Принудительная филология

      Расставленные подковой столы ещё хранили следы двухчасовой работы. Открытые ноутбуки с потухшими экранами, бумажные стаканчики из Starbucks, смятые бутылки из-под воды. Сквозь высокие окна лился болезненно-серый мартовский свет.       Андрей стоял у кафедры, закатав рукава тёмно-синего свитера. Очки для чтения были сдвинуты на лоб — и теперь на его бледном лице темнели два овала, как вторая пара глаз. Студенты задавали вопросы после семинара, Андрей отвечал, машинально поглаживая пальцами закрытый MacBook — крышку в царапинах, с выцветшей наклейкой «НЛО», старой, ещё из Питера, зачем-то перекочевавшей с ним сюда. Рядом с ноутбуком высилась стопка книг, которую он каждый раз собирал и разбирал, чтобы унести в портфеле.       Эмили Чан, как обычно, ждала, пока схлынет поток, чтобы не говорить при всех.       — Профессор Соколов, у вас есть минута?       — Эмили. Да, конечно, проходите. — Он кивнул и стал протирать очки краем свитера.       Она села на край ближайшего стола. Нога на ногу. Блокнот раскрылся на странице, забитой убористым почерком.       — Я хотела спросить про Левина. В общем, у меня с ним проблемы. Я дочитала до середины и поняла, что в его голове находиться невыносимо. По крайней мере, мне.       Андрей перестал протирать очки и посмотрел на неё с прищуром.       — В каком смысле — невыносимо?       — В прямом. Весь этот бесконечный внутренний монолог: хозяйство, вина, как он не понимает женщин. Я ловлю себя на том, что пролистываю. Мне душно. Как будто я сорок минут слушаю голосовые парня в кризисе среднего возраста.       Андрей усмехнулся, под левым глазом собралась морщинка.       — Ну, знаете… это очень точное описание.       — Да? — Блокнот соскользнул с колена, Эмили придержала его ладонью. — А мне казалось, я просто чего-то не понимаю. Он специально такой… удушающий или это случайно?       — Левин — это Толстой.       — Да, это я знаю.       — Только не старец из Ясной Поляны, а сорокалетний невротик из семидесятых. — Андрей облокотился на стул. — Знаете, как бывает: человек рассказывает о себе и привирает — самую малость, чтобы выглядеть получше. А Толстой, кажется, в образе Левина вываливает всё. Рефлексию, неуверенность, духоту. И читателю душно.       — То есть это не брак?       — Ну, тут каждый думает в меру своей испорченности. Генри Джеймс, например, назвал этот роман «раскидистым чудищем».       Эмили хмыкнула, записывая:       — «Раскидистое чудище». Мне нравится. — Она подняла глаза. — А вы сами как считаете?       — Я считаю, что это намеренный ход. Я читал черновик «Анны Карениной». В ранних версиях Левин назывался Нерадов. От «не рад». Представляете? Толстой с самого начала понимает, что это за персонаж, у него нет иллюзий.       — То есть он с самого начала планировал душить читателя?       — Не совсем. — Андрей улыбнулся одной стороной рта. — В какой-то момент Толстой переименовывает Нерадова в Ордынцева и делает… ну, гигачадом, прости господи. А потом берёт и скрещивает гигачада и нытика. И получается Левин.       Эмили рассмеялась:       — Гигачад и нытик? Я могу так в эссе написать?       — Лучше не надо. — Андрей тоже рассмеялся. — Но мысль верная. Приходите в четверг, покажу черновики. Переведу кусок на английский. Только сразу предупреждаю: это чтение для очень крепких нервов.       Во взгляде Эмили мелькнула редкая вещь — незамутнённое любопытство. Андрею вдруг захотелось, чтобы она не уходила. Дело было не в ней самой — просто без неё аудитория опустеет совсем, и останется только то, что ждало в дальнем углу.       — Я приду. Спасибо, профессор.       Она закинула рюкзак на плечо и вышла. Дверь мягко закрылась. Улыбка медленно сошла с лица Андрея. Он перевёл взгляд на задний ряд.       Там, ссутулившись у окна, сидел Джошуа Ковальски. Перед ним стоял нетронутый стаканчик давно остывшего кофе — под бумажным дном растекалась коричневая лужица.       — Мистер Ковальски. Вы спали на семинаре. — Андрей подошёл и сел на край стола напротив.       — Да. Простите. — Джошуа кивнул без вызова, но и без особого раскаяния.       — Вы спали не в первый раз. И вы не готовились. Сегодня я спросил вас про повесть «Смерть Ивана Ильича» — вы не смогли ответить. Вы вообще её открывали?       — Нет. Не открывал.       — У вас есть оправдание?       Джошуа поднял воспалённые глаза.       — Профессор, я работаю ночным официантом. В дайнере в Квинсе. Смена с десяти до шести утра. Я заканчиваю, еду сюда на автобусе — час, час пятнадцать. Иногда полтора, если пробки. Ваш семинар в десять сорок пять. Я не сплю, я отключаюсь. Это не потому, что мне скучно. Это потому что…       — Я понимаю. — Андрей перебил спокойно, без раздражения. — Вы работаете. Это непросто. Но вы видели расписание, когда записывались на курс. Знали, что будет объём чтения.       — Я не знал.       Пауза.       — Что значит — не знали?       Джошуа заговорил быстрее:       — Я не знал, на что шёл. Если честно. Я учусь на финансы, мне надо было закрыть элективы. Листаю каталог, вижу — «Русская литература: темы и вариации». Думаю: звучит окей, пререквизитов нет, два эссе и участие. Решил — почитаю краткое содержание пары книжек, получу «В», и всё. А тут нужно читать по триста страниц в неделю. И Толстой, и Достоевский. Я просто не тяну. Я, честно, даже не понимаю, зачем мне это всё.       — То есть вы пришли на курс русской литературы, не планируя читать русскую литературу.       — Ну… это же электив. Мне это не нужно для специальности.       Андрей снял очки со лба, заткнул за воротник свитера.       — Очень безответственный подход. — Голос прозвучал почти без интонации.       — Возможно. — Джошуа пожал плечами, движение далось ему с явным усилием. — Но это правда. Я не могу читать всё. Я работаю. Сплю четыре часа. Пытаюсь не вылететь. И ваш предмет — не единственный, который я тяну.       — Я услышал вас. — Андрей поднялся. — Никаких поблажек не будет. Вы взяли курс — вы несёте ответственность. Не читаете — получаете неуд. Это просто.       — Я понял. — Джошуа кивнул без эмоций.       Андрей прошёл к кафедре, подобрал термос, ноутбук, книги. У двери обернулся.       — И вот что. В четверг у меня приёмные часы. С двух до четырёх. Принесите «Смерть Ивана Ильича» — прочитанную. Если сможете показать, что разобрались в тексте, я зачту вам сегодняшний провал. Если нет — будете расплачиваться за свою безответственность.       — Это сейчас типа второй шанс? — Джошуа хмуро посмотрел исподлобья.       — Это предложение. Можете отказаться — и получить неуд по итогам семестра. Выбор за вами.       Джошуа не ответил.       — Всего доброго, мистер Ковальски.

***

      Андрей припарковался у тротуара напротив кириллической вывески «Аптека». Заглушил двигатель. Печка ещё дышала теплом, но воздух в салоне уже начал остывать. В колонках едва слышно пульсировали Pink Floyd — Андрей переключил на WQXR и убавил громкость почти до нуля, оставив только угадываемый такт виолончели.       В машине было чисто до стерильности: голая приборная панель, чёрные чехлы без единой крошки. На заднем сиденье лежал потёртый кожаный портфель, забитый ноутбуком и стопкой непроверенных эссе. Андрей вынул телефон. Три новых письма от студентов: «Question about the essay», «Extension request». Не открывая, убрал в карман. Барабанил пальцами по рулю. Достал термос, глотнул ещё тёплого чаю с горьковатым осадком на языке.       В пассажирское окно резко постучали костяшками. Чай выплеснулся на руку.       — Чёрт…       За стеклом стоял Микки с рюкзаком, пританцовывая от холода. Скалился, махал рукой в перчатке. Андрей нажал кнопку разблокировки. Микки плюхнулся на пассажирское сиденье, хлопнув дверью с такой силой, что портфель сзади подпрыгнул. В салон ворвался холод и запахи Брайтон-Бич — целый букет: горелое масло, марихуана, бензин, что-то сладкое.       — Йоу, бро, извини! — Микки стащил наушники. — Долго ждёшь? Go, go, поехали, быстро.       — Здравствуй, Микки. — Андрей промокнул пролитый чай салфеткой.       — Давай, трогай. — Микки уже пристёгивался, вертел головой, оглядываясь через плечо. — Серьёзно. Не тормози.       Андрей положил салфетку на колени.       — Мы куда-то спешим?       — Ну типа… слушай, просто поехали. Я не хочу тут светиться.       — Почему?       Микки улыбнулся — дёсны обнажились:       — Потому что я тебя люблю и хочу поскорее остаться с тобой наедине.       Андрей молча завёл двигатель и тронулся. Машина плавно вырулила на Брайтон-Бич-авеню. За окном потянулись витрины — «Берёзка», «Русская баня», «Гастроном».       — Что ты сделал?       — Почему сразу «что я сделал»? — Микки всплеснул руками. — Может, я замёрз? Может, у меня был трудный день? Ты обо мне вообще ничего не знаешь, не спрашиваешь, как у меня дела, ты…       — Микки.       Он отвернулся к окну.       — Я набрал телефонов на пляже.       Машина дёрнулась — Андрей переключил передачу резче, чем нужно.       — Ты набрал телефонов. Набрал?       — Угу.       — На пляже.       — На пляже. Ну, там люди иногда забывают вещи. А я нашёл.       — Сколько?       — Чё?       — Сколько телефонов ты, кхм, нашёл?       Микки заглянул в рюкзак:       — Пять. Ну, чисто технически три с половиной. Один разбитый, а один «Моторола». А «Моторола» вообще не считается.       Андрей смотрел на дорогу. Желваки на скулах проступили отчётливее.       — Ты в своём уме?       — А чё ты начинаешь? — Микки нахохлился, вжавшись в сиденье. — Ты слышал мою версию: я нашёл.       — Ты украл пять телефонов. Ты пришёл в мою машину с краденым. Если нас остановят копы — у меня в салоне пять чужих телефонов. Ты понимаешь, чем это пахнет?       — Ну а чё мне надо было — выбросить их? Чтоб я старался зря? Бро, я рисковал! Там на пирсе чувак с собакой гулял, я два раза чуть не спалился! Из-за «Моторолы»!       Микки вдруг перебил сам себя, тыча пальцем в окно:       — О, смотри, шаурмячная! Давай заедем. Я жрать хочу.       — Я готовлю дома, — бросил Андрей.       Микки скривился:       — У тебя дома гречка и йогурт. Это не еда, это наказание.       — Закажем доставку, — сухо сказал Андрей, притормаживая на светофоре. — После того, как я тебя оттрахаю.       Микки пожал плечами, рюкзак сполз с плеча на локоть:       — Ладно. Тогда я хочу китайской еды. Из того места на Шипсхед-Бей.       Андрей не ответил.

***

      Андрей жил в Мидвуде — районе, зажатом между русскоязычным Брайтоном и ортодоксальными еврейскими кварталами. Довоенный дом из жёлтого кирпича, облезлая пожарная лестница, запах сырой штукатурки в подъезде. Квартиру — студию-плюс, чуть просторнее стандартной — он снимал через русскоязычного риелтора с Брайтона. Спальная зона была отгорожена книжными стеллажами. Два больших окна с деревянными рамами выходили на тихую улицу. Кухня, открытая и совмещённая с гостиной, бросалась в глаза почти клинической пустотой: электрический чайник, банка гречки, банка овсянки, открытая пачка риса, кружка с надписью «I ❤️ NY» — и чистые столешницы, по которым матовыми полосами скользил уличный свет.       Микки сидел на диване в куртке, скрестив ноги. Телефоны лежали перед ним на кофейном столике, разложенные в ряд, как карты в покере. Один из айфонов завибрировал: входящий с неизвестного номера. Микки сбросил не глядя, перевёл в авиарежим и отложил в стопку «на продажу» — туда, где уже лежали два других.       Андрей вышел из ванной в махровом халате.       — Ещё раз втянешь меня в своё дерьмо — я тебя сдам копам.       Микки даже не поднял головы:       — А я тебя сдам копам. Я скажу — ты меня домогался. А я, между прочим, несовершеннолетний.       Андрей отпил чай и аккуратно вернул кружку на стойку.       — Тебе двадцать один.       — Когда мы познакомились, мне было двадцать. Кстати. Ты мне ничего не подарил на день рождения.       — Я подарил тебе сто долларов.       Микки поднял возмущённые глаза:       — Это не подарок, это плата за blowjob в тачке. Подарок — это когда от души. Когда выбираешь, упаковываешь. Ленточка. А ты дал сотку и сказал: «Сдачи не надо». Это не подарок, это ты понтанулся.       — Это больше, чем я тебе обычно плачу за минет. Значит — подарок.       — Ты miser, бро. — Микки скорчил гримасу и принялся складывать телефоны обратно в рюкзак. — Или как это по-русски?       — Жмот.       — Ты жмот, бро.       — Я не жмот. — Андрей шагнул к дивану и потянул Микки за запястье. — Это ты почему-то решил, что у меня бездонный кошелёк.       Микки поднялся, на ходу сбрасывая куртку. Болоньевая ткань упала на диван бесформенной кучей.       — Я просто чекнул тему и понял, что ты мне не доплачиваешь.       — С моей точки зрения, я тебе даже переплачиваю. — Андрей развернул его в сторону спальной зоны, подтолкнув ладонью между лопаток.       — Ты решил, что можешь платить мне ниже рынка, потому что я чёрный?       — Я честно плачу тебе по рыночной цене.       Микки остановился у края кровати и обернулся:       — Ага? А я тут нашёл белого парня по кличке Грин. Которому ты платил полторы сотни за минет.       — У него пирсинг в языке.       — А если я сделаю себе пирсинг, мне заплатишь столько же?       — Нет.       — Вот видишь. Расист.       Андрей взялся за край красного худи и потянул вверх. Ткань зацепилась за уши — Микки мотнул головой, высвобождаясь. Под худи оказалась мятая белая майка, а на ней — оранжевые пятна с неровными краями, въевшиеся в ткань. Андрей посмотрел на пятна. Посмотрел на Микки. Во взгляде проступило что-то почти оскорблённое — глубже, чем брезгливость.       — Что это?       — А. Да.       — Ты ко мне в таком виде?       — Бро, я фанту пролил. С кем не бывает.       — Я твой клиент. Можно было проявить хоть немного уважения и переодеться?       — Да я фанту пролил! — Микки закатил глаза. — Вот видишь — я худи сверху надел, чтоб не видно было. Ну и где мне переодеваться, скажи? В кустах? Shit happens, просто прими это.       Андрей повесил худи на стул, открыл шкаф — внутри всё было сложено ровными стопками. Кинул Микки в грудь серое полотенце.       — Иди в душ.       — Да я мылся перед выходом!       — Перед тем, как воровал телефоны и проливал фанту?       Микки резко выдохнул.       — Давай. Быстро. — Андрей указал на дверь ванной.       Микки поплёлся, бормоча под нос. Слышны были обрывки — смесь английского с русским: «быстро, говорит… раскомандовался… bossy much…» Андрей покачал головой.       — Ты моё проклятие.       Сквозь щель донеслось:       — Всё равно ебёшь!       Дверь захлопнулась. Через секунду — шум воды.       Андрей упал в продавленное офисное кресло у окна. Сиденье со скрипом подалось вниз.       Пафнутий ждал этого момента: спрыгнул с лежанки, бесшумно пересёк подоконник и запрыгнул на колени. Андрей провёл ладонью по складчатой спине — от загривка до хвоста. Кот зажмурился и включил мотор.       В ванной шумела вода. За окном — тёмный силуэт дома напротив, голые ветви, жёлтый глаз фонаря. Андрей смотрел на своё отражение в стекле — уставшее, странно спокойное. И думал.       Весь последний год он снимал хастлеров. Раз в неделю, иногда два. Они стояли у магазинов, у киосков, с самокатами или великами, прислонёнными к фонарному столбу, — изображали курьеров. От них пахло потом и дешёвым дезодорантом. Всегда один и тот же запах, сколько ни меняй лица, — и от этого запаха мутило ещё на подлёте, ещё до того, как начинался торг. Но тошнотворней всего была лёгкость, с которой они сбрасывали одежду, а вместе с ней — любое подобие смущения. Джинсы летели на пол, трусы следом, тело открывалось сразу, без паузы, без перехода, и не было в нём места, куда нельзя залезть за дополнительную двадцатку. Андрей платил и уходил, а внутри оставался липкий осадок.       А потом он нашёл Микки. Случайно. У ларька с шаурмой. Тот тёрся рядом с мутными пацанами и продавал — кажется, поддельные кроссовки, расставленные прямо на асфальте. Андрей заговорил с ним, ещё не зная, что именно предложит. Спросил, почём кроссовки. А Микки в ответ, улыбаясь: «Слушай, ты чего такой скучный? Может, тебе компания нужна?» Андрей предложил деньги. Микки удивился. Сначала засмеялся, потом переспросил. Потом долго и изучающе смотрел Андрею в лицо. И только когда Андрей сказал: «Я плачу за эскорт», — Микки выдохнул: «Окей. Эскорт — это окей». Андрей не стал уточнять, чем эскорт, по версии Микки, отличается от проституции. Кажется, для Микки разница была не в содержании, а в названии.       И всё же эскорт не был основным занятием Микки. Он занимался всем — или, скорее, ничем, как и полагается шпане с Брайтона. Перепродавал кроссовки, помогал кому-то с переездами, подторговывал травой. Иногда пропадал на неделю в Атлантик-Сити и возвращался без денег, но с парочкой разбитых телефонов. Микки был русский наполовину. Мать — с южным выговором, работала медсестрой в доме престарелых. Отец — афроамериканец с пуэрториканскими корнями, познакомился с матерью на какой-то вечеринке в Квинсе в девяносто седьмом, а когда Микки исполнилось полтора года — слинял к другой женщине в Нью-Джерси, оставив сыну только фамилию Эрнандес и цвет кожи. Странное дело: знакомы они были всего два месяца, а Андрей уже знал про Микки всё, что можно и нельзя. Что в семь лет он упал с пирса и наглотался воды. Что мечтал стать барбером. Что у него непереносимость лактозы, которую он игнорирует, а его двоюродный брат в Украине сидит за угон. Микки вываливал эти подробности сразу, без запроса.       Вода в ванной стихла. Дверь открылась, и в комнату выплыл влажный пар, а с ним — запах геля для душа. Микки вышел в полотенце, обмотанном вокруг пояса. Ключицы торчали, на боку белела тонкая нитка шрама от аппендицита. На ходу он что-то долистывал в телефоне. Дойдя до дивана, бросил полотенце. Телефон — туда же. Остановился перед Андреем голый, раскинул руки.       — Ну, сладкий. Я готов.       Андрей снял кота с колен, поставил на пол. Пафнутий ушёл под стол, не оборачиваясь.       …Кровать была застелена серым бельём без рисунка. Тумбочка, книга в мягкой обложке, стакан воды. Свет торшера из гостиной долетал сюда приглушённым, рассеянным.       Микки лёг на живот, подмял подушку под себя. Андрей разделся и сел рядом. Выдвинул ящик тумбочки, достал презерватив и смазку — молча. Притянул Микки за бёдра. Тот подался назад, привычно прогнувшись. Андрей вошёл. Микки выдохнул. Несколько движений в тишине. Оба молчали. Потом Андрей наклонился ниже, так что дыхание коснулось уха Микки, и сказал:       — Грязная шлюха.       Микки поднял голову от постели.       — Чё?       — Ты слышал. — Андрей не прекращал движений.       Микки приподнялся на локтях. Повернулся — насколько мог, — пытаясь поймать взгляд Андрея.       — Эй. Такого уговора не было.       — Доплачу двадцать сверху.       Микки фыркнул:       — Двадцать? За dirty talk? Бро. Пятьдесят.       — Пятьдесят — это много. — Андрей остановился. — За слова.       — Это не просто слова. Это humiliation. Унижение. Ты меня унижаешь — я получаю компенсацию. Это бизнес, мэн.       — Тридцать.       Микки уронил голову на постель. Дреды рассыпались по серой ткани.       — Тогда сам с собой разговаривай. Я молчу.       Пауза.       — Хорошо. Пятьдесят.       Микки тут же ожил. Приподнялся:       — Да! Да, я грязная шлюха. Я дешёвая брайтонская шлюха. Я за деньги всё что хочешь сделаю, мэн. Всё что хочешь.       Андрей продолжал двигаться.       — Сколько ты стоишь, шлюха?       — Сто пятьдесят баксов.       — Не дороговато для тебя?       — Я quality, бро. Premium. За сто пятьдесят — я твой. Полностью. Хочешь — унижай. Хочешь — ещё что. У меня тариф.       Андрей наклонился ниже. Теперь его голос звучал почти шёпотом:       — Нет, ты грязная шлюха, которой цена — чебурек и пачка сигарет. Ты даже не проститутка — ты дырка. Ложишься и терпишь.       — Да! — Микки вошёл в роль с лёгкостью. — Да, я терплю! Терплю тебя и твою гречку! Я грязный!       — Заткнись, шлюха. — Андрей ускорился.       — Ты мне платишь — я ору! I’m earning my fifty, ты сам сказал! Я отрабатываю!       Андрей замолчал. Слышно было только дыхание — его собственное, частое, и дыхание Микки, нарочито громкое. Финал наступил резко, почти зло. Андрей замер на секунду, отстранился и стянул презерватив.       Тишина.       Микки перевернулся на спину. Правая рука привычно скользнула вниз. Он закрыл глаза. Движения были быстрыми, механическими. Минута — и он кончил, быстро выдохнув сквозь зубы. Вытер руку о простыню — Андрей не видел. Полежал ещё немного, глядя в потолок, потом скосил глаза на Андрея. Тот сидел на краю кровати спиной к нему. Позвоночник проступал под кожей длинной бледной цепью.       — Эй. — Голос Микки звучал буднично, без игры. — Ты норм?       — Норм.       — Пятьдесят сверху. Не забыл?       Андрей встал. Потянулся за салфетками, одну бросил Микки. Тот поймал на лету.       — Не забыл.       Двести долларов легли на тумбочку. Микки пересчитал, щёлкая купюры большим пальцем. Замер на полусчёте.       — Слушай. Я реально грязная шлюха или это была роль? Я не понял.       Андрей сел в кресло, не глядя на него:       — Роль.       Микки кивнул:       — Ладно. Просто проверяю. — Он покрутил купюры в пальцах. — Ты вроде разозлился под конец.       — Это была игра.       — Ага. Игра.       Микки засунул деньги в чехол телефона. Поёрзал, устраиваясь поудобнее на смятых простынях, пристроил подушку под голову.       — А с чего ты вообще такое заказал? Ну, dirty talk. Типа унижение. Ты ж не похож на чувака, которого это прёт.       Андрей не обернулся.       — Ты вопросы задаёшь. Это не входит в тариф.       — Ладно. Не хочешь — не говори.       Микки встал, подобрал с пола вещи. Натянул бельё — резинка щёлкнула по пояснице. Послышался гул метро, проходящий где-то под землёй.       — Я хотел понять, — сказал Андрей.       Микки замер со штанами в руках:       — Что понять?       Андрей не ответил. Смотрел в тёмное окно, где его бледное отражение висело над улицей. Микки посмотрел на него секунду. Пожал плечами, натянул штаны.       — Ты weird, Андрей.       Застегнул джинсы и оживился, хлопнув себя по ляжкам:       — Ну чё, за китайской едой? Я хочу лапшу с креветками, spring rolls — три штуки, нет, четыре, курицу генерала Цо и ещё эти… как их… дамплинги со свининой. И соус чтобы острый, отдельно. У них там соус в пакетиках, и они тёплые. И колу. Две.       Андрей запахнул полы халата, затянул пояс. Помолчал. Выдохнул.       — Окей.       Микки ушёл в туалет. Андрей открыл приложение доставки. Экран осветил снизу уставшее лицо с залёгшими у глаз тенями. Он листал меню, бормоча под нос:       — Лапша с креветками… спринг-роллы… — Крикнул в сторону туалета: — Четыре штуки или шесть? Они порциями по две!       Из-за двери, перекрывая шум спускаемой воды:       — Шесть! Нет, восемь! Я жрать хочу!       Андрей ткнул в экран.       — Курица генерала Цо… дамплинги со свининой… — И снова крикнул: — Кола одна или две?       Голос Микки — с эхом от кафельных стен:       — Две! Я же сказал — две!