Chicago sunrise

А дальше, как в сказке, в кино иль театре. Листок с чужим именем лег на стол сперва к секретарше, а после, видать, не найдя там себе места, сам как-то шустро предстал перед тем, чья прямая задача и заключалась в поиске лиц, себя сильно запутавших в самых странных стечениях тем и вещиц. И вот тем, в чьей руке оказался тот с ненавистью вырванный лист с одним лишь именем и практически полным отсутствием какой-либо информации, был, о боже, какой неожиданный сюрприз, непосредственно сам Джерад Локхарт. Но есть нюансик. Ведь если при слове "детектив" или "сыщик" в вашем сознании сразу же вырисовывается образ холёного Шерлока Холмса, то, пожалуй, на улице Джерада вы бы никогда не узнали — посчитали бы, что это алкаш или вообще безработный, но никак не тот, чей рассудок настолько вот прям кристаллически чистый и ясный, что из пары же строчек он способен простроить полный справочник точек, где в первую очередь стоит своим носом каждый дюймик обнюхать, заглянуть под каждый плинтус, не побрезговав, вытрясти все шкафы с грязным бельём и даже вспороть матрас, если на то будет у следствия нужда. И самое, что в нем удивительное было, это, пожалуй, способность, на руках почти ничего не имея полезного, смочь заказчику вытащить чуть-ли не с бездны не только искомое, но и лично виновника из-под того самого пыльного плинтуса. Как? А всё очень просто. Локхарт по натуре своей был совершенно неприхотливый: ему было тотально плевать на условия работы и даже на стечения самых различных в своем роде обстоятельств. Этот черт и в дождь без зонта на поиски выйдет, и по канализации прогуляется, если дело того вдруг потребует, и в труп руку по локоть засунет, и, если, конечно, пролезет, хоть по вентиляции поползает. И, пожалуй, именно это бесстрастие и делало его по праву истинным и заслуженным носителем того самого звания "сыщик", и никакой всячески со всех сторон вылизанный Шерлок Холмс с напудренной задницей с ним в этом плане и рядом стоять даже не смеет. Элементарно, Ватсон, он — Холмс — тупо не достоин, чего скрывать. Но вернёмся к обличию, к личику, к внешности: давайте уж так, пожалуй, сразу рамки покажем: про людей, как он сам, обычно много не скажут — их вовсе не видят или даже не замечают — и, кажется, о таком люди тоже, на удивление, мечтают. И дело тут, к слову, совершенно не в его средненькой внешности, где он — совершенное ни рыба ни мясо, ни мал, ни высок, ни толст и ни тонок — словом, обычен, а нет, вовсе нет, он — совсем НЕобычен — он мерзок, он толст и, признаюсь, воняет. Говоря откровенно, рядом с ним сдохнет всякая живность, а преступник на веки запомнит, в башке крутить будет и подальше шарахаться от всякого станет, кто вдруг решит, что явится на улицу в низенькой шляпке федоре и черненьком плащике — идея отличная и очень даже приличная. К слову, Локхарту лучше никогда не пожимать руку, и об этом на самом деле осведомлены довольно многие, что, скажем так, вполне себе необычно и удивительно, поскольку правило это обычно никем так-то и не оглашалось вслух вовсе, да вот ирония в том, что этого оглашения и не требуется — здесь хватает одного только взгляда на детектива, и ты сразу вдруг невольно так задумываешься, мол, что-что, а вот хер знает, кого или что этому утыре в смешной шляпке взбрело в голову до тебя потрогать, и мыл ли он вообще свои руки после этого. И скажу вам так, на деле даже лучше не спрашивать — меньше знаешь, крепче спишь — ведь ответ, скорее всего, не понравится уж точно, и после услышанного тело само в пиздецком ужасе потащит тебя к рукомойнику остервенело отмывать всё, с чем соприкоснулся Джерад, а то мало ли, какую дрянь подцепишь. А вот он подцепил. Но не дрянь, а идею — я млею — как такой человек человеку, он под кожу залезет, и сквозь терни он к звездам пролезет: без ножа, без шиша, он с пустыми руками достанет и кинет на стол кусок мяса на потеху зверью, а после — уйдёт. Он не их стаи часть, он — чужак — но его не едят, он настолько другой, что тем остается только плевать. А он не плюет, он в переулочке темном  не прячет деньги и паспорт — от головы, видать, отказался — и когда вновь слова стали тела грязнее, роке-н-рольная муза "яратам" Уфимского блюза — он опрокинул стопарик с барменом, прошерстил вдоль и насквозь штук за шесть библиотек, пару вузов и десять аптек, посидел на скамейке унылой, кислым взглядом спровáдил пару пар друг другом любимых, девять раз обознался, а на десятый — попался: бывший-то, бывший-сё, бывший коллега хороший, бывший больной, бывший сякой, бывший наставник, да хоть подстаканник, бывший сосед, бывший букет, бывший военный билет, бывший кларнет, бывший — плевать, кто еще — нужен любой, кто хоть какой-нибудь информацией обладает и знает, где и как, почему, вдруг зачем и опять почему. А почему. Почему любое вложение рано или поздно все равно окупается? А всё просто: глаз финансиста за что-то цепляется. Цепляется и выделяется нечто такое — иное — что можно на кон поставить, чем можно рискнуть, а после даже еще и добавить. Без риска нет жизни и нет инноваций. Любой, кто хочет личность прибыль, должен стать гидрой — ты сам себе руки отрезать обязан, но это не смерть — это вложение — оно возвратится и обязательно приумножится, но только в том случае, если ты лицом выстоишь — спекуляция. Сенсация! Спекуляция! И лучше этой тактики, другой практики, пожалуй, нигде не найти. Ври, ври больше, корми, корми силуэт своей силы. Силуэт — это тень, но не правда, но правда в том, что видят сперва только его — и чем страшнее, чем больше и чем смертоноснее твоя тень, тем меньше тот шанс вероятности, что кто-то осмелится в близь подойти. Подойти и увидеть, что тот, кто за мощным силуэтом скрывается — свои зубы лишь скалит, а сам даже тихой ночью за бок не кусается. Не ложись ты на краю, придет серенький волчок и укусит за бочок. Вскинь палец ввысь и развей силуэта тень, это не волк и не волчище — это волчонок — беззубый и жалкий, но злой, царапучий. Жалкое зрелище, да чтоб его никто никогда не увидел — Ври, ври больше, корми, корми силуэт своей силы — стань тем, кого видят в кошмарах — быть может, тогда доживешь ты до следующего квартала. Нет в бизнесе лучше той схемы вранья ничего, и он это знает, и ты это знаешь, так круг всеобщего страха только сильнее крепчает. И минусов в этом не вижу — структуру такую не уничтожить. Да в прочем, она и не нуждается в уничтожении, ведь зачем, и так же работает, а раз работает, значит, лучше не трогай. И он не трогал. Не трогал, сперва сконфуженно, а после уже брезгливо дернув губой, протянутую к нему для рукопожатия чуть смуглую и, кажется, в чем-то даже изгвазданную руку детектива, пришедшего ровно через четыре дня уже с добычей в виде найденной на этого некого Сойера информацией непременно к СЕО в рабочий кабинет, о чем он, Пьер, даже и не узнал заранее и был застигнут крысой прошмыгнувшим в его кабинет Локхартом за довольно "интимным" занятием, а именно за доведением собственной красоты в абсолют путем укорачивания ногтей маленькими и аккуратненькими ножничками прямо за рабочим столом, ведь Шэрон, видимо, предчувствуя приближение Джерада, на этот раз предприняла решение ретироваться прочь быстрее, чем успеть нажать кнопку интеркома. И правильно. Этот силуэт ловеласа, конечно, без рядом идущей мелодии джаза, любого мог и готов был в яму загнать.  Ростом обычен, в ширь — непривычен.  Но как бы не был он неаристократичен, в дверь вваливался первым никогда не он сам, а запах мокрой синтетики и отсутствия этики, капли дождя и полы его черного плаща.   — Ах, как я мог забытс! — не сказал — проскворчал Локхарт, как скворчит масло на старой и засаленной временем сковороде, и тут же хлопнул себя этой же рукой по верхушке знатно так потертой шляпки, оголяя в широкой лыбе покрытые жёлтым налетом зубы, и продолжил, будто и не заметил вовсе, как не ожидавший его прихода Лейт так дернулся, что чуть не воткнул эти сраные ножнички в свою же руку. — Миста Пьер — ворковал детектив, как всегда почему-то коверкая довольно простое слово "мистер" и изменяя его окончание. — никогда не жмет руки. Совсем из головы вылетело. Ну, жтож.. — Джерад прикусил сухую и растресканную нижнюю губу и пару раз поводил по ней языком, что было до невозможности мерзко и поэтому ему ой-как свойственно, а после в наигранно грациозном жесте снял с полной залысин головы свою шляпку и изобразил что-то отдалённо похожее на реверанс, от чего его длинный чёрный плащ кокетливо развеял свои полы,  и, заведя руку за спину, вытащил из заднего кармана черных мешковатых брюк скомканный лист пожелтевшей бумаги, после чего шлепнул его прямиком на стол СЕО.  — Вот-с. Как и обкашляли. Адрес проживания, бывшие и нынешнее места работы, финансовое положение, связи и... э.. — в моменте Локхарт задумался, вернул шляпку на лысоватую голову и, отведя взгляд в сторону, чуть скорчил свое смугловатое лицо, как обычно жмурятся от уж очень кислого лимона, а после, в раздумьях почесав крыло сморщенного носа, вдруг снова бодро заскворчал. — и номера домашнего и рабочего телефонов соответственно. — гордо завершил он, а после вдруг в моменте наклонился к столу, грубо сгреб лист в руку и поднес его так близко к своим слегка припухшим глазам, будто сверялся с текстом, при этом будучи обладателем явно плохого зрения, пару раз поводил по не нему зрачками и тут же, в отмашку ударив по несчастному клочку бумаги тыльной стороной другой руки, вскричал. — Да в прочем, чего тут только нет! Дажеж, пфф! Размер ноги дажеж! — и прошипел он это с такой самоотдачей, что аж пара капель его слюны жирными каплями осела на этом, блять, уже все повидавшем листке, который, к сожалению, снова оказался шлепнутым об стол прямо перед глазами в отвращении поджавшего свои губы Пьера, не способного и слова сказать от такого представления из чуть-ли не танца на помойных бачках. — Ну жшто по оплате, а, миста Пьер? Нраится? — с лощёной гордостью мурлыкнул Локхарт и, руками вскинув свою черную накидку, по-домашнему развалился в кресле для посетителей, не сводя своих отдающих охрой глаз с чужого оцепеневшего в умело скрытом отвращении лица. Лейт же лишь рвано вздохнул и, с предвзятым видом приподняв пушные брови, двумя пальцами взялся за край листа, после пару раз им тряхнул, будто пытаясь эти капли слюны стрясти, но, потерпев неудачу, громко сглотнул и нехотя приблизил локхартовскую "добычу" к себе, вчитываясь в строки. Строчка за строчкой, буква за буквой, и вот совсем вдруг стерлась та грань отвращения — не хуже Кафки "Превращения" — ему мало вдруг стало, два пальца сменились ладонью, а после сразу обоими: Это же выгода. Адская выгода — Человек одинок: Это читается легко между строк. Зарплата, работа — всё это оставляет желать самого лучшего, а получается само собой худшее: Кучу раз был уволен, однажды отбивался в суде, а здесь, за ТО для машины, отвалил половину зарплаты с полгода работы. Квартирочка — в гетто, а тело его, видать, не шибко так разодето: ведь в магазинах одежды потрачено меньше, чем чаевых оставляет Лейт Пьер за тарелку Борщетто. Одним словом мечта: идеал для любого рода манипуляций. Целое поле для разных манифестаций. Осталось верно засеять и собрать урожай — Пожинай, жнец — пожирай. Пожирай, пожиратель голодный, Заместь колоса видишь ум ты холодный. Что ему нужно? Свобода. Что тебе нужно? Валюта. Валюта холодная, медь в трубах тёплая, Гений один — Кого выбираем — того и едим. — Неплохо... Однозначно неплохо. — Наконец отозвался Лейт и тут же сухо прокашлялся в сжатый кулак, пытаясь восстановить ритм дыхания, ведь, как он только сейчас понял, всё то время, пока он читал — он почти не дышал. А Локхарт и рад, он довольным котом жмурится, руки за голову заложил и, ни секунды не думая, взвалил свои облаченные в потертые брюки ноги прямо на стол Пьера, покачиваясь на стуле почти в такт опадающим с его массивных ботинок клокам грязи, которые тут же безвозвратно въедались в безупречно натертый паркет кабинета. — А я знал. — горделиво ответил сыщик, легким кивком головы слегка сдвигая поля шляпки на глаза, теперь уж точно со стороны выглядя так, будто сидит он не в кабинете генерального директора огромной компании, а непременно на шезлонге где-то у моря южных штатов. — В прочем, это было дажеж легче, чем — он присвистнул. — чем разбор той ситуёвины с вашим полуживым мальчишкой. Хотя, признаюсь честно, миста Лейт, после той прогулки по вашей вентиляции у меня до сих пор ноет спина... Это много стоит, так вам скажу. Что по оплате? — грубо, будто схаркнул слюну, выдал Локхарт, двумя пальцами приподнял поля шляпки и заглянул в глаза Лейта, потирая двумя пальцами свободной руки в жесте, который чаще всего трактуют, как "А где деньги?". И деньги были. Был обсыпан щедро ими — Локхарт или — Любой другой. Кто правит ими? Брошюрами или валютами, Капиталами или затратами — Людскими лицами, Пошлости спицами. Спицами кроенный, Сверху шампанским облитый — Закон корпораций — Весь кровью покрытый. И он говорит вам: Что главное — выгода, А что там до исполнителя — Дело последнее и пылью покрытое. Ты заместь этого: Лучше — Бей спину быдла открытого, Плеть окропи кровью трупа невспетого. Имя твое воссияет звездой, А кошелёк больше не будет пустой.