месте я бы даже слушать не стала. Но, наверное, я сделала что могла.                                          *** Из кабинета Николай Максимович вышел быстро. Настолько быстро, что едва не столкнулся в коридоре с кем-то из педагогов. Машинально извинился и пошел дальше. До зала он добрался, почти не замечая дороги. Мысли возвращались к оставленному на столе конверту. К словам женщины. К невозможности происходящего. В классе уже шла работа. Девочки танцевали на середине зала под живое фортепиано. Жанна Исмаиловна сидела на длинной скамейке у зеркала и что-то отмечала в блокноте. Увидев его, она подвинулась, освобождая место рядом. — Все нормально? — негромко спросила она. Он сел, коротко кивнув старой подруге. Перед ними выполняли комбинацию с développé и переходом в arabesque. Жанна сделала очередную пометку. Они долго наблюдали за ученицами, а потом Жанна спросила: — Посмотри на Настю. В арабеске опять не собирается. Спина хорошая, данные хорошие, а координации нет. Наверное, назад придется переставлять. — Что? Жанна подняла глаза. Ее Коля выглядел не злым, не уставшим, а каким-то расстроенным. Но она знала, что бы ни было, для него всегда на первом месте был балет. Поэтому она спросила снова:  — Я говорю, Настю назад поставить? Он несколько секунд смотрел на девочек, будто не понимая, о чем речь. Потом закрыл лицо руками и тихо произнес: — У них у всех сейчас все не так. Жанна нахмурилась. Конечно ученицы делали ошибки. Спорить было не о чем. Она хотела было сказать, что-то, но он уже поднялся. — Стоп, остановитесь. Концертмейстер мгновенно убрал руки с клавиш. Девочки замерли. Николай Максимович вышел на середину зала. — Настя, что это у тебя такое? Одна из девочек заметно побледнела и шагнула вперед. — Повтори еще раз. Она выполнила движение. Красивая, статная, как хрустальная куколка, но ректор был непреклонен. Девочка совершала ошибку.  — Почему у тебя сначала нога, потом рука идет? Настя растерянно заморгала. — Еще раз. Она повторила.  — Вот. Видишь? Он сам встал рядом и показал движение. Все произошло одновременно, плавно, без лишнего усилия. — Ты видишь что? У тебя верхняя часть отстает от ног. Нога уже пришла, а руки и спина еще догоняют. Он снова повторил комбинацию. Даже спустя годы без сцены двигался он куда чище и эстетичнее большинства учениц в зале.  — Давай. Они пошли рядом. Он ткнул пальцем ей в спину.  Настя тут же стала ровной, как струна. — Нет. Шаг. — Встань на пятак. — сказал он одновременно, громко вставая на носок. — На пятак, на пятак! — Еще шаг. — Замри! — Еще шаг. — Не отставай. — Настя повторила движение еще раз. Получилось заметно лучше. — Вот. Он сразу отступил. — Теперь сама. Девочка станцевала комбинацию без него. — Наконец-то, — сказал он и направился обратно к скамейке. Сел рядом с Жанной Исмаиловной. — Давайте сначала. Очень плохо. Жанна посмотрела на него искоса, но ничего не сказала. Музыка зазвучала снова. Через несколько минут Николай Максимович резко поднялся. — Все, я пошел. Пусть исправляют. Вернувшись в кабинет, Николай Максимович первым делом попытался заняться работой. На столе лежали документы, требующие подписи, какие-то служебные письма, расписания, бумаги к ближайшим просмотрам. Все то, чем он занимался каждый день. Он сел в кресло, взял ручку и заставил себя читать. Через несколько минут стало ясно, что ничего не получается. Он дважды перечитал один и тот же лист и не смог вспомнить ни строчки из того, что только что видел. Взгляд постоянно возвращался к толстому конверту, оставленному на краю стола. Николай Максимович раздраженно откинулся на спинку кресла. Глупость какая-то. За долгие годы ему приходилось слышать самые невероятные истории. Люди приходили с претензиями, просьбами, фантазиями. Кто-то уверял, что является родственником. Кто-то рассказывал истории, больше похожие на сюжеты дешевых сериалов. Почему сейчас должно быть иначе? Он поднялся и подошел к окну. За стеклом тянулась улица Зодчего Росси. Серое мартовское небо нависало над городом тяжелым куполом. Асфальт после дождя блестел, машины медленно двигались вдоль тротуаров, куда-то спешили люди. Обычный день. Совершенно обычный. Николай Максимович уперся ладонями в подоконник и некоторое время просто смотрел вниз. В голове снова всплывал разговор. Лицо женщины. Ее дрожащий голос. То, как она стояла перед ним. Она ведь ничего не просила. Ни денег. Ни помощи. Она вообще ничего не просила. Просто оставила конверт и ушла. Именно это беспокоило больше всего. Если бы она требовала чего-то, все было бы намного проще. «Может надеется, что я поверю…?». Он медленно выдохнул и потер переносицу. — Господи... В кабинете было тихо. Только часы негромко отсчитывали секунды да кот на стуле лениво приоткрыл глаз и снова уснул. Николай Максимович обернулся. Конверт по-прежнему лежал на столе. Будто он мог исчезнуть или ему все это приснилось. Несколько секунд он смотрел на него. Потом решительно подошел, сел в кресло и взял его в руки. «Да не может этого быть». Он вскрыл конверт. Внутри оказалась стопка фотографий. Первую он вытащил почти равнодушно. И замер. Сначала ему показалось, что он ошибся. Что взгляд просто зацепился за какую-то знакомую черту. Но чем дольше он смотрел на снимок, тем сильнее чувствовал странное, почти неприятное оцепенение. На фотографии был подросток. Темноволосый. Высокий. С очень знакомым лицом. Николай Максимович медленно положил снимок на стол и взял следующий. Потом еще один. Потом еще. На одной фотографии мальчик смеялся. На другой сидел за столом с книгой. На третьей стоял на улице, засунув руки в карманы куртки. И с каждым новым снимком внутри становилось все менее спокойно. Сходство не исчезало. Наоборот. Оно становилось все более очевидным. Люди часто находят похожих друг на друга людей. Такое бывает. Но здесь совпадений оказалось слишком много. Чересчур много. Он вдруг поднялся из-за стола и снова отошел к окну. Несколько секунд стоял неподвижно. Потом вернулся обратно. Сел. Снова посмотрел на фотографии. Будто надеялся, что за это время они станут другими. Не стали. На дне конверта лежала флешка. Николай Максимович некоторое время вертел ее в пальцах. Странное чувство нарастало внутри. Еще полчаса назад вся эта история казалась невозможной. Теперь невозможным выглядело уже что-то другое. Он вставил флешку в компьютер. Экран засветился. Открылся первый видеофайл. Запись была любительской. Кто-то снимал на телефон. Камера слегка дрожала. Мальчик стоял спиной. Потом обернулся. И в этот момент Николай Максимович почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Фотография могла обмануть. Удачный ракурс. Случайное сходство. Фотошоп в конце концов. Но были какие-то мелочи, которые невозможно объяснить логикой. Например, как было объяснить то, что ребенок на фото и видео был его копией? Будто бы он рос не только в Тбилиси, но и здесь в России. Он досмотрел первое видео до конца и сразу открыл следующее. Потом еще одно. И еще. В какой-то момент он перестал искать доказательства или опровержения. Просто смотрел. Молча. Все больше хмурясь. Все чаще останавливая запись и возвращая ее назад. А потом откинулся на спинку кресла и долго сидел неподвижно, глядя в экран. Потому что впервые за весь день допустил мысль, которую до этого категорически отказывался даже рассматривать. А что, если эта женщина сказала правду? Ему не хотелось верить в правду, если она ей была. Иначе получится, что вся, абсолютно вся его жизнь была построена на одной, глупой ошибке. На упущении врачей, которым он конечно поверил и отказался от того, что наверное, хотел бы иметь. Хотел или нет он уже не помнил. Просто потому, что уже и сам верил в то, что говорил всем: «Я не хочу ответственности, мне ее хватило…».  Возможно горячая кровь, а может фото и видео, но что-то из этого его в миг очень разозлило. Он достал из конверта последнее, что там оставалось. Пробирку с волосами, с ватной палочкой и письмо. Кто-то постучал в дверь. Он громко выругался, хотя не так, чтобы кто-нибудь за дверью мог его услышать и пошел узнать в чем дело.  На пороге стояла Жанна. Николай Максимович впустил ее, но дальше приемной они не пошли. Он тут же остановил ее: — Что такое? — Помнишь, девочку, которую отпрашивали с экзамена? Ей надо было на пересдачу еще? — тихо спросила Жанна. — Ну и что? — нетерпеливо спросил он. — Мать пришла из-за того, что мы не можем принять пересдачу. Разбираться хочет… — Ну и пусть, и идет, и разбирается! — ответил ректор на удивление спокойно. Ему было все равно до тех, кто не видел границ или лез, не зная куда. — Она сейчас в зале, срывает урок и истерит… — Как она в зале? — уже возмутился он. — Кто вообще… допустил?  — Ее отвели, потому что она была записана к тебе на утро, но опоздала. Тут он вскипел окончательно. Одно наложилось  на другое. Николай Максимович пулей вылетел из кабинета. Жанна поспешила за ним.  — А меня спросить не нужно было? — прорычал он. Жанна не ответила. В зал он вошел словно туча. Хмурый, недовольный и очень, очень злой. В центре зала стояла женщина лет сорока, держа за руку свою дочь. Та, кстати смотрела в пол. Наверняка стыдилась скандала, который устроила ее мать. Остальные девочки столпились у станка. Кто то тянулся, кто-то выполнял упражнение без музыки. Учитель спорила с женщиной и просила ее выйти из зала конца урока. — Здравствуйте! — громко произнес Цискаридзе без какого либо желания общаться или хотя бы выглядеть дружелюбно. — Николай Максимович! — сразу начала женщина. — Вы что себе позволяете? Вы же здесь все такие правильные! С чего вы мою дочь не допускаете до законной пересдачи? Вы тут… — Так! Во-первых: выйдете из класса… — Пока мою дочь не допустят до экзамена…! Женщина начала раздуваться от злости, а ее кожа принимала нездоровый, фиолетовый оттенок. Ректор решил с ней не церемониться: — Вы, что хотите тут скандал устроить? — спокойно, но крайне недовольно спросил он и продолжил: — Тогда у вас ничего из этого не получится… — Вы обязаны предоставить возможность пересдать еще раз! Цискаридзе стал таким, что все замолкли. Его выражение лица изменилась, стало почти страшно находиться с ним рядом. — Вам академия предоставила все шансы! — громко заявил он. — На экзамене вы болели, хорошо! Вам перенесли, чтоб вы сдали с другим классом. Вы не явились, потому что куда то там уехали. Вам было сказано, что пропуск это сразу пересдача! Вы приезжаете на первую пересдачу только сдавать экзамен, на второй вы его опять не сдаете. Что вы еще хотите? Вас и так не отчислили. Можете осенью пересдать. Могли бы отчислить!  — Мы не куда-то там уехали! А на свадьбу к тете Маши! — Я вас поздравляю, но это не основание для пропуска. Хоть ваша, хоть Машина свадьба! Спор почти сошел на нет. Женщина выругалась, немного по угрожала и ушла. Николай Максимович тоже ушел.  К концу рабочего дня он окончательно понял, что работать больше не сможет. Бумаги так и остались лежать на столе. Он пытался читать документы, отвечал на письма, подписывал какие-то распоряжения, но мысли постоянно возвращались к конверту. Конверт уже лежал в ящике стола, вместо со всем его содержимым. И даже так нервировал его. Это противостояние: «может быть» или «такого быть не может» не давало покоя.  — Пиздец! Он сел обратно в кресло, достал телефон и позвонил своей подруге. — Привет мой дорогой! Ты еще жив? — она рассмеялась. — Привет, привет. Ну, пока еще да. Ты как? — У меня все…, знаешь, я что? Я выбираю…, мне надо выбрать и ты звонишь! Надо мне выбрать себе, я не могу решить какую оставить прическу. Сейчас же надо будет обязательно куда-нибудь уехать. Моря, горы, а! Никуша? Мы с тобой поедем в Батуми? Ты хотел ехать же! Теона была рада Никуше. Они давно не созванивались в силу работы. Последние месяцы особенно были напряженными. И теперь ей захотелось увидеть друга, а еще лучше поехать с ним куда-нибудь на море. — Ой, пока слушай не знаю… — Как не знаю? Ты мне что говорил в феврале? А кому я купальник новый взяла? — Ну, что ты? — начал ее успокаивать Цискаридзе. Хотя, по правде, успокоиться не мешало бы ему. — Поедем мы с тобой обязательно. Просто не сейчас. Я дела приведу в порядок… — Что у тебя не в порядке? — спросила она сначала не всерьез, но он промолчал. Тогда Теона слегка напугалась и выдала: — სწრაფად ილაპარაკე!*  (быстро говори)* — Ну, ты сейчас опять начинаешь? — голос друга показался ей тяжелым.  — Конечно начинаю, Никуша! — чем больше Теона возмущалась или повышала голос, тем больше был слышен грузинский акцент. — Ты говоришь, что у тебя проблемы! — Я не говорил… — спокойно поправил он подругу. — Это еще хуже, что не говоришь! — восклицала Теона.  Никуша заерзал в своем кресле. Он бы и так выложил бы ей хоть часть истории. Но оказалось это сделать немного сложнее, чем представлялось. Теона, что-то говорила. Он все слушал, а потом спросил: — Ну…, мне надо хороших врачей по генетическим вопросам… Тишина. На той стороне Теона опешила. Она не поняла правильно ли его расслышала. А если правильно? Разве можно было ей подобное говорить? Она уже придумала себе бог весть что. Из руки выпала расческа. — Никуша… — тихо позвала она. — Я щас приеду, клянусь мамой, прямо щас, если не скажешь, что происходит? — Все хорошо, ничего… — Я тебе не верю! Ничего, если, ты в больницу никогда просто сам не пойдешь! Ника!? Снова пауза. Тишина нервировала Теону. Она бросила трубку и не отвечала ему следующий час. Потом она перезвонила. Николай Максимович уже садился в Сапсан. — Я вызываю такси!  — Зайчик мой, я в Петербурге!  — Ника! Я позвоню сейчас Ильюше и мы вместе поедем ждать тебя! — Теона заговорила угрозами и более того. Она была готова выезжать. Если бы она позвонила Илье, то он бы не раздумывая поехал с ней. Тем более, что у него до сих пор были ключи от квартиры Цискаридзе. Еще с тех пор, когда он приезжал присматривать за Тяпой. — Теочка, солнце мое, давай я сейчас сяду и перезвоню? — Нет, Никуша. Либо ты мне сейчас объясняешь, либо я начинаю придумывать! — Вот этого делать точно не надо. — Уже поздно. У меня уже три версии. — Господи..., пять минут! Я перезвоню! — Если не отвечу, значит меня инфаркт хватил!