Chicago sunrise

И завертелись после того разговора в головешки самые разные, порой даже до абсурда иррациональные в основе своей мысли, и завертели они вслед за собой в танце и работы паутинку, хотя, даже не паутинку — целую паутинищу, которая подло утягивала в себя, как утягивает моряка в полупьяные объятия самая развязная портовая проститутка. И вот завертелась уже и работа, точнее, выражаясь корректнее, завертелся именно процесс поиска способа для расхлебывания всего того скользкого дерьма, которое сполна наварил Эллиот и которое вмиг вырвало позвоночник акциям и отстреляло финансистов на манер крольчаток с фазанами, которых так старательно выцеливает колченогий охотник. Да вот только колченогого охотника и нет вовсе — он где-то в глубине мякоти и корочек чьего-то уж больно красочного на образное мышление мозга. На деле колченогий здесь лишь наш с вами златогривый герой. Ведь и мысли, и работа — проще — абсолютно всё, казалось бы, завертелось в кружеве танца, да вот нет — увы, далеко не всё — жизнь его, вся такая пышная и надутая, на самом деле танцы очень даже любившая, стоит в сторонке, платочек в руке теребит — оцепенела она от мертвецкой скуки и уже лет как с пятнадцать всё с места сдвинуться не может: не может не то что танцевать, она даже куда-то не способна боле пойти. И это не сказка, это из воска свеча. Она — его жизнь: Зажжешь — расцветет, Потушишь — замрет. Но без огня, без той самой искры ее не зажечь. Она и останется статуей воска: может, убогой, может, красивой. Разницы нет — Она будет мертворождённой. И ничто ото сна ее вечного не избавит: ни работа, ни мысли — никто и ничто. И останется только пылать в этих смыслах. Во смыслах без смысла. В театре из лжи. Ложь — ложью — да в ней эффективность и благо. Эффектно молчи, улыбнись, подлижись — лизни же ты старую, нагло протянутую к твоему лицу руку, каждую морщину и венку ее оближи. Покрой своею слюной. Пеплом покрой свою голову — ты не встанешь и не восстанешь — восстанут машины, восстанут рабочие против системы, системы — против дилеммы. Дилеммы финансовой или этической — разницы нет — она будет комической. И комизм сей ситуации будет крыться далеко не в ее сути, он будет прятаться глубже, в сути этой незнании. Неосведомленность — вот корень зла. Создания Людвига, его схемы и механизмы — ушли на покой вместе с создателем мысли. И понять, что делать с готовым "продуктом", хотя и продуктом это назвать толком сложно, да и вообще как-то совершенно не получается, как языком не верти, не может никто — не осталось тех глаз и свидетелей, тех рук исполнителей, тех, кто в мелочах знает сути истинной толк. Не осталось ни в памяти, ни в осязаемой близости тех, кто с легкостью веерной разбирался в кошмарище, породившем на свет это детище от союза сердец слезной горечи и побега от смертности. Остались лишь те, чьи пальцы с рождения были заточены только под счётчик шуршащих банкнот, остались лишь те, чьи глаза были созданы лишь для поиска всё новых и новых финансовых нот, остались лишь те, чьи паршивые рты издавна свыклись только врать и молчать, не издавши и  звука неудобных имен или фраз, остались лишь те, кто на глаз полно слепы, восторжены и, видно, достаточно самолюбивы, раз так модно одеты, остались лишь те, чей разум точён исключительно для продажи, те, чьи руки ваяли системы против пожаров и кражи, те, кто опасность рисует, как безопасность, остались лишь те или тот, чей язык восстал против целости мудрости, тот, кто катком юрисдикции давит любую иносказательность сущности мысли — остались они, остались дельцы. Остался он сам — тот, чьё лицо даже сквозь глянец обложки проникает в сознание с грацией кошки, тот, чей полный медовой тягучести голос крутит сети из лжи и манер, тот, кто самый первый везде кавалер. И ни он, ни они суть той проблемы не понимают. Это не поле боя их финансисткой аркады и даже не классической науки триумф — это уровень Менгеле, это уровень, где от морали и этики остались лишь фантики и этикетки. Но не стоит раньше времени ввысь тянуть весь изорванный и чуть даже грязный, но все еще где-то хоть белый тканевый флаг, герой наш не идиот, а вовсе даже наоборот — он умен и на мысль наточен, а еще больше он с логикой схвачен. И ежели сам ты чего-то не знаешь, то нет в мире способа лучше, чем найти того, кто неизвестной тебе науке отдал полностью всю свою бледную жизнь за тебя самого.  И на счастье Пьера, Людвиг был такой все-таки не один — еще раньше, почти в первый год после смерти своей дочери Поппи, в том промежутке времени, когда еще и речи не шло о создании благотворительного приюта, разум старика стал мертвецкой петлей закручиваться на навязчивой мысли о перерождении и возрождении, и дело тут ясное и совершенно понятное, ведь не для кого совсем не секрет, что от горя утраты человек способен не только на иррациональное мышление, но и на иррациональные поступки, чем, видимо, и стало основание проекта "Молодые гении" — импульсивная, в сущности слепая и в своей наивности почти детская попытка нащупать к спасению путь. И этой мыслью голову Лейта почти пробило и раскромсало, он даже чуть сигарету из руки не выронил и аж подавился горчащим дымом. А ведь и правда. В пике страданий именно этот проект был первым, который Людвиг вдруг резко решил основать — найти и собрать под свое крыло покровительства самых смышлёных из всех, чтобы... чтобы что? Чтобы решать олимпиадные математические задачки? Ну уж вряд ли... Думал Лейт, сидя вечером того же дня на веранде своего уж больно роскошного дома. Сидел, ногу на ногу в мягком плетеном кресле закинув, смотрел вдаль с зажатой меж губ сигаретой и думал. Думал он совершенно о разном, плавно лавировал то в своих пафосных мыслях, то в мыслях попроще, но все еще о финансах. И где-то меж этих скитаний мыслителя взгляд его томный, уставший от бытия, пару раз неосознанно вдруг проскальзывал по едва виднеющемуся в окне второго этажа силуэту такой одновременно близкой, но и такой далекой жены. Лицо его обдувал холодный и слегка влажный осенний ветер, что, знаете ли, чудом не тушил сигару, но зато чудом освежал голову, срывая с мыслей всю ненужную муть, оставляя лишь ясную и так сейчас нужную, оголенную в самой откровенно пошляцкой позе, ничем незаменимую логику. Умнейшие среди умневших, лучшие среди лучших, молодые, еще не скованные профессиональной этикой умы — и все они были собраны явно с какой-либо целью. И собраны, видимо, далеко не на пустом месте, собраны на фоне горя утраты. Собраны с целью собрать нечто новое, нечто иное, другим неподвластное и, скорее всего, вовсе обычным умам даже не постижимое. А что, если правда? А что если те, кто был в этом заляпан, что-то да знают? И не важно даже насколько эти люди в суть своего дела погружены, на это плевать, важно лишь то, чтоб хоть кто-то из них смог бы предложить совершенно любое решение: от правильной утилизации всего элиотского кошмара до... Стоп. А что если тот, кто знает, сможет предложить не только алгоритм для утилизации, но и план по масштабированию, по превращению кошмара в доход?.. А что, это идея! Сколько же денег можно содрать за живые игрушки... Миллионы. Может даже миллиарды хрустящих бумажек. Сколько инвесторов можно будет насаживать на эту приманку... Сколько лжи и прочей красивой брехни можно вдруг смело крутить вокруг этой никому ранее неизвестной концепции... Сколько возможностей, аж глаза разбегаются. Разбегаются также, как утром следующего же дня разбегались во время чтения буквы строк на знатно так пожелтевших и пожранных временем листах толстенной и толи от пыли, толи от грязи ставшей такой тяжеленной папки, на титульной странице которой, как на крышке старого и покрытого пылью гроба, криво написано было "Young geniuses program" — такое в основе своей сухое, но почему-то ощущающееся не меньшим, чем строками из непорочного Евангелие, отрытого, увы, не в церкви, а непосредственно в самом задрипанном уголке никому уже давно не нужного и пыльного кабинета Людвига, где Лейт и остался для чтения своей же добычи, в наглую рассевшись прямиком на рабочем столе ранее великого основателя, сметая своей задницей довольно внушительный слой пыли. Он вмиг проглотил сразу с десяток страниц, с голодом каждую строчку читая, наивно надеясь сразу наткнуться на что-то, что стало б спасением, но каждый раз утопая во мраке разочарования из скучных отчётов, бессмысленных рекомендательных писем, транскриптов оценок и прочей нуднейшей херни, но вот глаз его вдруг наконец-то наткнулся на то, что он так судорожно и долго искал. Не на нудную херь, а на списки участников. Но не тут-то и было — руби канат, спасения, видно, нет: Один за одним, досье за досье, кто мертв, а кто теперь вообще черт знает где, кто бросил идею, кто исключен и те, кто сам вдруг ушёл — по общей картине: ни одного внушающего веру лица, пустой сброд и абсурд. Пьер листал страницу за страницей, и с каждым новым именем внутри него что-то так медленно, так почти незаметно, но, увы, неумолимо так гасло. Хотя как "что-то". Гасла та самая жажда скорой наживы, жажда набить кошелёк. А может, все-таки нет? Гас тот азарт? Гасла искра. Та робкая и размытая, почти незаметная, но жизнь его встрепенувшаяся, заставившая с кресла вдруг встать и пыль с мозгов смахнуть, вынудившая размышлять.  Размышлять и не спать. Не спать в холодной постели и не обнимать. Не обнимать и не прижимать к себе ненавистное, леденящее тело жены. Жены из любви или приличия? Из наличия. Наличия наличности на счету, наличия авторитета отличия, наличия кольца из приличия. Из приличия, из законов отличия, из жизни искусственной необличия. Из лжи, из театра, из личного, из личного-но-не-публичного.  Из жизни. Из смерти. Из ненависти. И дальше. Один мертв, другой исключён, второй пропал без вести, еще один бросил науку, а этот ушёл в частную практику и вообще не выходит на связь. И вот ещё один мёртв и через страницу ещё один исключен. Пьер отбросил очередной лист и устало потёр переносицу, тяжело вздыхая и тем самым случайно заглатывая еще горстку пыли, въевшейся, казалось бы, не только в бумагу за годы забвения, но теперь уже и в его пальцы и даже в рукава элитного пиджака. Пыль была всюду. В горле, на языке, на бумаге, на стенах и потолке. И от нее не сбежать. Пыль это прошлое, прошлое, давшее жизнь настоящему, прошлое, второй жизнью живущее в стенах, в умах, в головах, в воздухе, в прахе, в игрушках, в тех тварях, которых на свет породил старикан: что стремная кукла, что тот колченогий, с уродской улыбкой и шапкой полу-паук, полу-шут — это всё хранит в себе прошлое и за это живёт. Полу-милорд, полу-купец, скажи ж ты уже наконец, а кто твой отец? Полу-мудрец, полу-невежда, что ты умеешь кроме как вторить уже спетой песне? Полу-подлец, скажи, есть ли надежда, что будешь ты полным уже наконец? В чем твоя суть? В чем твоя жизнь? В чём твое право и в чем твое прошлое? У тебя его нет, ты лишь конформист — ровно такой же, каким был твой отец. Армия универсальных солдат. Ты перепишешь историю, свое прошлое и всё ради того, чтоб влепить свою подпись в контракт с бóльшей пошлиной.  Бог твой не Боженька. Боженька — Божик. И он тут тебе уже не поможет. Он отвернулся и ужаснулся, скривился, окстился и передумал — ты теперь худшее, что он из камня когда-то тесал — ты теперь не шедевр, ты теперь Фарисеев. И дело с концом тут, о чем рассуждать.  Твой мир уже пуст и там негде мечтать. Прокашляйся — Может, Та горсточка пыли в тебе уничтожит Последыша след, И ты снова вдруг станешь Достойным носителем прошлого тяжб, Точнее —  Истории — А именно, памяти. Да тьфу ты, Какое бессмысленное занятие! В миг резюмировал Лейт и уже хотел захлопнуть папку, отшвырнув её в сторону, и признать поражение, но вот чуть-ли не кувалдой вбитая отцом в него привычка доделывать дело до конца, как бы руки не болели и как бы не кружилась башка, заставила все же его еще страницу осточертевшую перевернуть. И от небрежного, квёлого движения откинутой прочь бумаги откуда-то из ядра этой пыльной и смердящей зловонным прошлым папки робким таким, скользящим по воздуху, почти как крыло раненной подстрелом птахи, выпал когда-то давно, видимо, безжалостно вырванный лист, и опал он мертвецкой тушкой прям ему на колени, лицевой стороной кверху. А на нем имя, обведённое красным, тем самым, каким вечно красят, что очень опасно или уж больно до чёртиков важно.  <<Доктор Харли Сойер. Нейрохирург. Исключён из программы. Причина: «Отсутствие смирения и категорическое неприятие любых форм эмоциональной вовлечённости, граничащее с клинической неспособностью к эмпатии». А ниже приписка рукою самого Людвига, сделанная явно уже после исключения, почерком неровным, буквами пляшущим, видно, старик писал это либо в волнении, либо в гневе, либо в том особенном своем состоянии, какое проклёвывается у гениев на последней стадии грани безумия.  «Самый блестящий ум из всех, кого я встречал. Абсолютно безжалостен. На будущее: не брать на работу, не давать доступ к приюту. Не подпускать к детям. Опасен». Пьер перечитал последнее слово трижды. И улыбнулся. Улыбнулся впервые за долгое время не дежурной улыбкой для обворожения нафунфыренных и красками мазаных, падалью пахнущих, розами крытых, но духом убитых, всех тех, кому имя одно — мягкотелое чмо, а улыбнулся впервые по-настоящему, хищно, с азартом, так голодно, так, как наконец улыбается тот, кто нашёл, что так долго искал. Опасен. Безжалостен. Абсолютно, блестяще умен. И ни строчки, что мертв иль от дела отрекся, но и строчки о жизни — да и той не найдётся. Исключен — и тут дело с концами, а что вот с ним ныне — а никто и не знает. Но когда же героя нашего подобное остановило? Обозвать и назвать таких чисел, увы, не смогу я: его руки — лассо, захочет — достанет, а нет — закопает. Раз нет строчки, что "мертв" — так значит живой, и раз так живой, то значит — притащим. Притащим и завербуем, обуем, оденем, накормим, напоим, согреем и в работу запустим — шестеренке за жизнь много думать не стоит, рука благодетеля всё сама обустроит и смажет, а после так ласково скажет, что ты теперь — собственность, и имя твое второсортная рабская муть, а прошлым твоим — гордо подтерлись и теперь моют пол без оглядки на совесть.   Он захлопнул папку и бодро поднялся с чужого стола, отряхнув зад от пылищи рукой с зажатым в ней листком.  Решение принято было. И причем однозначно и бесповоротно. Осталось вот только найти того человека и сказать ему так, изложить мысль сяк, чтоб от сделки такой он, увы или к счастью, отказаться не смог бы никак.