Chicago sunrise

Жизнь его — музыка. Музыка джаза. Джаза тягучего, в нежности своей как прохладная речка переливающегося и изредка, быть может, моментами монотонного, но, несмотря на это, все равно ритмом бодрящего, как кружка заваренного из свежемолотых крупных зерен Колумбийской арабики кофе, от вкуса которого каждое утро приятной томной негой кружится его голова, пока восседает он величественно на веранде своего роскошного особняка и встречает робко пробивающийся сквозь ветви деревьев золотистый рассвет. И рассвет улыбки его другим людям — эдем. Да что там улыбка, пожалуй, стоит сказать, он весь словно сада божьего сын: отделан по последней моде, скроен из лучших лекал. Высок, атлетично сложен, широк в плечах и груди, слегка подкачан и в меру аристократичен на лицо. Мягкая, слегка покрытая веснушками кожа имеет тот сложный в своей красоте теплый оттенок, который идеально подчеркивает натуральный блонд пушистых бровей, игривых коротких усов с голливудской бородой и роскошность золота пышно зачесанных волос, при этом не контрастируя, а создавая идеальную гармонию цвета, на фоне которой с особой изящностью и тонкостью выделяются два небесно-голубых глаза и излом слегка пухлых персиковых губ, обрамляющих белоснежную улыбку. Так посмотришь и невольно подумаешь: Господь, если тот, конечно, существует, явно постарался на славу и, видно, сам лично вытесал это тело из чистейшего мрамора, довел до абсолютного совершенства каждую мышцу, отшлифовал каждый упругий завиток золотистой гривы волос и отпустил в мир с той гордостью, с какой самый искусный скульптор смотрит на свое самое лучшее творение, которое обязательно покорит мировые сердца. И он покорил. Это было несложно. Он любил власть, а власть любила его. И тандем этот стоял на трех столпах аксиом, где один пункт лишь сильнее подкреплялся другим. Ясный церулиум проницательных глаз под острой дугой соболиных бровей, ослепительный лоск виниров, всегда с тактичной заботливостью интересующийся подробностями жизни пробирающий до костей низкий медовый голос,  обдающие легким теплом широкие, щедрые жесты сплеча и, как вишня на торте, шлейф дымчатых нот тяжёлого удового парфюма, что в сочетании с бархатом естественного запаха тела, раскрывался в пьянящую симфонию, образовывая со всем остальным в совершенстве своем смертоносный коктейль, забивающий в крышку оппонентского гроба последний, самый ржавый и точно отравленный гвоздь. Будучи выверенно раскроенным по лекалам золотого сечения именно из тех сладких черт, на которые люди в своем мерзком большинстве особенно падки, он был, вероятно, соткан из драгоценных шелковых нитей, и такими же нитями плел и свои паутины, заманивая разнеженных его обществом людей в свою пасть и, не жуя, проглатывал и их кошельки, и их самих.  Ах, кружится голова! Кружится, обкружится да закружится от мелькающих красных огней трафика оживленной дороги, сменяющихся шустро взлетающими в танце пышными подолами таких же ало-красных платьев десятка светских львиц, кружащих по натертому паркету джаз-бара Кайро, как кружатся неугомонные пузырьки терпкого шампанского в стеклянном флютé, который он барственно держит в руке уже на совершенно другом благотворительном балу в Уолдорф Астории, где среди сотни обтянутых богатством лиц ни одна душа совершенно не блещет ничем искренним — оно ведь уже не в моде — в моде — скрытый под вуалью псевдоинтеллетуальности идиотизм и сухость губ, не способных и улыбки по зову души, а не выгоды, подарить. Ах, воздушных прикосновений танец, лепет пальцев, выстукивающих по его сильному предплечью тот ненавязчивый шаловливый ритм, что  свойственен исключительно кокетливым обладательницам аккуратных кутикул ногтей, а точнее, разному сорту "фуршетного гарнира", в кой входят особи обыкновенные, интеллектом напрочь обделенные — а именно дамы "светские" с уж больно подозрительно резво вздымающимися к потолку юбками и социальные альпинистки с нестабильным статусом; особи поцивилизованнее — вдовы, донашивающие за гниющим в гробу мужем его толстенный кошелёк и когда-то, еще при жизни муженька, значимую фамилию; ну, и как финал, особи особой безмозглости — трофейные жены или, как он сам их называл, домашние питомцы, чья жизненная цель и в целом смысл существования  заключались лишь в том, чтобы быть дорогим аксессуаром своего мужа-миллионера, подчеркивая его статус, словно дорогие часы. И пускай он и не обладал особой тягой к сея "домашним зверушкам", да и не горел  желанием подобное "трофейное чудо" себе заводить, да вот статус и имидж в те года требовали, да и, честно признаюсь, был в биографии нашего героя эпизод не самых, так сказать, простецких времен, когда жить приходилось, затянув потуже поясок, что и вынудило его, специально обворожив Эллис Максвелл, дочурку именитого нефтяника, заключить с нею брак. И тогда-то бизнес-дела и поперли в гору, да чего вот не скажешь, увы, про сам брак. Тонкий и изящный стан бледнолицей, почти чернявой на волос брюнетки, с коей он был так выгодно повенчан, не пробуждал в нем ровным счетом ни-че-го особенно пылкого и страстного, больше того, она была ему настолько безразлична, что даже за пять лет совместной жизни, он так и не удосужился до конца разобраться, а что в ней есть имя, а что фамилия, и без конца путал одно с другим и, когда звал ее по имени, обращался не Эллис, а Максвелл, в упор не видя своей же ошибки, но каждый раз натыкаясь на свод ее нахмуренных темных бровей. Да ну, нашли, понимаете ли, проблему. Какая к черту разница, Эллис она или Максвелл? В паспорте написано и первое, и второе, а теперь, глядите, уже и третье «Пьер», доставшееся от любимого муженька, затесалось, и было оно, между прочим, уж точно лучше тех двух. Так ведь? К чему тогда придирки? Да и вообще, не так важна она сама и уж тем более бессмысленна в обсуждении ее дурацкая, похожая на имя фамилия, как важен тот результат, который дала именно сама помолвка с ней нашему златогривому зверю.  Имидж его бесспорно скакнул вверх, корпоративный образ воссиял начищенным самоваром, а денежки новоиспеченной жены не только спасли его от банкротства, но и знатно так приумножили его личный капитал, о чем он, конечно же, тактично умолчал.  И молчал он, на самом деле, много о чем. О-очень много о чем, но все тайной останется, в гроб с ним уйдёт. Заверенный заверит поверенного, поверит поверенному уверенный, уверит уверенный доверенного, но не поверит ни один хоть раз видевший его в жизни своей человек в клюкву ту глупую, что молчать способен герой наш. И правильно. Успешно он значит фасад своего златогривого имиджа строит, используя уж больно острючий язык, как главное флагманское оружие, и беря осадой чужие сердца, кошельки и умы. Умы и, соответственно, рты. Ведь появись он хоть в миг на балу прогнившего общества хрустальных люстр, золоченных лацканов и коктейльных платьев, как вся зала тут же доверху заполнялась не только нотами его дымчато-удового парфюма, но и им самим: и вот уже его имя с сладостью все кружат на языках, руку пожать хотят.  А он и рад. Он щедро кормит сплеча этого убогого мутанта, который когда-то раньше звался "светской интеллигенцией", а сейчас вот напоминает помесь крысы с жуком, прекрасно зная, кому и что сказать, у кого и о чем поинтересоваться, кому руку пожать, а кому ручку целовать, кого похвалить, а о ком распустить зловонный и мерзкий слушок. Универсальный солдат — К любому подход найдёт, Любого запутает, А после с костями сожрёт. Да так он проглотит, Что не заметит никто И никогда не узнает, Кого и за что. А всё потому, ведь те правила нафунфыренных общества сливок наш герой, к счастью, знал даже лучше своих собственных пальцев и, когда заходилась речь в этикете, чувствовал себя в них он, как рыбка в воде, знал, как сказать, как прельстить, обольстить, где куснуть, а кому вдруг внезапно хитро подмигнуть. И, честно сказать, был он в своем напускном обаянии настолько хорош, что самый искусный фальшивословечник и лжец, кем, к слову, являлся почти каждый важнючий делец, ни один и ни в жизни никогда б не увидел в нем лжи, вместо того сразу верил, а героя желал и лелеял. Каждый желал, но не знал. Что всех вас, напомаженных сьютов и ваших трофейных бриллиантовых шлюх, наш герой ненавидит. Ненавидит и видит, как голыми вздернут вас на ржавых столбах, и мечтает смотреть сие в первых рядах. Каждый желал, но не знал. Что молчать наш болтливый льститель все же умеет. И молчит он о том, как же вас всех ненавидит. Ненавидит и видит, что внутри вас — ничто — вы серая масса — дерьмо — обтянуты златом сполна, а что же за ним? А за ним — ни-ху-я. Но громче всего все-таки он молчал о другом, а конкретно о том, насколько всё в жизни его вдруг резко пресытило, как все изменилось, приелось и в конечном итоге вообще в одно превратилось. Он все уже пробовал, всем уже руки обжал, всех лучших моделей уже отъебал и все мечты свои детские каждую заново уже раз по сто исполнял. Все понял, все прожил и вдруг осознал, что жить ему скучно, пора кончить роман. И плавая в океане этих мыслей, он вдруг стал ощущать себя словно последним выжившим после крушения корабля. Последним, кто еще как бы сохранил, но вот-вот еще чуть-чуть и уже потеряет рассудок. Ведь человека. Человека не найти. Не найти живого, не найти настоящего. За все года, проведенные в свете, он убедился, что за каждой фарфоровой маской, держащей меж губ кубинскую сигарету и вальяжно предлагающей уделить время беседе на уж особо "глубокую" и "деликатную" тему, всегда будет прятаться тупорылая, обрюзгшая жиром свинья.  И в мире таком, где кружат вокруг исключительно разодетые в Армани с Брукс Бразерс свиньи и падальщики, в зеркало смотришься, щупаешь свою щеку и невольно вдруг думаешь, а сам ты не свин ли с фарфоровой маской заместо лица? Да нет, бред всё, думаешь ты. А в голове сам собой все-таки всплывает вопрос: а может, ты сам виноват, в какой среде рос?..  Сам свою золотую клетку построил, сам в ней закрылся и сам теперь об нее же стучишься, и ведь даже не думая, а что же снаружи клетки такой. А вдруг там... А там — то же самое! Спа-се-ни-я нет! Что ж, птичка, твоя песенка спета! Закрой клюв И дальше себе умирай — не меша-ай! От жизни твоей не останется света, Тот свет захлебнет В своем флюте моллюск, Одетый в пиджак моды нового века: Бездушного века, Где в моде — дерьмо. Дерьмо со всего цельно белого света: Пустое, тугое, такое, как все. Ровняйся на тех, Кто мечтать всё способен,  А тех, кто приелся к всему — Убивай! Нет места в том мире моде нового века! Сбрось маску! Душа хочет личность! Чуть грязную, может, даже кривую — Живую! Живую хочу, не хочу умирать! И может не нравится будешь ты веку, Но выцепит лапой тебя человек. Такой же как ты — Он до жути голодный до старого света, Где ножка еще не ступала того, Что ныне звучит модой нового века, Где люди еще не смешались в говно. Ммм, какое, однако, хорошее лирическое отступление, еще бы чуть-чуть и, я думаю, герой наш точно бы заплакал, но слезка — не воин, от проблем не спасёт. Так что ты это... Вставай давай и встряхнись. Прибыль саму себя не подымет. А уж тем более самой себе не поможет фабрика, которая, между прочим, так-то вообще присмерти загибается. Загибается также, как за окнами кабинета загибается и доживает свои последние дни несчастный октябрь. Наш герой стоял у панорамного окна, заложив руки в карманы прямых брюк от Армани, и смотрел, как пропитанный моросью озера Мичиган ветер безбожно срывает последние листья с оголенных и будто в стыде сжавших ветки дубов, обрамлявших подъездную аллею фабрики. Небо над Гэри, штат Индиана, сейчас было именно таким, каким люди представляют то состояние души, когда описывают его лаконичным "безысходная пустота": плоским, бесцветным, затянутым серой пеленой, сквозь которую даже в, черт его дери, полдень не мог пробиться и лучик жалкого солнца, а Бог сам, видимо, уже как лет десять и вовсе от него открестился и больше не наблюдает, не помогает и писем солнечными зайчиками по окнам больше не пишет — разочаровался, наверное, в своем творении или, быть может, тоже наскучило. Наскучило так же, как наскучило всё нашему герою. А ведь где-то там, за этой мглой и серой моросью отвратительной осенней погодки, милях так в шестидесяти к северо-западу, стоял его прекрасный особняк на Розмари-роуд в самом престижном поселении — "Лейк-Форест", о котором он когда-то так голодно мечтал. А потом получил и... Ну, первые полгода его забавляло абсолютно всё по мере изучения: роскошный бильярдный стол, сауна и бассейн в подвальном этаже, огромная столовая, просторные комнаты. Потом жена вдруг захотела уже открытый бассейн, на что он сначала выразил недоумение, мол, а зачем, у нас в доме он и так есть, но в ответ получил что-то невнятное, но явно наполненное искренним желанием, и, хлопнув стопкой денег по столу перед прорабом, уже через месяц презентовал бассейн жене с фразочкой: "Пф, да пожалуйста, нате", потом еще гордо заявил, что, пускай он и отсыпал на эту прихоть деньжат, сама идея по себе — глупая, и он сам из принципа туда даже не полезет. И на вопрос "почему?" отвечал, что там, якобы, мушки с букашками плавать будут, а это гадость, и вообще, ему, мол, крытый бассейн и так до безумия нравится. А потом прошёл день, и в новом бассейне "с букашками и мушками” вечно довольный плескался исключительно он сам, а Эллис предпочитала потягивать коктейль на шезлонге рядом, видимо, успев охладеть к своей же идее, но, тем не менее, радуясь, что хоть муж оценил. Но, увы, долго это не длилось, и через время ему и бассейн надоел, опять все приелось. Ну... Может хоть жена не приелась... Да нет, все одно — надоела так, что аж не нужна и даром.  Сколько себя помнил, он всегда так жарко мечтал о любви, но вот уж точно не о такой, а вот какой хотел — не знал. Вернее, знал. Хотел самую красивую, самую статную, ту, которую хотели все и ему бы непременно завидовали, причем еще чтоб была обязательно с деньгами. И вот получил. Месяц—другой поигрался, как с бассейном, и надоело, а выкинуть нельзя — имидж же требует, статус миллионера знатно так тяжелеет, если женат. Так что... мечты все исполнены. Идеальная жизнь. Идеально пустая. И, пожалуй, сейчас самый лучший момент, чтобы познакомиться с героем лично и узнать имя того, чьё лицо вы уже увидели, про чью жизнь только что уже много прочли и кого, быть может, уже ненавидите или, наоборот, даже жалеете. — Мистер Лейт Пьер? — надменно манерный голос Шэрон, его секретарши, прозвучал из интеркома на столе из тёмного дерева. — К вам посетитель. Мистер... — она замялась, не теряя надменности в голосе. — Мистер Рэймонд Пэмброк из юридического отдела. Говорит, это срочно.  — Пусть войдёт, — сухо ответил он, даже не оборачиваясь. И вот за его спиной с секунду тут же открылась дверь, нет, не открылась, она почти к чертям с петель вылетела. Пьеру даже не надо было поворачиваться, чтобы точно убедиться, кто это был, по шагам все и так стало ясно: массивные, тяжёлые, от которых даже вазочка с каким-то искусственным то ли ландышем, то ли еще каким-то пластико-цветом вмиг задрожала и зашаталась на столе. Да, это точно был Рэймонд Пэмброк, без сомнений. Спутать с кем-то другим его было довольно сложно и, пожалуй, практически невозможно — он был как шкаф и заполнял собой все пространство.  Про таких людей еще обычно говорят — медведь, ну точно медведь — или шутят, что над такими Бог, видать, не старался вовсе, а рубанул резаком в отмашку по каменной глыбе, и вот тебе нос. Рубанул еще, нога — нате, распишитесь. Что-что? Они чуть-ли не одинакового размера? Подумаешь! Это кровь с молоком! В общем, что телом, что чертами лица Пэмброк был, мягко говоря, крупноват. Нет-нет, он не был жирным, нет, вовсе нет, не подумайте. Он был просто... большой. Очень... большой. Причем настолько, что даже подкаченный и довольно широкоплечий Пьер на фоне прямоугольного Рэймонда выглядел каким-то, ну, уж до боли крохотным. — Мистер Лейт, две новости: плохая и очень плохая. — басисто начал Рэймонд, уже как дома присаживаясь на кресло с другой, не хозяйской, стороны рабочего стола и плавно положив на свои колени деловой портфель, который, пускай и был как бы стандартного размера, но на фоне ручищ юриста выглядел совершенно как дамская косметичка. Пьер медленно повернулся, слегка вскинул пушные светлые брови и презрительно сощурил лисицей глаза. И что там опять? Какая ржавая гайка опять отвертелась, какая мерзкая тварь на пороге снова взрвертелась? И удивляет ли это его? Пожалуй, с ни к черту.  И вряд ли теперь вообще его хоть что-то еще удивит, ведь за последние две недели успело произойти столько, и всё это "столько" настолько не вписывалось в базированную концепцию человеческой нормальности, что Лейт, кажется, стал лично свидетелем того, как безвозвратно подохла та часть его мозга, какая раньше отвечала за способность в принципе удивляться. Почему?  Все, что было, оно больше шло стенограммой на страницу Лавкрафта, но никак не в список рутины обычного человека, и теперь пусть хоть каждый вечер вдруг притащит за собой шпаги свист и вой картечи, но на фоне последних событий он все равно с разгромом попадёт в категорию аутсайдеров, ведь, Боже правый, а куда, извините меня, еще хуже? — Удивите. — сухо бросил Пьер, махнув рукой, мол, вываливай, и сел в свое кресло. Пэмброк натянуто улыбнулся паршивой ухмылочкой, видать, сам прекрасно отдуплял, что ну никуда уже всё это не годится от слова совсем, повёл волной ниточку лысоватых бровей и, сложив свои ручищи в замок, выложил их на стол с такой же грузностью движений, с какой звучали и его последующие слова. — Плохая новость детерминирована тем обстоятельством, что, невзирая на превентивный гриф ограниченного доступа, оказанные физическим лицом, а именно — субъектом гражданских правоотношений Джерадом Локхартом, возмездные следственно-розыскные услуги, сопряженные с эксплуатацией когнитивных и соматических ресурсов вышеупомянутого исполнителя, де-юро именуемого детективом, спровоцировали несанкционированную девиантную огласку прецедента с Теодором. Однако, ввиду отсутствия  предоставленных и разрешенных для публикации и разглашения данных по этому делу не было, объектом общественных обсуждений стали различные виды спекуляции, а именно сплетни и слухи, базирующиеся на  стенограмме телефонного разговора прямого фигуранта дела, а именно Томаса Кларка, и косвенного контрагента, а именно Джоэла Синклера, а также на показателях очевидцев активности неизвестного живого объекта в пределах фабрики, которые в последствие вызвали общественный резонанс. Пьер все слушал его, слушал — не замечал, как голову вдруг подпер рукой, как скучающее глазами заводил  по говорящей глыбине этой, в костюм одетой, которая, кажется, кроме рта, даже ничем и не шевелила вовсе никогда: Пэмброк в целом всегда двигался мало, а если и случалось то редкое некое телодвижение, то было оно тяжеленным, будто свинцом налитым. Но и было в нем кое-что, что шевелилось почаще. Да причем еще как! И это рот. Грех не упомянуть: каждое его слово, каждое предложение — они были не просто, как он сам, тяжеловесные, они были неотвратимо смертоубийственными, и каждое предложение, закрученное юридическими терминами в нашейную петлю, как стратегический бомбардировщик-жирдяй B-52 Stratofortress, забрасывало оппонента ковром бомб из терминов, видно, отдавая памяти дань декабрьскому сценарию 1972 года, когда, во имя величества ее, великой демократии, операция Linebacker II загнала в гробы больше 1624 мирных жителей. Хотя каких мирных! Присмотрись, любой мирный — живой щит, за которым прячется аморал, повстанец и коммунист! Well, we say no. Human shields are expendable. Why? Because they're animals! So, we propose to go and shoot the shields, we should shoot the shields. The human shields! Они не живут мирную жизнь — они спектакль играют — они позволяют — и вот нецивилизованный вооружённый скот и прячется за ними, а значит все они за одно, и убить нужно каждого до одного. We should shoot the shields. The human shields! Ах, если бы словами можно было бы убивать... Тогда б еще с 1965 года всех вьетнамских аборигенов с автоматами и их живые щиты отлично бы ровнял с землёю именно выгодный Пэмброк, а не дорогущий пулемет M60. We should shoot the shields. The human shields! Обо всем этом думал Пьер и уже как-то самого Рэймонда и не слушал вовсе,  вместо этого, голову ручкой подперев, замечтался о Вьетнаме, представляя, как он парит над джунглями и под Fortunate Son с азартом напичкивает свинцовыми пулями грязные тела диких коммуняк, целясь в них прямиком из открытой двери вертолёта с того самого M60, а после, гордо выпятив грудь, получает Медаль Почёта, как самый безжалостный защитник капитализма и демократии. We should shoot the shields. The human shi— Ах, сказка, да вот Рэймонд речь свою прекратил, и не было больше в мечтах Лейта звука для воображаемых выстрелов, от чего герою нашему пришлось снова на него посмотреть и спросить. — А какая тогда очень плохая новость? — спросил Лейт, оттопырив скучающую голову от руки. Юрист скосил губы в бок, цыкнул и, не сводя стабильно нейтрального взгляда с СЕО, продолжил: — А очень плохая новость, мистер Пьер, заключается в том, что вышеупомянутые инсинуации послужили базисом для формирования ряда репутационно-ущербных концепций. Широкие слои общественности приняли данные гипотезы за верифицированную истину, вследствие чего на каждой вашей фотографии из журнала или газеты красным маркером рисуют рога и дьявольские хвосты. Отрапортовал Рэймонд, на что Лейт не смог сдержать довольно идиотской усмешки, вырисовывая в голове уже не вертолёт над вьетнамскими джунглями, откуда он с хохотом расстреливает повстанцев, а уже представляя, как у него промеж светлого начеса волос прорезаются конусообразные рога, наливаются кровью глаза, а из-за спины по очереди начинают выглядывать то перепончатые бордовые крылья, то длинный хвостище с острый концом-пикой. Ха-ха. Довольно забавно, и Пьер хихикал бы дальше, пока из мыслей не выдернула его одна, как нож острая, фраза. — Имидж компании демонстрирует отрицательную динамику. И ваш персональный статус, мистер Лейт, синхронизирован с данным процессом, в связи с чем инвесторы инициируют одностороннюю денонсацию контрактов с юридическим лицом PlaytimeCo. Вот, отчет от Уоррена, взгляните. — крупная рука Рэймонда с не свойственной ей порхающей легкостью расстегнула деловой портфель и выудила оттуда лист, осторожно, как великан бабочку, положив его на стол перед Пьером. — График точно отражает спад финансирования в соответствии с датами. — монотонно продолжал юрист, скользя громоздким пальцем по бумаге. — Вот здесь Джэральд Локхарт только приступил к реализации комплекса следственно-розыскных мероприятий, а здесь... — замялся он, вспоминая тот чёрный день. — Здесь расследование достигло своего логического и процессуального завершения, вследствие чего все фигуранты, включая смежных контрагентов, были выведены из-под юрисдикции следствия. Как вы можете наблюдать, рецессия манифестировала себя не мгновенно. — продолжал объяснять Рэймонд, хотя Лейт идиотом не был от слова совсем и все сам прекрасно видел, от чего медленно начинал закипать изнутри, разрозненно застучав пальцами по столу без всякого ритма. — Но буквально через неделю, которой, видимо, стало достаточно для распространения репутационно-ущербных концепций, фонд рухнул. Однако, поскольку я возглавляю юридический департамент, а не финансы, специфика транзакционных нюансов находится вне моей компетенции, и на графике я не усматриваю микроэкономических деталей. Тем не менее, моя функциональная обязанность сводится к нотификации вашего внимания о том, что.. — договорить он не успел. — Так. — и вот недавно постукивающие по столу пальцы собрались в кулак и ударили, словно молотом судьи, по столу, от чего Пэмброк резко отдернул свои руки с листка прочь и поджал их к груди. — Я уже заметил, что ваша функциональная обязанность только к завалу юридическими терминами и сводится. Мне ответ нужен. Краткий. Какие именно слухи, Рэймонд? — сурово перебил Лейт, сверля бумагомараку взглядом исподлобья и сжав челюсти так, что аж зубы его ноюще заболели. Маленькие глазки на огромном скалаобразном лице с пару секунд нервно и даже как-то обиженно забегали из стороны в сторону под нахмуренной облысевшей дужкой из бровей, а сам юрист, сухо прокашлявшись, шустро облизнул губы и снова цыкнул — вреднючая глупая привычка — ртом в сторону дёргать и цыкать, как огромная цикада, когда нервишки вдруг зашалили. Вот посмотришь на Рэймонда да никогда в жизни и не поверишь, что такой человек, такая громадина, которая за стол свой рабочий еле помещается и которой уж точно ближе бумаги — борьба, на деле окажется до ужаса сентиментальным в отношении тех самых бумаг: он с документскими бланками, как с нежными лепестками роз обращается, каждый юридический термин словно целует, когда говорит, а на юрисдикции в целом и вовсе женат, не дозволит в ее сторону и слова гадкого сказать — да вот ирония — язык за зубы самому СЕО он не заправит, поэтому и терпит словесные надругательства над своей святая святых. — Кхм. Постараюсь изложить более кратко. Резюмируя информационные вбросы в таблоидах желтой прессы и сведения, полученные по моим каналам: ситуация патовая. Медиаресурсы тиражируют версию, согласно которой Кларк и Синклер — педофилы и являются соучастниками в совершении деликта против половой неприкосновенности, а Теодор Грэмбелл выступает их непосредственной жертвой. И, якобы, преследуя цель сокрытия улик путём физической ликвидации потерпевшего через воздействие высоковольтного разряда, они потерпели фиаско. Вследствие чего ими была сфабрикована легенда, в которой, в качестве основного инструмента дезинформации, фигурирует наличие  неизвестного живого существа, которое, по их словам, самолично подкинуло раненого мальчика на пост непосредственно Томаса Кларка, когда Джоэл Синклер, по его словам, находился не на посту, хотя, согласно общественному убеждению, он де-факто присутствовал на месте инцидента. Кроме этого, огласке подверглось обстоятельство обнаружения в кабинете, на тот момент уже мертвого, Элиота Людвига неопознанных останков, предположительно принадлежащих его приемному сыну, Оливеру Людвиг, кото— — Я знаю это, Рэймонд. — строго перебил его Лейт, сложив руки на стол  в замок. — Я знаю, что Элиот выпотрошил мальчонку и запихал в ту ху... в то существо. И весь совет директоров знает, и вы, как его член, тоже знаете.  — процедил он. — Но не это меня интересует, поймите. Вы заявили о проблеме, а именно о слухах. Вот меня и интересуют итоги этой проблемы вместе с вариантами ее решения, а не ваши знания юридических терминов. В них я бесспорно уверен, а этой мишурой, пожалуйста, развлекайте и забалтывайте окружного прокурора, но не меня.  Пэмброк недовольно закатил мелкие свинячьи глазки и снова цыкнул языком. Словами не передать, как этими же самыми словами, обычными имеется в виду, Рэймонд ненавидел излагать свои мысли, предпочитая никогда не выходить из своей зоны комфорта и выражаться сугубо юридически, что порой до забавного было совершенно, Господи Боже, не к месту. — Итак... итоги.. Из-за слухов... Людвига теперь считают сумасшедшим убийцей, а вас — его прямым сообщником, который при этом прикрывает педофилов и сам им является. Такие общественные тезисы вызвали закономерное падение репутации, вследствие чего акции компании ушли в рецессию, а инвесторы стали расторгать договора. Прибыль упала, а работники, которых вы сокращали пачками из-за этого кризиса, стали собираться в профсоюзы и... — Пэмброк вновь с несвойственной его внешности легкостью приоткрыл портфель и, вытащив пару листов, мягким движением положил их поверх финансового отчета перед лицом Лейта. — массово стали подавать на компанию в суд. Уже целых четыре судебных иска. И они будут только множиться. — Решения? — спросил Пьер, и даже не глянув на юриста, небрежно подцепил пальцами копию иска и, сжав ее, забегал глазами по строчкам, чем заставил Рэймонда сморщиться так, будто смяли не документ, а его самого. — Имеются. — буркнул тот и поджал тонкие губы, не сводя полных осуждения прищуренных глаз с чужой руки, в которой был грубо зажат лист. — Я тяну судебные процессы, ищу лазейки в формулировках законов, вожу судью за нос и тыкаю юристов, которые составляли эти иски, как маленьких котят в их же ошибки. К слову, я насчитал уже целых две штуки. Проще говоря, я работаю по тому же сценарию, по которому и обычно: я затягиваю судебный процесс и даю вам время. А вы... — он посмотрел в глаза Пьера, который к тому моменту уже отбросил иск и бесстрастно смотрел на него в ответ, снова постукивая пальцами по столу. Пэмброк вяло скривился. — А вы, директор отдела инноваций, — с особой брезгливостью произнёс он. — давайте, находите инновационный способ для поднятия репутации компании. Как? Понятия не имею. Не моя спецификация да и не меня, а именно вас Эллиот назначил своим прямым преемником, так что... — юрист щелкнул застежками на деловом портфеле и поднялся из-за стола, оправляя ковшеобразной, уж настолько большой она была, рукой казавшийся на ее фоне крохотным красный галстук-бабочку. — так что мы, простой смертный народ обделенного властью совета директоров, — уже с неким злобным сарказмом продолжал он.  — точно не сравнимся с вашей гениальностью... Но помните, хоть де-факто вы и преемник Людвига, и ваш голос в совете намного весомее всех наших вместе взятых...— подходя тяжелыми шагами к двери говорил Рэймонд. — Но де-юро мы все в одной лодке, мистер Лейт. Рухнет компания — и федеральный судья с одинаковым хрустом проглотит нас всех: и вас, и меня, и Уоррена, и Стеллу, и Риттермана... И даже труп Людвига прожует. И, знаете... Все мы будем хрустеть на удивление одинаково. — прогромыхал мужчина и наотмашь оправил пиджак, коротко обернувшись. — Свою работу я выполню. Время у вас будет. Но сколько конкретно, я не знаю. До свидания. — и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о рамку двери, тот вышел из кабинета.