Майкл Э.
2 июня 2026 г., 23:11
Настольная лампа вырезала из темноты круг — в нём помещались ноутбук, блокнот, кружка с остывшим чаем, стопка эссе. За приоткрытой шторой желтели окна дома напротив, изредка проплывали огни машин, скатывающихся к Брайтону.
Андрей читал оцифрованные рукописи, приблизив лицо к экрану. Губы беззвучно шевелились. На одном фрагменте он остановился. Снял очки, потёр переносицу — за последние годы этот жест стал почти нервным тиком. Снова надел очки.
— «И стройный широкий атлет… выскочил из-за перегородки и начал плясать, прыгать через стулья и кресла и, опираясь на плечи Гагина, подпрыгивать так, что казалось — вот-вот он вспрыгнет ногами на его эполеты». — Он перевёл взгляд на кота. — Ты можешь себе это вообразить?
Пафнутий спал на лежанке, свернувшись в складчатый серый бублик. Андрей пролистнул дальше.
— «Ордынцев засмеялся ребяческим смехом и поднял и подкинул Елистрата». — Помолчал. — Полный пиздец.
Снова склонился над блокнотом. Выписал: «and tossed Yelistrat up in the air». Посмотрел на написанное. Поморщился. Потянулся к кружке — машинально, не отрывая глаз от экрана. Поднёс к губам. Пусто. На дне только холодная чаинка. Прошёл на кухню, щёлкнул выключателем на чайнике — под стеклянным дном ожил и загудел синий огонёк.
Вибрация телефона. На экране высветилось: «Майкл Э.» Никакой фотографии — просто имя с точкой, как в списке контактов университетской рассылки.
— Микки. Полпервого ночи. Ты в своём…
Из трубки — шум улицы. Ветер, бьющий в микрофон. А потом:
— Андрей, — с присвистом, как будто трудно дышать.
— Что случилось? — Тон мгновенно переменился.
— Меня избили.
— Где ты?
— На Брайтоне. За «Татьяной». Там переулок.
Андрей уже надевал куртку, удерживая телефон плечом:
— Почему не в скорой?
Короткий, болезненный смешок:
— Бро… какая скорая.
— Я выезжаю. Стоять на месте.
— Я не танцую, мэн. — Голос Микки дрогнул. — Приезжай.
Андрей схватил ключи, бумажник. Пафнутий поднял голову, Андрей задержался на секунду, потрепал его за ухом:
— Сиди дома. Я скоро.
Хлопнула дверь. Чайник на кухне закипел и выключился сам.
***
Одинокий фонарь над служебным входом разливался мутной желтизной. Под ним громоздились картонные коробки, пустые бутылки из-под водки, пластиковые ящики. Пахло тухлым содержимым мусорных баков. Андрей сделал несколько шагов в темноту. Шорох. И негромкий голос: — Я тут. Микки сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, привалившись спиной к стене, и держал сломанный AirPod — без смысла, как амулет. Одна нога вытянута, другую он обхватил рукой. На лице — кровь. Уже запёкшаяся, тёмная, но над бровью ещё сочилось, и капля медленно ползла к глазу. Губа разбита, опухла с одной стороны — лицо стало асимметричным. Правая скула наливалась бордовым, глаз заплывал, сужая мир до половины. Андрей опустился перед ним на корточки. Взял за подбородок, повернул лицо к свету. Микки поморщился. — Глаз цел? — Вроде. — Голос Микки звучал гнусаво, как при сильной простуде. — Носом дышишь? Микки шмыгнул. Скривился. — Ну… наполовину. — Зубы? Он проверил языком изнутри. — Были. — Пауза. — Все на месте. — Рёбра? — Болят. Но, кажется, целы. Я дышу. — Руку подними. Микки поднял правую — медленно, но без стонов. — Так. Теперь вторую. Поднял левую, и его передёрнуло. — Терпимо, — сказал Андрей. — Что произошло? Микки отвёл взгляд. Здоровый глаз уставился на помойные баки. — Я… типа… неважно. Там одни чуваки. Ветер прошумел по переулку, волоча обрывок афиши с половиной лица Шуфутинского. — Ну, я пытался им телефоны впарить. Те, с пляжа. А они решили, что я их кинул. Ну, потому что телефоны заблокированы, да? А они думали — я должен был разблокировать. А я не умею. Я не технарь, блин. Я гуманитарий. — Ты не гуманитарий, Микки. — Ну вот. И они сказали: «You fucking played us, man». Ну, типа, кинул. И начали бить. Там трое. Я даже не понял, кто это. Какие-то с Кони-Айленда. Мелкие, но evil. Один с битой. Baseball bat. Ну, baseball — это я уже потом понял. — Биту вижу. Дальше. — Дальше я убежал. В переулок. Они погнались, но не догнали — там бабушка с тележкой шла, я за неё спрятался. — За бабушку. — Бабуля меня спасла. Она на них заорала, и они испугались. Андрей вздохнул. Снял куртку и накинул Микки на плечи. — Почему ты позвонил мне? — Ты ж доктор. — Здоровый глаз Микки смотрел с искренним недоумением. — Я доктор философии. PhD по славистике. Это означает, что я читаю лекции о русской литературе. Я не имею никакого отношения к медицине. Микки задумался. — Блин… обосрался, получается. Но ты мне поможешь? Час спустя Микки сидел на закрытом унитазе, запрокинув голову. Андрей стоял над ним в жёлтых кухонных перчатках для мытья посуды — других в доме не было — и обрабатывал рану над бровью. Перекись шипела, пузырилась белой пеной. На полочке у зеркала разложился импровизированный лазарет: вата, бинты, пластырь, замороженный горошек в пакете, арника в таблетках — гомеопатия, но лучше, чем ничего, — и открытая бутылка «Столичной», подарок от кого-то из русских коллег, не тронутая три года. Водка шла снаружи — как антисептик. — Блядь! Осторожно! — Микки дёрнулся, когда перекись попала на открытую рану. — Терпи. Если не обработать — занесёшь инфекцию. — А ты точно не врач? — Я читал лекции о «Записках юного врача». Это ближайшее, что у меня есть к твоей ситуации. Микки криво усмехнулся разбитыми губами: — Достоевский. — Это Булгаков. — А, ну да, точно. Я читал. — Да? И как тебе? — Не помню. Я давно читал. Андрей закончил с бровью, наложил пластырь — аккуратно, даже нежно. Осмотрел губу: разбита, но неглубоко. Протянул Микки пакет с горошком: — Приложи к скуле. Держи, пока не растает. Микки сморщился — холод резанул по наливающейся болью коже. — А выпить можно? Андрей налил ему стопку водки. Микки опрокинул её одним глотком — и тут же закашлялся, замотал головой. — Фу. Почему водка такая… хардкорная. Like, damn. — Потому что её не пьют для удовольствия. — А для чего? Андрей плеснул себе на полпальца, выпил: — Для анестезии. В широком смысле. Микки перевёл взгляд на зеркало. Оттуда на него смотрели заплывший глаз, пластырь над бровью, распухшая губа и синяк, расползающийся по скуле чернильным пятном. Он изучал себя с отстранённым любопытством — как экспонат. — Тебе нужно в травмпункт, — сказал Андрей, стягивая перчатки. — Нет. — У тебя может быть сотрясение. Или трещина в ребре. — Сказал — нет. Я туда не пойду. — Почему? Микки опустил пакет с горошком. — Чувак, ты сам не допираешь, что ли? В травмпункте спросят, что случилось, и вызовут копов. А копы спросят за телефоны. И тогда у меня будут проблемы. Не просто misdemeanor. А felony, бро. That’s jail time. Лицо Андрея не выражало ни осуждения, ни сочувствия. — Ты понимаешь, что натворил? — Понимаю. Поэтому я тут, а не в больнице. Ты меня не сдашь. — С чего ты взял? Плечи Микки опустились. — Не знаю. Показалось. Андрей повернулся к зеркалу. Теперь они отражались в нём вдвоём: один — с пластырем и синяком, другой — с лицом человека, который не спал уже сутки и не будет спать ещё неизвестно сколько. Микки заговорил ещё тише: — Слушай… можно я у тебя останусь? На пару дней. Или на неделю. Я не знаю. — Что? — Мне на Брайтон сейчас нельзя. — Он поднял глаза. Здоровый глаз смотрел прямо, больной — в стену. — Если те чуваки узнают, что я жив, — они меня найдут. Они ж меня в лицо видели. А на Брайтоне все друг друга знают. Тётя Света, мамины подруги… Я боюсь. Андрей помолчал, потом сказал: — Оставайся. — Правда? — Правда. На сколько нужно. — Спасибо. — Микки выдохнул. — Thank you, bro. Серьёзно. Если чё, я могу платить. За постой. — Платить? — Андрей приподнял бровь. Микки улыбнулся одними губами, стараясь не тревожить разбитую скулу: — Ну, сексом, типа. You know. In kind. Андрей покачал головой: — Я не трахаю калек. — Я не калека! Я just немного повреждён. — Ты — повреждение. Ходячее. — Андрей бросил перчатки в мусорное ведро. — Будешь жить на правах няньки для кота. — Да? — Микки перевёл взгляд на Пафнутия. Пафнутий оторвался от вылизывания того, чего уже нет, и замер с высунутым языком. — А чё с ним надо делать? Выгуливать? — Выгуливать не надо — он домашний. Просто насыпай корм и не наступай на него. Этого достаточно. — Deal, — сказал Микки и отсалютовал пакетом горошка.***
Андрей вошёл в квартиру — и с порога его ударило звуковой волной: из портативной колонки на кофейном столике орал 50 Cent, книжные стеллажи отзывались дребезгом. Телевизор, включённый без звука, мерцал каким-то реалити-шоу — на экране кто-то кого-то обливал шампанским, беззвучно разевая рот. Микки лежал поверх смятого одеяла в трусах и водолазке. В одной руке — телефон, другая закинута за голову. Синяки на лице позеленели. Пафнутий спал в кресле, свернувшись и поджав уши, — единственный способ пережить этот шум. Андрей поставил портфель. Подошёл к колонке. Выключил. — Эй. Я слушал. — Микки даже не поднял головы от телефона. — А я нет. Вздох. Бесшумное шампанское на экране сменилось бесшумной истерикой — участница шоу плакала, размазывая тушь. Андрей снял пиджак и оглядел комнату так, как будто впервые здесь оказался. — Ты ел? Микки молча свесился с кровати, поднял с пола пустую упаковку от чипсов и потряс ею над головой. — Это не еда. Это отрава. — Мэн, у тебя нет другой еды. — Микки уронил упаковку обратно на пол. — Гречка не считается. Это корм для птиц. — Там котлеты в холодильнике. — Где? — В контейнере. Микки сел на кровати. На лице его отразилась сложная гамма чувств — от недоверия до оскорблённого достоинства. — Да? И как я должен был догадаться, что в контейнере котлеты? Я туда заглядывать не собираюсь. Я ж не знаю, что ты там хранишь. Может, ты холодец ешь. — Он передёрнул плечами. — Ew. No. Я не хочу потом получить психологическую травму от того, что я это увидел. — Я оставил записку. На холодильнике. И на контейнере. Микки посмотрел на него скорбным взглядом. — Бро. Я не умею читать по-русски. Ты забыл? Андрей застыл у вешалки, не донеся пиджак до плечиков. — Я не знал. — Ну вот. Теперь знай. — Микки откинулся обратно на подушку. — Я умею читать только «мама мыла раму». That’s my Russian, man. А твои каракули — это вообще какой-то эльфийский, там все буквы одинаковые. Как ты вообще понимаешь, что ты пишешь? — Это пропись. Обычная. — Нихуя не обычная. Там «и», «н», «п» — всё одно и то же. Просто куча палок. Андрей прошёл на кухню, открыл холодильник, достал контейнер. — Вот. Котлеты. Разогрей. Микки встал с кряхтением, подошёл, заглянул в контейнер. — О. Мясо. — Лицо его просияло. — Finally. Ты должен был с этого начать. «Микки, там мясо». Я бы сразу нашёл. Он уже открыл микроволновку, но вдруг замер, глядя в телефон. — О! О-о-о! Мой отец поставил мне лайк! — Что? — На аватарку в фейсбуке. Лайк поставил. Отец. — Микки долго смотрел на экран. — Лучше б алименты заплатил. Он пролистнул что-то большим пальцем и развернул телефон к Андрею: — Бро, ты видел — у меня новая аватарка? Поставь лайк, плиз. На экране красовался Микки — в цепях и чёрной бандане. Драматично поджатые губы, суровый взгляд: будто только что вышел из тюрьмы и сразу записал трек. Косил под крутого чёрного парня, и косил старательно. Андрей мельком взглянул на экран: — Я не сижу в соцсетях. Микки опустил телефон. Уставился на него: — В смысле? — В прямом. — Типа тебя реально нигде нет? Вообще? Ни в фейсбуке, ни в инсте, ни в ВК? — Реально. — Бро. А как ты живёшь? Чё ты делаешь вообще по жизни? — Работаю. — Нельзя всё время работать. — Если работа интересная — можно. Микки фыркнул: — Интересная работа? Это ты сейчас хуйню сказал. — Ты имел в виду «оксюморон»? — Не, мэн, ты чё. — Микки сунул котлеты в микроволновку. — Я не слушаю его, он у Эминема всё бэйтит.***
Поздним вечером Андрей сидел за письменным столом, склонившись над эссе. Микки устроился на диване в наушниках. На экране его телефона мелькали ролики — как картинки в калейдоскопе. Через минуту Микки засмеялся — громко, заливисто, с подвизгиванием на выдохе. Андрей не поднял головы. — Микки. Микки продолжал смеяться, колотя себя ладонью по ляжке. — Микки. — Громче. Микки стянул наушники, запутавшись в проводе. — Чё? — Заткнись. — Бро, тут смешнявка! Тут кот с дивана упал. Сначала спрыгнуть хотел, а потом передумал, но уже поздно. И он такой — шмяк. Показать? — Я работаю. Микки передразнил — тихо, но вполне слышно, скопировав интонацию Андрея, и, не найдя аудитории среди людей, повернул телефон к Пафнутию. Кот дёрнул ухом, наклонил голову набок. — Вон! Даже Пафик заценил! Told you. Это интернэшнл юмор, бро. Андрей не ответил. Перелистнул страницу. Красная ручка сделала пометку. Микки вздохнул. Снял наушники — и вот он уже стоял над столом, заглядывая в распечатки. — Чё это вообще? Студенты пишут? — Эссе. По «Смерти Ивана Ильича». Микки взял одно, прочитал: — «The Theme of Death in Tolstoy’s Major Works: Metaphors of Decline and the Crisis of Being...» — Поднял глаза. — Слушай. А в чём прикол? — Прикол? Ни в чём. А что, всё на свете должно быть прикольно? — Ну… ты меня не понял. Типа, зачем люди это изучают? Литературу. Ну, прочитал книжку — и прочитал. Зачем писать эссе, разбирать? What’s the point? Андрей отложил ручку. Снял очки. — Объективно? — Ну да. Объективно. Какой от этого point? Андрей помолчал. Потом сказал: — Никакого. — Чё, серьёзно? — Серьёзно — никакого. — Ну… да. Я так и сказал. А зачем тогда ты этим занимаешься? Андрей посмотрел на распечатки. Заговорил, подбирая слова: — Понимаешь… Текст — это как шифр. Как загадка. Человек написал сто пятьдесят лет назад набор слов на бумаге. И эти слова до сих пор работают. Они заставляют людей плакать, злиться, бояться. Как? Почему? Что там внутри — в этих словах? Я это разгадываю. Это единственная игра, в которую я умею играть. Взгляд Микки был непривычно серьёзен. — Игра. — Да. Я в детстве разгадывал кроссворды. Теперь вот это. — Андрей тихо усмехнулся. — Уровень сложности вырос, суть та же. Микки покачал головой. Положил эссе обратно на стол. — И за эту хрень дают гранты? — Дают. — Unbelievable. Бро, я понимаю математика. Там формулы, всё чётко. Физика — ну, атомы, ракеты. А это вообще нахер никому не надо. Кроме таких шизов, как ты. Вы вообще ничего полезного не делаете для человечества. Реально. No offense. — Когда ты стал экспертом по полезным делам для человечества? Микки ощетинился: — Чё? — Ты воруешь телефоны и разводишь туристов. Это полезно для человечества? Микки выпрямился. — Мэн. Я не получаю гранты. Я просто выживаю. Facts. — Я тоже выживаю. И ещё получаю за это гранты. — Андрей вернул очки на нос и склонился над работой. — Значит, я успешнее тебя. Микки открыл рот. Закрыл. Пошёл к дивану, бормоча под нос: — Успешнее он… Посмотрим, кто успешнее, когда я раскручу телефоны…***
Андрей вышел из душа, вытирая голову полотенцем. Лёг в кровать, надел маску для глаз. Устроился на подушке, повернувшись к Микки спиной. — Спокойной ночи. — Ага. Ща. — Микки стянул наушники, отложил телефон на тумбочку. Выключил торшер. Темнота. Шорох одеяла. Микки придвинулся ближе — сначала просто дыханием, потом телом. Обнял Андрея сзади. Прижался. Губы коснулись шеи, плеча. Он потёрся щекой о лопатку Андрея, как кот, требующий ласки. Андрей не двигался. — Что? — Я хочу тебя. — Горячий шёпот в шею. — Ты же не гей. — Может быть, я би. — Микки продолжал целовать плечо, не останавливаясь. — Ты не подумал об этом? Андрей поднял маску. Повернулся: — Ты мне сказал, что ты коммерческий натурал. Микки отстранился — ровно настолько, чтобы встретить его взгляд: — Ну… может, я просто не хотел делать каминг-аут. — Пауза. — Мужик. У меня большой член. — И что? — Ты же гей? Геи любят большие члены. Это типа… профешнл интерес. — Я актив. Микки приподнялся на локте. Глаза его блестели: — So what? Ты пробовал наоборот? Давай наоборот. Тебе понравится. У меня здоровый чёрный болт, ты будешь визжать от счастья. — Нет. — Прозвучало жёстко. — Почему? — Нет. И точка. Не задавай вопросов. Или будешь спать на диване. — Я не могу на диване, у меня рёбра. — Вот поэтому в твоих интересах не приставать ко мне. Микки отодвинулся. Полежал, глядя в потолок. — Чё ты такой злой? Я просто предложил. У тебя какая-то травма, или чё? Андрей натянул маску обратно на глаза. Резче, чем нужно. — Ладно. — Микки выдохнул. — Не хочешь — не говори. Я всё понял. Отвернулся. Лёг на свою половину кровати. Тишина. Мурчание Пафнутия. А потом — щелчок наушника, свечение телефона. Микки запустил руку под одеяло — и одеяло зашевелилось. Ритмично. Андрей отодвинул маску и повернулся. На экране — порно. Мелькали тела, крупные планы, кто-то кого-то. Микки смотрел сосредоточенно, закусив нижнюю губу. — Ты серьёзно сейчас? — Бро. У меня молодой организм. Сперме нужен выход. Ты не хочешь делать секс со мной. Что мне остаётся? — Ты дрочишь в моей постели. — В данный момент это наша постель. Андрей посмотрел в потолок. Выдохнул. — Убери телефон. Микки убрал телефон под подушку — но руку из-под одеяла не вынул: — Убрал. Андрей достал из тумбочки смазку. Молча отодвинул руку Микки — тот поддался, но скорее от неожиданности — и заменил своей. Микки вздрогнул. — О. Андрей двигал рукой молча, без поцелуев, без слов. Микки положил голову ему на плечо, дыхание стало тяжёлым. Через минуту он кончил, глухо выдохнув Андрею в шею, и на секунду обмяк всем телом. Андрей вытер руку салфеткой. Микки обнял его сзади, ткнулся носом в загривок. Сказал тихо: — Спасибо, бро. Пауза. Потом — ещё тише: — Я тебя люблю. Андрей молчал. Долго. Свет фар скользнул по потолку и пропал. — Я тоже тебя люблю.
