Sex, Money, Feelings, Die

Жёсткий, плотный канат напоминал упитанную змею и ложился в руки тяжёлым грузом. Холодный блеск гильотины, возвышающейся над тёмной пропастью, сверкал, словно самая яркая звезда в небе. Здесь, на высоте, не было места холодному песку, который мог придать хоть каплю заземлённости на прошлой игре. Только воспоминаниям о вчерашней ночи нашёлся уголок — колкий, неправильный и тесный, но до содранных ладоней необходимый. По другую сторону каната, напополам разделённого стальным лезвием, почти зеркально отражались такие же нервные, возбуждённые игроки. Беспокойный шорох зелёных курток доносился отовсюду — Кихун слышал его напротив, снизу и за спиной. Совершенно неслучайно оказалось, что именно позади концентрировалась вся сила команды, которую ему предстояло вести за собой. Кихун брал на себя ответственность выбирать людей не с гордо поднятой головой и уж точно не с пафосом генерала, руководившего взводами. Только напоминая себе, что ради спасения жизни ему необходимо подойти первым, Кихун заставлял себя двигаться. Но когда неуверенный шаг подступался к очередному игроку, язык тут же издевательски костенел: Кихун ещё не до конца умел превращать драгоценную информацию в инструмент. Лишь руководствуясь чужим голосом в голове и каким-то своим, внутренним чувством, мозг, ужасаясь, начинал делить людей на «пригодных» и «непригодных», сколь бы по-зверски это не звучало, предлагая одним надёжную безопасность, а другим молчаливую, почти гарантированную смерть. В результате команда четыреста пятьдесят шестого держалась на разных, но прочно скреплённых жаждой жизни союзниках — таких же одноразовых, как и маски его мучителя, но необходимых, как сама победа. Девять суровых, пропахших потом человек были сразу наделены Кихуном теми же подсказками, которыми обладал он сам, и преимущество одного постепенно перетекло в общее. Сделал ли это Кихун, чтобы облегчить собственную ношу? Дрогнувшие пальцы с трудом ослабили хватку на грубом волокне, выдавая его с головой. Даже если ответ слишком явно проступал на периферии, он уже не вносил сути. Когда небольшая группка с остатками сдержанного скепсиса впитывала в себя шёпот Кихуна, за её пределы не вырывалось ни слова. Взлохмаченный, слегка дёрганый игрок будто с особым вниманием заботился о том, чтобы его «хитростей, вынесенных из армии», не коснулись посторонние уши. Он словно боялся: если об этом узнают все, что-то неумолимо выскользнет из рук, посыплется, как карточный домик — и в тот же момент от него отвернётся сама жизнь, а смерть, мучительно долго закрывавшая глаза, примется за беззащитную спину незамедлительно. ​Пустые глаза, мелькнувшие в прорезях маски, гневно сверкнут разочарованием. Их связь будет расторгнута. Кихуна выбросят на волю, от которой он постепенно начинал отвыкать. «Последним поставьте кого-то надёжного». — В конце будете...вы, молодой человек. — голова болванчиком кивнула в сторону крепкого, но рассудительного парня с тихим огнём в глазах. Кихун уже видел его прежде в общежитии. — Там нужен надёжный игрок. Юноша согласился сразу. «Дальше — остальные. Если один стоит с правой стороны от каната, то следующий — слева». — Стоять будем так: один — с правой стороны, другой — с левой. Руки не удержались от привычной, заземляющей жестикуляции. Как самопровозглашённый лидер, он был обязан разъяснить всё, и потому не ленился чертить в воздухе линии, фигуры, и изворачиваться всем своим долговязым телом так, чтобы наглядно показать их предстоящие позиции. Никто не спорил, и Кихун беззлобно усмехнулся про себя. Из их глаз постепенно испарялось сомнение, вот только что именно послужило тому виной, он решительно не хотел знать. Факт оставался таковым: команда верила его словам и даже не пыталась возражать. Настолько сильно пугала их неизвестность, что вверять судьбу в руки бледного, неловкого неудачника, на прошлом испытании переигравшего смерть быстрее всех, теперь не казалось им таким уж и бредом. «Ступни ставьте параллельно канату». Кихун ограничился сугубо тем, что получил от тайного информатора, и больше не произнёс ни слова, одёргивая желание поделиться собственными догадками. Только перед выходом из лифта его хватило на неловкую, но искреннюю поддержку — большее показалось рискованным. Как только десятку вывели на платформу, у Кихуна перехватило дух от масштабов и безумия того, чьим именно умом были порождены эти соревнования. Не теряя времени, он поставил команду согласно чужим инструкциям, перепроверяя всё по нескольку раз. Игрок всё ещё не мог доверять холодному, высокомерному уроду всецело, и сомневался, что сможет когда-либо. Но всякий раз, когда в звенящую тишину удушливой спальни вонзалось колкое: «Хотите что-то уточнить?», этот невыносимый мужчина почти со злостью доказывал, что сомнения игрока здесь долго не протянут. Каждое будут выскабливать самыми острыми фразами, пока от них не останется и мысли. Кихун, постыдно поддаваясь этой «открытости», правда хотел спрашивать как можно больше, пользуясь дозволенным, но откровенно не понимал, что можно добавить. Всё было объяснено с настолько пугающей точностью и вниманием к деталям, что игрока бросало в дрожь: человек вроде него не мог знать таких тонкостей, просто пересматривая записи чужих побед. Как бы то ни было, теперь претендовали не только на его тело — пытались завладеть его податливым, слепым доверием. А это злило сильнее любой боли. «Канат пропустите под мышкой». И вот, они уже стоят на площадке, тугая верёвка зажата между телами, а все мысли только об одном — последние приготовления завершены. Скоро жизнь в очередной раз разделится на до и после. Ядовитая мысль возникла вполне ожидаемо. Если умереть здесь ему и суждено, то, отправляясь в пропасть, Кихун без зазрений совести возложит всю вину на одного-единственного ответчика, задолжавшего его прежнюю жизнь — вдали от смятой постели и кровавых кошмаров. Вдали от него. Теперь, когда на горизонте маячила победа, им предстояло выиграть, не говоря о ней ни слова: любой крик или команда — стоящие по ту сторону мигом раскусят заготовленную тактику. Только короткие фразы, не несущие в себе истинного смысла. «Вам больно?» И больше ничего. Увесистая железная цепь, соединявшая канат с руками участников, на концах закреплялась толстыми оковами, отрезая возможность вырваться. Это была жестокая условность игры — выводящая на другой уровень, и потому необходимая. Но прицепи Кихуна теми же кандалами к любому месту одинокой спальни — в залитой полумраком коробке не дрогнула бы и тень. Губы бесшумно разомкнулись, ловя последние глотки ещё не всколыхнувшегося воздуха. Рука солдата взметнулась вверх. Пистолетный выстрел разорвал пространство. И всё буквально сорвалось. Кихуна подхватило адреналиновой волной, накатившей с двух сторон. Этот миг являл собою чистую злость, столкнувшую ранее не желавших друг другу смерти людей лицом к лицу. Кто-то всё ещё был обязан разбиться лишь потому, что не знал настоящего механизма? Как же глупо и отвратительно это звучало. Кихун злился на место, которое сотворяет такие вещи с любым, кто посмел оказаться слабее. И никогда не простил бы ему гор безликих трупов, через которые тот позволял перешагивать, с упованием придерживая под руку. Даже если сам позволил вложить ладонь. В эти накалённые до предела минуты Кихун был обязан доверять едва знакомым «попутчикам» так же, как себе. Проблемой стало то, что и на себя он положиться больше не мог — сзади уже любезно встрепенулись фантомные обьятья, готовые подхватить, но взамен требующие его родную, давно прижившуюся частичку себе — знак честной платы. ​«Первые десять секунд просто удерживайте верёвку. Вы должны почти лечь на спину. Используйте вес всего тела, а не только силу рук». ​Предложения раздробились в скипевшей голове на несколько неразличимых кусков, едва складываемых в цельную картину. Суть ускользала вместе с контролем почти безвозвратно. Если не ухватится сейчас — не выберется никогда. Кихун выгнулся назад. ​Их единый, собранный впопыхах механизм в условиях борьбы сработал незамедлительно: вся команда синхронно, едва не падая на спины, повалилась вслед за ним. Канат сдирал кожу с ладоней, и для Кихуна это стало не чем иным, как подтверждением того, что он смог устоять. Выжить, вопреки всему. Всё ещё живой — всё ещё может бороться. Из глубины донеслось эхо: «Случайность». Но он ничего не слышал. Пока сзади все замирали в напряжённом ожидании, напротив что-то ломалось. Медленно, сопротивляясь до конца. Тщетно. «Этот манёвр приведёт противников в оцепенение. Как только они замешкаются — тяните изо всех сил». И они тянули так яростно, что сквозь сомкнутые зубы сочилась слюна. Кихун едва удержал себя от вскрика. Вся его сила, вся первобытность горела здесь, под железной хваткой обескровленных пальцев, пока он позволял подавленному звуку случиться где-то далеко в мыслях. Игрок выпускал всю накопившуюся ярость прямо в лицо холёному богачу и не верил, что по доброй воле переспит с ним этой же ночью. ​Всё закончилось так быстро, словно не начиналось и вовсе. ​Сверкнула гильотина. Очередной десяток боровшихся за существование людей лишился этой возможности по щелчку пальца. Их сурово отрезали от жизни, продолжающей свой ритм по ту сторону каната. Крики унеслись вслед за падающими телами. ​Кихун зажмурился, с запозданием отворачивая голову. Команда бросилась на него с благодарностями сразу, как только избавилась от наручников. Даже те, кто держались особняками не смогли сдержать сухого хлопка по плечу. В этот миг никто не стыдился признать — перед лицом смерти все равны. ​Теперь Кихун так не считал. Будучи лежа там, на затоптанной платформе, и тщетно пытаясь выровнять дыхание, он больше всего на свете хотел лишь одного — смыть зловонную грязь, отчего-то сочившуюся изнутри. И ничего больше.

***

Ещё никогда прежде свет не давил на виски так сильно. ​Виной тому была головная боль или приевшийся траурный блеск массивных люстр — Кихун решительно не знал, поэтому с радостью списал бы на оба. ​Рассеянный стук измазанных кед отмерил пространство тремя большими, переваливающимися шагами и стих в метре от двери спальни. ​Прошло три дня. Осталось — столько же. ​А он даже не заметил, как подступился к экватору их удушающего «сотрудничества». Но метр за метром, день за днём, игра за игрой — и больше не будет встреч, так пугающе резонирующих с его обычной, и без того дерьмовой жизнью. ​Всему придёт конец, стоит только перетерпеть. Потому что ему обещали слишком много. Потому что, ведясь на это, он слишком быстро согласился. Потому что такие союзы разрываются сразу, стоит плате случиться. ​За лакированным металлом сгущался шум. Непривычный. Инородный. Кихун прислушался. Без сомнений, так шумела вода. К тому же, брызги не просто падали скудной струёй — они обрушались ливнем. Если собственные уши его не обманывали, то могло ли это значить... — Раздевайтесь и проходите в душ. Вода уже настроена, — донеслось из-за угла гостиной. Кресло сегодня пустовало. Обладатель голоса даже не вышел навстречу, предпочитая компанию барной стойки и терпкого алкоголя. Инхо не нужно было видеть игрока, чтобы понять, каким разбитым он пришёл к его спальне. Всё стало ясно ещё на экране. От прозвучавших слов Кихун судорожно выдохнул. Даже не подумав послушаться, перегруженный мозг отщёлкнул тумблер. Неназванное чувство повело игрока прочь от глухой двери — он сделал импульсивное движение вперёд, нагло нарушая приказ. Потом ещё. И ещё одно. Из-за рифлёной стены выглянула сальная, взъерошенная макушка. Когда Кихун показался полностью, можно было подумать, что он случайно ошибся дверью. Инхо стоял расслабленно: одной рукой опираясь на столешницу, другой лениво вертя в длинных пальцах полюбившийся напиток. Его острый прищур затапливался тихим контролем и удушающим спокойствием — он снова, не мигая, смотрел в пустоту, слушая мерный стук льда о гранёные стенки. Тонкая тёмная рубашка была закатана в рукавах, верхнюю пуговицу услужливо расстегнули. Строгие брюки плотно обтягивали бёдра, упирающиеся в край стола. Под искусственным светом его лицо казалось высеченным из самой чёрной слюды. Кихун почти варварски пачкал этот монолитный образ невозмутимости одним своим присутствием, но так мог считать кто угодно, и никогда — он сам. Вопреки ожиданиям, стойкость игрока дрогнула лишь на секунду, когда на изломанную усталостью фигуру наконец обратили внимание. Впервые они смотрели друг на друга не как ведущий и ведомый, ведь у Кихуна получилось то, за что Фронтмен не додумался бы и взяться — затронуть территорию простой человечности. Вглубь гостиной игрока тянули тупой интерес и упрямство, плевавшие на абсурдные требования. Кихуна не волновало, где в этом месте заканчиваются его права и начинаются чужие. Именно поэтому, когда он хотел увидеть — он видел, а не пытался прикрываться сухими указами. Но дерзость не всегда играет на одной стороне. Уловив немой вопрос, скользнувший в изломе чужих бровей, Кихун растерянно блеснул карими глазами. Они словно не понимали, отчего им так требовательно понадобилось встретиться с чужими. Ноги замерли на полпути, споткнувшись о собственную решимость, хотя не жалели ни об одном шаге. Кихун коротко провёл языком по губам в попытке увести на них всю сосредоточенность взгляда напротив. Было стыдно признавать, что это сработало. — Дверь ванной — в спальне. Слева от кровати, — стакан приблизился к лицу и скрыл за стеклом довольную ухмылку. Никто не требовал пояснения — Кихун не был дураком, а Инхо не планировал выставлять его таковым. Он просто перенял инициативу, подогревая её к следующему моменту. Совсем не потому, что выходка его удивила. Содержимое исчезло одним спешным глотком. Кихун проглотил бесполезные разъяснения как что-то неважное. Бо́льших усилий ему стоило удержать взгляд: не враждебный, и потому давящий сильнее своей настойчивостью, остро граничащей с непринуждённостью. На него никогда не смотрели... так. Он правда хотел думать, что это первый и последний раз. Выцепив момент, игрок увёл взгляд и проморгался. Незнакомец отмер не сразу: в его поведении проступила очередная трещина, кроша привычную сдержанность всё мельче. Пальцы крепче обхватили стакан, застывая с ним в воздухе. Стоило ли ему вообще обдумывать случившееся? Инхо с лёгкостью смог бы описать чувства в глазах напротив, вот только послевкусие после них не поддавалось никакому объяснению. Их крохотная борьба иссякла, что в любой другой ситуации могло быть и к лучшему. Но не тогда, когда впереди что-то намного большее. Кихуну снова придётся унижаться за возможность дышать следующим днём. Инхо не придётся думать о завтра хотя бы час. Сегодня каждый по-своему отдаст себя в руки другого. ​Развернуться и уйти сейчас было необходимостью, после которой хотя бы один смог вздохнуть с облегчением. Кихун уже доказал всё, что хотел — вернуться к двери ему не составило труда. Подкрепляемый этой мыслью, игрок скрылся из виду: сначала за углом, а потом и за тёмной дверью, оставляя её приоткрытой. Словно и не было того беззубого бунта, после которого под душ захотелось броситься ещё быстрее. Внутри спальни было чуть теплее обычного, вот только совсем не из-за этого резинка штанов измученно поползла вниз. Кихун раздевался почти на ходу, сдирая с себя шкуру трёхкратного победителя и ужасы сегодняшних поражений. Ладони по-прежнему горели, а в засохшие ранки забилась грязь. Кожа зудела, просила об уходе, но про неё даже не вспомнили. Кихун вскинул голову, путаясь в форме. ​Комната напротив почти сразу забрала всё внимание: в ней приглашающе горел рассеянный, тёплый свет. С его ракурса можно было увидеть только прямоугольную раковину, врезанную в чёрный мрамор, и слегка запотевшее зеркало над ней — большой круг в раме из матового золота, без единого развода на стекле. Рядом замерло бра, чётко отражаясь в полированной поверхности столешницы. Это не подкупало — дороговизна для Кихуна с трудом могла стать средством привлечения. Если он и должен был распахнуть рот, то только из-за водяного пара, соблазнительно ползущего по стенам. Закончив раздеваться, игрок подцепил ногой скомканную гору одежды. Недолго думая, Кихун сгрёб её в охапку и наконец перешагнул порог ванной. ​Он почти присвистнул. ​С точной деловитостью своего хозяина на Кихуна смотрела душевая кабина. Прозрачная коробка занимала всю ширину комнаты, а изнутри изобиловала полками разных размеров. На каждой стояли флаконы — однотонные, без названия, с крышками или дозаторами. Посередине гладкой поверхности стены выступал круглый смеситель, его рукоять была слегка уведена в сторону. Из угловатой лейки под потолком хлестала вода, создавая плотный, горячий занавес. Последний штрих — левая дверца, отодвинутая слишком зазывающе, чтобы её не заметить. ​И золото. Всё здесь пестрило им почти на грани: ручки, кран, держатели для полотенец — даже петли кабины могли похвастаться вычурной окраской. Единственной по-настоящему красивой деталью интерьера могла по праву считаться невероятная облицовка стен. Длинные золотисто-белые прожилки — где-то большие, где-то совсем незаметные — были будто вшиты в каменное полотно хаотичными ломаными линиями. Внутри этих капилляров застыла сама роскошь. ​В квартире Кихуна ванна была размером с лифт, на котором он сюда поднимался. ​Замыленный взгляд игрока приметил пустой угол, куда спустя пару секунд он без раздумий швырнул пыльную форму. Ещё хуже ей уже просто не сделаешь. Кихун не знал, когда к нему придут, и придут ли вообще, но понимал наверняка: всё не могло получиться настолько просто. Если этот урод любит совмещать приятное с полезным — чистым его отсюда не выпустят. Но пока у Кихуна ещё есть немного украденного времени, тратить его впустую он точно не станет. ​Шагнув под палящие струи, игрок почти физически почувствовал, как в спину вонзаются тысячи мелких иголок. Он и не думал жаловаться — какой бы температуры ни была вода, если ей удавалось смыть въевшееся отвращение, всё можно было стерпеть. Спустя пару долгих минут блаженного исступления Кихун понемногу приходил в себя. Он заставил себя вспомнить, где и с кем находится, чтобы собраться. Первым делом отрегулировал воду, что не составило особого труда — видал механизмы и похитрее. Затем Кихун взялся за изучение содержимого полок и тысячу раз успел пожалеть, что ввязался в это: бессовестная шеренга пластиковых флаконов, одинаковых подчистую, не внушала никакого доверия. Взяв первый попавшийся тюбик и выдавив немного на ладонь, он попробовал вспенить содержимое. Каково было его удивление, когда не появилось даже жалких пузырей. Субстанция совершенно не пахла, а смывалась так вообще с трудом. ​Чертыхаясь, Кихун кое-как избавился от мерзкой слизи, облепившей руки, списав всё на банальную просрочку, но попыток не бросил. Наугад взял второй флакон, откинул крышку, и в ноздри сразу ударил резкий ментоловый запах​​. Ограничился парой капель, и не прогадал — из тюбика полезла зубная паста. Пробовать дальше Кихун не стал — одной воды ему было вполне достаточно. Он встал под тёплые струи, откинул голову назад и едва не замычал от наслаждения. Пальцы зарывались в волосы, массировали пряди, прочищали уши. Ладони проходились по одному участку кожи раз за разом, почти натирали, справляясь не хуже мочалки. Прозрачные двери кабины были закрыты вплотную, поэтому уже совсем скоро стёкла покрылись молочной пеленой. Чувствуя себя более чем спокойно, Кихун позволил глазам ненадолго закрыться. Всего на минуту, потому что большее казалось опасной наглостью. ​Именно тогда снаружи как назло что-то щёлкнуло. Даже при всём желании Кихуну было бы глупо списывать этот звук на случайность. ​Он нехотя повернул голову к перегородке, пытаясь унять дрогнувшее сердце. Тело подобралось настолько незаметно, что реакция больше походила на слепой рефлекс, выработанный в условиях постоянного стресса. Кихун соглашался с этим не без скрежета зубов. ​Тёмное пятно разлилось на мутном стекле — оно не спеша разрасталось и покачивалось, каждым своим движением выплёвывая издёвку. ​К кабине подошли настолько близко, что Кихун почти слышал чужое дыхание и, казалось, видел эти невыносимые, ледяные глаза сквозь шаткую преграду. С тихим скрипом дверь отьехала в сторону, и на пороге показался Инхо. ​На нём уже не было одежды — костюм аккуратно лежал на стуле в спальне. Он не стал ничего говорить, желая только смотреть. Смотреть на растерявшего напускную спесь Кихуна, на его готовую прижаться к стене спину, на вытянутое мокрое лицо. ​На то, как он пообещал себе не поддаваться, но расслабился сразу, стоило первой влаге коснуться тела. Кихун отпрянул назад, настороженно вцепившись в застывшую фигуру колким взглядом. В принятой позе он походил на взъерошенного кота, которому помешали умываться. Инхо задушил это разрастающееся напряжение одним движением — стоило ему скользнуть внутрь кабины и встать прямо позади Кихуна, как стрелять молниями стало уже не в кого. Игрок задержал дыхание — или воздух в легких внезапно закончился сам, вытесненный чужим присутствием; дышать резко стало просто нечем. Дверь захлопнулась, закрывая его наедине с самым непредсказуемым человеком, которого он когда-либо знал. Инхо, как настоящий хозяин всего, чего здесь могла коснуться его рука, чувствовал себя намного спокойнее. Он перенастроил воду под себя, подняв температуру на несколько градусов, успевая попутно наблюдать за Кихуном, который переминался с ноги на ногу от сжигающего стыда. Игрок не пытался оборачиваться назад, но и терпеть горячий ливень становилось всё сложнее. Инхо без предупреждения положил ладонь на правое бедро Кихуна, скользя пальцами по распаренной коже. Потянувшись к полкам, он едва заметно отодвинул Игрока в сторону, нарочно сжав острую кость сильнее — жест совершенно ненужный, но Инхо ни за что бы не упустил возможности ухватиться лишний раз. Горячая вода залила его уложенные волосы, мгновенно сделав их темнее. Но даже тогда их цвет не смог бы сравниться с иссиня-чёрными, угольными прядями Кихуна. Даже без дорогого ухода они оставались по-своему манящими. Грудь прижалась к натянутой как струна спине. Внизу оставались считанные сантиметры, отделяющие Инхо от необдуманной вольности. Кихун задушенно всхлипнул, потому что выносить чужую перемену, ощущая её на себе, оказалось невозможным. Дыхание возле уха казалось намного жарче, чем разогретая до предела вода. Это было невыносимо. Рука плавным движением выудила из ровного ряда один конкретный флакон. Даже с такого расстояния на крышке был отчётливо виден подтёк — признак того, что кто-то очень небрежно его открывал. Инхо поднёс тюбик ближе. Ведомый интересом, Кихун повернулся полубоком. Потому что он узнал тот самый «новороченный шампунь для богатых». Потому что до него начинало доходить. Непроницаемое, обычно монотонное выражение лица незнакомца исказилось в лукавой улыбке. Он смотрел на лубрикант, не поднимая глаз, но Кихуну хватило и этой мимолётной эмоции, чтобы рот судорожно приоткрылся, а и без того пунцовые от жара щёки залило волной возмущения. — Я не открывал, — просочилось сквозь шум воды. Для Инхо этот лепет показался самым занимательным признанием. Кихун даже не посмотрел ему в глаза, упрямо уставившись на тюбик силиконовой смазки, и не пытался скользнуть взглядом по чужой наготе. Инхо было достаточно и этого, поэтому он заставил Кихуна думать, что верит ему, сделав вид, что ничего не произошло. Смятение игрока не сошло на нет — даже в такой интимной, абсурдной ситуации он яро пытался доказать, что никогда бы не стал заниматься тем, в чём его без сомений пытались уличить. На законное место вернулось дежурное выражение — Инхо не хотел надолго терять контроль, под которым Кихун так боялся прогнуться. Одной рукой он обхватил игрока поперёк талии, подталкивая к каменной стене, другой прикоснулся облитыми в стойкой субстанции пальцами к тугому входу. Это в миг заставило Кихуна поперхнуться своей правотой и не вспоминать о ней ещё очень долго. Мокрые мышцы испуганно сжались, но расслабились почти сразу. Кихун хотел закончить этот кошмар как можно быстрее, и каждая клеточка тела подчинилась этому желанию. Инхо почти навалился всем своим скользким телом на его такую же гладкую спину. Они укрылись от палящих струй в холодном углу, что представлялось настоящим спасением для чувствительной кожи Кихуна. И всё это — лишь до момента, пока Инхо не наскучит. А приедалось ему довольно быстро. Уловив то, как Кихун прижимается к прохладной стене, пытаясь уйти от прикосновений, Инхо начал медленно двигать фалангой изнутри. В отличие от игрока, по его пояснице продолжал хлестать горячий водопад, но это только распаляло. Подгоняемый каким-то неукротимым ощущением, он довольно быстро добавил второй палец, чем вызвал реакцию, которой добивался не первый день — Кихун застонал. Не закричал и не зашипел, и пусть всё так же от дискомфорта, но застонал. ​Инхо предпочёл не замедляться, притворяясь, что не слышал, чтобы позволить Кихуну сохранить свой постыдный секрет. Хотя бы этот. Хотя бы на эту ночь. ​Когда пальцы свободно раздвигались внутри, а Кихун слишком тихо принимал каждое движение, его тут же развернули. ​Оба оказались вовлечены в самый эпицентр удушающего ливня. На стёклах уже густой туман, а Кихун давно не пытается вырваться за его пределы. Игрок всё ещё знал, что случится дальше, но ещё лучше помнил, ради кого он погружается в этот омут с головой. Он растерянно раскидывает руки, когда его подхватывают под бёдра и упирают спиной в стеклянную дверь. Ноги сами собой обхватили чужую поясницу, пока ладони судорожно искали опору возле любезно подставленных плеч. Инхо позволил игроку устроиться так, как тот захочет, с трудом удерживая его на весу одной рукой, пока другой направлял себя внутрь. ​Когда жаркая теснота оплела налившийся член, Инхо шумно выдохнул, уткнувшись нахмуренным лбом в стекло кабины — совсем рядом с головой Кихуна, который уже накрепко вцепился в его плечи. Оставив короткий, смазанный поцелуй в изгибе шеи, Инхо поднял лицо выше. ​Кихун почти растекался по стеклу. Его глаза заливала беспокойная вода, а он даже не мог открыть губ, задыхаясь от вскипевшего пара в панически сжимающихся лёгких. Если бы Кихун мог, он, кажется, свободно слился бы в одну большую каплю — такую же солёную, как слеза, и настолько же ослепительную, как утренняя роса. Но пока он мог только безвозвратно тонуть. Инхо сокрушался в него изголодавшимися толчками, пока жестокий, плотный поток сокрушался на них сверху. Это не было похоже на прошлые разы. Теперь, если Кихуна прокатывало по стеклу — он ощущал настоящую волну. Над головой не было потолка, а закрывать глаза приходилось лишь для того, чтобы их не затопило. Его мучала жажда, и он мог открыть рот в любой момент, чтобы лава сожгла горло изнутри. Всё было не так, но он даже не понимал, что это значит. Одно было ясно точно — пока это помогало отвлечься, вода здесь главным врагом точно не считалась. ​Инхо до синяков мял ягодицы Кихуна в своих дрожащих пальцах и представлял, как до одури сумасшедше они выглядят там — припечатанными по ту сторону прозрачной поверхности. Он не хотел выпускать его из удушающего кокона надолго, но перенасыщение требовало выплеска. Чего-то другого. Необходимого. Выводящего на новый уровень. Кихуна медленно опускают на шаткие ноги, придерживая за талию на случай, если тот вдруг захочет рухнуть. Он даже не успевает отдышаться, когда испачканные в лубриканте руки разворачивают его грудью к стеклу. Кихун беззащитно прижимается к гладкой поверхности, впитывая её почти иссякшую прохладу. Инхо входит спешно, загоняя себя до предела и тут же хватая игрока за плечо, заземляя его боль этим цепким, фиксирующим прикосновением. Даже если Кихун и вскрикнул, его сразу заглушила вода, но сейчас он даже не мог понять, какую унизительную позу ему придали, поэтому об осмыслении ощущений не могло быть и речи. Между его ног вклинились чужие, рядом со щекой упёрлась чужая широкая ладонь, чужое тепло разливалось внутри него и обжигало сильнее любого кипятка. Возможно, Кихуну только казалось, будто со лба с особой методичностью убирали его мокрые пряди. ​Инхо больше не мог контролировать сползающего по стеклу игрока, потому что сам был на исходе. От духоты звенела голова, и всё, чего ему хотелось — придать этому безумию такого накала, чтобы завершение стало оглушающим. Он не задумывался ни на минуту, потому что иначе всё было бы скучно и слишком легко. Вбившись в Кихуна вплотную, Инхо кончил с глухим, сорванным стоном и проговорил куда-то за пределы сокрушённой коробки: ​— Меня зовут Инхо. И впервые не смог понять, добился ли нужного эффекта. Кихун не повёл и бровью, потому что все мышцы казались окаменевшими. Только напрасно Инхо надеялся, что какая-то мелочь будет способна его оглушить. И если шум воды показался ему союзником — он слишком сильно себе доверял. Процесс уже запустился. Нейроны бережно передавали эту драгоценную крупицу информации между собой. Если бы Кихун не чувствовал себя грязью, размазанной по телу, он бы осознал, каким преимуществом она его наделила. Сказанное набатом стучало в висках, прочно завязываясь запоминанием где-то на подкорке мозга. У его тайного незнакомца появилось имя, и Кихун мог свободно подвязать к нему ниточки, чтобы дёргать за них из тени. ​Он позволит Инхо обмануться, чтобы заставить его поверить, словно ничего не произошло. ​И для этого не нужно было знать настоящего механизма. Словно почувствовав, как над Кихуном сгустилась тень обременяющего, но ценного понимания, Инхо отпрянул. Будто на мокрый пол кинули оголённый кабель, его ударило током осознания глупости, которую он посмел натворить. С трудом нащупав рукоять смесителя, Инхо дёрнул его вниз с неожиданной злостью, выдирая назойливый поток воды из их искалеченного уединения. Что-то переменилось, но Кихун был просто не способен уловить эти изменения сразу. Всё такой же сдержанный, но теперь холоднее обычного, Инхо быстро ополоснулся, перед этим молча протянув Кихуну флакон со средством для душа. Мылись, конечно, в полной тишине. Из кабины он вышел первым, обдав игрока резким сквозняком, гулявшим снаружи. Сделал всё именно так, как поступил бы раненый зверь — бросился прочь, тщетно пытаясь замести следы. Что оставалось делать жертве? ​ Без сомнений, Кихуна растормошило внезапное чужое заявление, но не настолько, чтобы веки могли бодро держаться открытыми. Едва не поскользнувшись, он наконец вывалился из стеклянного склепа. Голова больше не раскалывалась, по всему телу разливалась томная нега. Это было бы прекрасно в любой ситуации, но не сейчас. ​Взгляд ухватился за чистое махровое полотенце, принесённое уже после прихода игрока. Для него это была всего лишь новая, извращённая вариация злосчастных салфеток. Не думая об этом слишком много, Кихун насухо вытерся. Не хватало того, чтобы пыль с формы прилипла к чистому, мокрому телу. Натянув форму с каким-то усиленным, непривычным ранее отвращением, он попадает в спальню. И с этого момента всё медленно начинает идти не по сценарию. Потому что выбрали другую сцену, роли перепутали, а актёров внезапно подменили. Инхо сидел у изголовья кровати. Его поза была намного сдержаннее обычного. Кихун не мог заявлять об этом с абсолютной твёрдостью, но всё же наблюдал за ним не одну ночь, чтобы сейчас как минимум насторожиться. Виски в стакане потерял янтарное свечение, потому что весь свет в спальне был потушен. Даже чёрный халат в этой могильной темноте казался не чем иным, как тем самым мрачным плащом. Словно фигурная маска вернулась на место в самый неожиданный момент. Кихуна снова заставили чувствовать себя не в своей тарелке. Вот только на этот раз он если и мог уйти, то совершенно ни с чем. Вытягивать информацию силой игрок не собирался — не в том положении находился. Оставалось глупо мяться в стороне и надеяться, что до него всё же снизойдут. Он даже не заметил отсутствия планшета. ​Челюсть Инхо ходила ходуном, будто перемалывала зубами особенно трудные слова. Света из приоткрытой двери ванной хватало, чтобы заметить, как его потемневшие глаза снова смотрят в никуда. Ему не составляло труда озвучить придуманную заранее фразу и получить на неё любую реакцию — дело было совершенно в другом. Но раз уж пришла его очередь выполнять свою часть сделки, Кихун мог не беспокоиться. ​— Информации по игре не будет. ​У Кихуна упало сердце. Тем временем Инхо сделал громкий, добивающий глоток. — Что... это значит? — игрок почувствовал, как раскалённый кипяток, бушевавший за хрупкими дверями душевой кабины, наполняет его жаром с удвоенной силой. Ему хотелось закричать от невозмутимости чужого тона, который так небрежно обьявил Кихуну о том, что его выбрасывают. Потаскали пару дней по постели, кидаясь в рожу салфетками, и затащили в душ. Не стесняясь, натягивали как резиновую куклу, лапая за всё, что под руку попадётся. Сделали его белой вороной среди ни в чём не повинных людей, заставляя смотреть, как они дохнут пачками. Шантажировали его дочерью, в конце концов! Если за словами этого ублюдка кроется детская обида, он без угрызений совести разобьёт ему голову. В коридоре раздался писк — уже привычное Кихуну оповещение. — Вас ждут. Ноги игрока приросли к месту, на котором он беззвучно трясся от злости добрую минуту. Кихун не хотел уходить без ответов. Он хотел хотя бы чёртовой справедливости перед тем, как пойдёт на смерть с гордо поднятой головой. А Инхо всё ещё не понимал, когда в его планы стало входить раскрытие имени, даже если его с трудом можно было расслышать. Значит, это могло говорить лишь об одном: встречи начали давать плоды. Ядовитые или нет — разница была неоднозначной. И пока озлобленный Кихун не ушёл прочь, подумывая, как бы отобрать у солдата автомат и пристрелить Инхо на месте, Фронтмен мог раскрыть полную суть своих резких слов: — Просто доверьтесь мне, господин Сон. Кихун даже не повернулся. Если ему предстояло довериться врагу — он никогда не станет прежним. Дверь захлопнулась хлёстким ударом.