Принудительная филология

      Кожаная обивка кресла прилипла к ягодицам. Палец лениво скользил по тачпаду ноутбука. На столе стояла початая бутылка «Столичной» и одноразовый стакан.       На экране — вкладка Craigslist. Квартиры в Бронксе, посуточная аренда. Первый этаж — нет, окна без решёток. Квартира с отдельным входом — сохранить. Подвал — решётки есть, но выход через подъезд. Сохранить.       Новая вкладка. Amazon. Андрей набрал в строке поиска: «plastic zip ties heavy duty». Добавил в корзину: упаковка, пятьдесят штук. Следующая вкладка — форум по самообороне. Напряжение электрошокера, миллиамперы, разновидности. Потянулся к стакану — пуст. Налил ещё. Выпил. Вспомнил, что на кухне заканчиваются губки для мытья посуды, — вернулся к Amazon, добавил в корзину большую упаковку по скидке.       Встал. Подошёл к окну. Приоткрыл створку. Курил, глядя на темную улицу. Докурил до фильтра, затушил о наружный подоконник, где уже чернела россыпь точек от прежних окурков.       Вернулся к ноутбуку. Открыл гугл. Ввёл по-русски: «психолог русскоязычный сексуальные расстройства». Просмотрел несколько профилей. Женщина, лет сорок, мягкое лицо, петербургский диплом. Сохранил. Мужчина с бородой, гештальт-терапевт, специализация — травма. Сохранил. Ещё одна женщина, постарше, в очках, работает с ПТСР и обсессивно-компульсивными состояниями. Сохранил. Закрыл браузер.       Достал из ящика стола флешку. Воткнул. Открыл папку «Sailor Moon S2». На экране расцвела заставка с луной. Андрей откинулся в кресле и смотрел серию за серией, не мигая, пока за окном не начало светать.

***

      — ...просто проверяю связь. Меня видно? Меня слышно? А то у меня сегодня Скайп зависает с обеда, прямо проклятие какое-то.       — Ну, сейчас всё в порядке.       — Отлично. У вас одиннадцать утра, у меня — шесть вечера. Разница — семь часов. Удобно. Я как раз заканчиваю, вы только начинаете.       — Хорошо.       — Давайте сразу: ко мне можно обращаться по имени — просто Марина. Вы не против перейти на «ты»?       — Да, давайте. То есть давай.       — Хорошо. Я практикую пятнадцать лет, специализируюсь на сексуальных расстройствах и травме. Всё, что ты скажешь, останется между нами. Единственное исключение — если ты планируешь причинить вред себе или другим. Тогда я обязана сообщить. Это понятно?       — Понятно.       — Отлично. С чем ты пришёл?       Андрей откинулся в кресле и постучал пальцами по колену.       — У меня проблема с контролем. Сексуального характера. Я хочу понять, можно ли с этим что-то сделать.       — С контролем. Расскажи подробнее. Что именно ты пытаешься контролировать?       — Ситуацию. Партнёра. Чтобы всё было предсказуемо. Чтобы он не мог... сделать что-то, чего я не ожидаю.       — Чтобы не случилось что?       Андрей задумался.       — Не знаю. Что-то неконтролируемое. Что-то, что может меня разрушить. Или его. Или нас обоих.       — Как ты контролируешь партнёра сейчас?       — Сейчас уже никак. У меня нет партнёра.       — Хорошо, а раньше как было?       — Деньгами. Я плачу. Он делает. Всё просто.       — Это делает секс безопасным для тебя?       — Наверное. — Он помолчал. — Но это не единственная проблема. Есть ещё кое-что.       — Я слушаю.       — Я плохо сплю. Несколько лет уже. Иногда кажется, что я вообще не сплю — просто отключаюсь на пару часов, а потом снова. И ещё... запахи.       — Запахи?       — Мне постоянно кажется, что всё вокруг воняет. Моя одежда. Моя постель. Я постоянно покупаю новую посуду, потому что мне кажется, что старая воняет. Я её мою, вытираю, нюхаю — и выбрасываю.       — Чем воняет?       — Не знаю. Чем-то... кислым. Как пот.       Марина молчала несколько секунд.       — Андрей. Расскажи мне: когда ты в последний раз чувствовал себя в безопасности?       Он посмотрел в окно — на размытые очертания деревьев.       — Я не помню.

***

      Утром Андрей зашёл на кухню факультета с пустой кружкой и пакетиком чая.       — Андрей, ты вчера получил письмо от декана? — Алисия не обернулась, продолжая возиться с кофемашиной. — Опять требуют обновить учебный план. Третий раз за лето.       — Мой учебный план не менялся пять лет. — Андрей налил себе кипятка. — Я его просто переименовываю. Пока никто не заметил.       — Заметили, — подал голос профессор Гольдберг с дальнего дивана. — Просто всем всё равно.       — Вот именно.       — Кстати, об учебных планах, — Дэниел несмело подошёл ближе, помешивая американо пластиковой палочкой. — Я хотел спросить, профессор Соколов. Вы даёте Бабеля в осеннем семестре? Я думал, может, скоординироваться. Чтобы студенты не читали одно и то же.       — Даю. «Конармию», как обычно.       — О! Я тоже! Может, тогда имеет смысл разнести? Я могу взять бабелевские рассказы вне цикла. Или одесские. Или пьесы.       — Хорошая идея.       — Правда? Спасибо! Я подготовлю список.       Гольдберг, кряхтя, поднялся с дивана и взял с полки электрический чайник.       — Профессор, — Алисия повернулась к нему. — Вы снова берёте мой чайник. У вас в кабинете уже три.       — Да, у меня коллекция. — Он прижал его к груди. — Но ваш кипятит быстрее.       — Он кипятит быстрее, потому что я купила его в этом десятилетии!       — Я верну. После лекции.       — Вы никогда не возвращаете.       — Я пожилой человек. У меня память. — Гольдберг двинулся к выходу. — Не отнимайте у старика последнюю радость.       Алисия закатила глаза. Дэниел нервно засмеялся. Андрей допил чай, сполоснул кружку, понюхал. Вроде ничего. Кивнул коллегам и вышел.

***

      Это был уже конец дня. Андрей с нетерпением ждал, когда закончатся приемные часы, от которых он отвык за лето, как отвыкают от тесной обуви. Подходили два новых студента: один просил продлить дедлайн, вторая не поняла фрагмент лекции о поэтике Чехова и долго переспрашивала, пока Андрей не перефразировал одно и то же трижды. Он выпил три кружки чая, в кабинете было душно, за окном сеялся мелкий сентябрьский дождик.       Стук в дверь.       — Professor Sokolov, I'd like to discuss my essay, — сказали с хорошо читаемым русским акцентом.       — Конечно. Анна, да? Присаживайтесь.       Она села на край стула, положила перед собой распечатку, где на полях пестрели красные пометки.       — Я не согласна с оценкой. Точнее — я понимаю, что у меня другой стиль, но мне кажется, что вы сняли слишком много баллов.       Андрей потёр переносицу.       — Давайте по порядку. С чем именно вы не согласны?       — Вот здесь. — Она ткнула пальцем в первый абзац. — Вы пишете: «No thesis statement». Но у меня есть тезис. Он просто не в одном предложении. Я веду читателя к нему постепенно. Мне казалось, это нормально — дать человеку самому дойти до мысли.       — В русской эссеистике — возможно. Но вы пишете analytical essay для американского университета. Ваш читатель — не я, который обязан вас понять, а абстрактный scholar, который хочет за минуту узнать, о чём текст и зачем. Если он не находит тезиса в первом абзаце — он теряет интерес.       — То есть я должна всё разжёвывать?       — Вы должны формулировать. Это не одно и то же.       Она поджала губы и перелистнула страницу.       — Хорошо. Допустим. Но вот здесь — вы пишете, что я «оцениваю текст, а не анализирую». Я читала Бунина. Я думала о нём. И я имею право сказать о недостатках рассказа.       — Имеете. Но это не академический аргумент.       — Почему? Разве критика не предполагает оценку?       — Критика — да. Анализ — нет. Анализ спрашивает не «хорошо или плохо», а «как это работает». Если вы говорите «Бунин не раскрыл мотивацию» — вы исходите из того, что он был должен её раскрыть. А если он сознательно этого не делал? Что, если отсутствие мотивации — это и есть смысл? Что, если Оля Мещерская потому и погибает, что у неё нет глубокой травмы, нет предыстории? Она просто жила — и её убили. И в этой пустоте — весь ужас.       Анна тряхнула головой:       — Это интересно. Но я всё равно считаю, что он мог бы написать лучше.       — Анна. — Андрей подался вперёд, поставив локти на стол. — Вы сейчас рассуждаете как человек, который приходит в музей и говорит: «Почему у Джоконды нет бровей? Леонардо не умел рисовать брови?» Может быть. А может быть, ему не нужны были брови. Вы можете себе представить Джоконду с бровями? Это была бы уже не Джоконда.       — Это другое.       — Это то же самое.       Она замолчала. Но не сдалась.       — И всё-таки: чем мой аргумент о мотивации персонажей вас не устраивает? Тем, что я осмелилась негативно высказаться о писателе, который вам нравится?       Андрей вздохнул.       — Анна, моя личная любовь к Бунину здесь ни при чём, просто... знаете, вы напоминаете мне Юрия Лозу с его вечным «Битлы стали популярны только благодаря телевизору, Led Zeppelin не умеют играть». Когда вы пишете «Бунин не раскрыл» — вы чуть-чуть в его сторону.       — Я не знаю, кто это.       — Это автор хита «Плот».       — Мне это ни о чём не говорит.       В этот момент телефон Андрея издал короткую вибрацию. Он машинально бросил взгляд на экран. Уведомление: «You have a new message from NYC Department of Finance». Андрей знал, что это. Штраф за парковку. Тридцать пять долларов. Его губы беззвучно сказали «блядь», и, кажется, Анна заметила это.       — Что-то случилось?       — Нет. Ничего. — Он смахнул уведомление. — Анна, можно личный вопрос?       — Зависит от вопроса.       — Как вы справляетесь со стрессом?       Она зависла на секунду и совершенно серьезно сказала:       — Читаю фанфики по BTS.       — Что читаете?       — Фанфики. Вы знаете, что такое фанфики?       — Да, мне знакомо это понятие.       — Ну, BTS — это корейская группа. Я читаю фанфики про них, когда мне плохо.       — Помогает?       — Очень. Попробуйте.       — Я... не уверен, что это моё.       — Вы спросили. Я ответила.       Андрей почти улыбнулся.       — Спасибо за честность. Идите. Эссе перепишите. Я продлю дедлайн на неделю.       Она встала, собрала бумаги. У двери обернулась:       — Professor Sokolov? Вы так и не сказали, кто такой Юрий Лоза.       — Забудьте. Это было неудачное сравнение. Извините.       Она кивнула и скрылась за дверью. Через полчаса Андрей закрыл кабинет и вышел из кампуса. Вечерний воздух был ещё по-летнему горячим и влажным после дождя. Сел в машину, повернул ключ. Двигатель чихнул и завёлся, но вместе с ним на приборной панели загорелся оранжевый глаз — check engine.       — Блядь.       Он посидел минуту, глядя на значок. Тот не гас. Андрей заглушил двигатель, завёл снова — значок загорелся опять. Он выругался ещё раз, теперь длиннее и эмоциональнее. Поехал к знакомому мастеру на Брайтон. Когда Андрей подъехал, было уже темно, но мастерская работала. Жора вылез из-под старого «Лексуса», вытирая руки тряпкой.       — Андрей, шалом. Ты без записи, у меня две машины в работе. Посиди, через час-полтора гляну.       — Жора, у меня чек загорелся.       — Загорелся — потухнет. Или не потухнет. Тогда будем думать. — Он швырнул тряпку на верстак. — Чай будешь?       — Нет, спасибо.       — Ну, сиди тогда.       Андрей вернулся в машину. Открыл окна — кондиционер он включать не рискнул, мало ли что. Достал телефон. Пролистнул почту — ничего срочного. Зачем-то проверил погоду — завтра опять плюс тридцать. Открыл браузер. Набрал: «фанфики по BTS».       Первая ссылка вела на какой-то русскоязычный сайт. Андрей открыл первый попавшийся текст.       «Чимин проснулся от того, что Тэхён тряс его за плечо. Парень заорал…»       — Кто из них заорал-то? Они оба парни, — пробубнил Андрей себе под нос. — «Чимин натянул одеяло повыше, но Ви не сдавался…» Блядь, Ви — это кто?       Он читал дальше, пытаясь понять, сколько персонажей задействовано в сцене. Чтиво, которое должно было производить антистресс-эффект, только вгоняло в панику. На третьем абзаце затряслось колено. После фразы «на лице блондина заиграла лукавая улыбка» он полез выяснять, кто из них блондин. На одном фото черноволосыми были все. На другом — один с пепельным отливом. На третьем — двое, и оттенок уже другой. Андрей закрыл вкладку и больше к ней не возвращался.

***

      Это был уже четвертый сеанс с Мариной. Он начался плохо и продолжился хуже.       Они перешли к сути — медленно, осторожно, как сапёры, — и к середине разговора Андрей уже сидел, вцепившись в подлокотники кресла.       — Андрей, ты только что снова сказал «пидор». Не «жертва», не «пострадавший». Ты сказал «пидор». Почему?       — Потому что… — Челюсть сжалась. — А кто он ещё?       — Что для тебя значит это слово? Что именно делает его правдой?       Он долго молчал.       — Не знаю. Он не… — Выдохнул. — С ним это сделали. И всё. После этого он уже не человек. Человек — он может… ну, отказаться. Дать в морду. Уйти. А он не мог.       — Максим делал то, что было нужно, чтобы…       — Да знаю я. «Чтобы выжить». Я знаю. Я сто раз это слышал. В смысле — не слышал, я никому не рассказывал. Но я сам себе говорил. И что?       Он замолчал и тут же продолжил быстрее:       — А потом он сам. Ну, не сам, но… В общем, он садился в машину. Он не думал. Он просто… как будто так и надо. Как будто это теперь его… не знаю… работа.       — Ты себя винишь в этом?       — Я не виню. Я просто… Я не знаю. Я ничего не чувствовал. Вообще. Ну, там, когда это происходило. Ничего. Ни страха, ни… ничего. Просто пустота. И одновременно — я как будто…       — Что?       — Ничего. Забудь.       — Андрей.       — Нет, правда, ничего. Просто иногда я думаю: может, я всегда таким был? Может, это не армия? Может, я просто… такой? И они это… почувствовали? Как собаки. Собаки же чуют страх. Вот и они…       Он замолчал.       — Ты думаешь, они почувствовали в тебе что-то и поэтому выбрали?       — Я не знаю, — почти крикнул он. — Я ничего не знаю. Я просто… Я не хочу про это говорить. Можно мы остановимся?       — Да. Конечно. Мы можем остановиться здесь.       Но он не остановился.       — Самое поганое — что я не могу иначе. Я пробовал. Ну, без денег, без всего этого. По-нормальному. Не получается. Я не умею. Как будто... я не знаю... как будто я только так и могу — платить и говорить, что делать. А иначе — вообще ничего не выходит. Вообще ничего.       Он поднял глаза.       — Это плохо, да?       Марина помолчала, поправила камеру.       — Андрей. Я хочу отметить одну вещь. То, что с тобой сделали, — это экстремальный, длительный, повторяющийся травматический опыт. После такого люди часто не выживают. Или у них разрушается личность. Полностью. Кто-то бухает, кто-то кончает с собой. Ты не ушёл ни во что из этого. Ты закончил университет. Ты написал диссертацию. Ты переехал в другую страну. У тебя карьера. Это не отменяет твоей боли. Но это говорит о том, что у тебя очень мощная психика. Я редко такое вижу.       Андрей сглотнул.       — Ты не понимаешь. Ты говоришь: «ты выжил, ты молодец». А я... я не хотел выживать. Я хотел умереть. Каждый день. Два года. Я не покончил с собой не потому, что был сильным. А потому что боялся. Даже это не смог. И то, что я выжил, не делает меня молодцом. Это делает меня трусом. Пидором, который даже убить себя не смог. Который вместо этого терпел и давал за триста рублей. А потом стал профессором и делает вид, что этого не было. Что мы с ним разные люди. Ты это называешь силой?       Марина выдержала паузу.       — Я называю силой то, что ты сидишь сейчас передо мной и говоришь это. Ты только что рассказал мне то, что, возможно, не рассказывал никому и никогда. Это не слабость.       — Это бесполезно, — отрезал Андрей. — Мы ходим кругами. Я рассказываю — мне становится хуже. Ты говоришь — мне не становится легче. Может, терапия просто не для меня.       — Терапия — это не всегда про «стало лучше». Иногда — про «стало понятнее». Иногда — про «стало хуже, но по-другому». Это процесс, а не таблетка.       — Я плачу деньги за то, чтобы мне становилось хуже?       — Ты платишь деньги за то, чтобы не сидеть в этом одному.       Андрей хотел ответить и запнулся. Молчание затянулось.       — Я хочу закончить, — сказал он наконец. — Сегодня. Сейчас. Я больше не могу.       — Хорошо. Мы можем остановиться здесь. Но я предлагаю продолжить на следующей неделе.       — Я подумаю.       Он закрыл скайп, открыл платёжную форму, перевёл деньги. Закрыл ноутбук. Посидел в темноте. Включил торшер. Снова выключил.       Пафнутий забрался к нему на колени. Андрей стал его гладить.       — Только от тебя и легче, — сказал он. — И обходишься ты дешевле.       Кот не ответил, но замурчал громче.

***

      Андрей вёл машину. Микки сидел на пассажирском, вытянув ноги настолько, насколько позволяло пространство, и барабанил пальцами по бардачку. Сзади, в детском кресле, Тайлер молча смотрел в окно и елозил языком по щеке — кажется, там таяла ириска.       — Спасибо, бро, что отвёз. Реально. — Микки покосился на Андрея. — Ты — мой герой. Твой «Ниссан» — мой «Ламборгини». Щас бы ехали автобусом с пересадками — это вообще ад.       С заднего сиденья донёсся тихий, но на удивление уверенный голос:       — Будет ураган.       Микки обернулся:       — Не будет, бро. Я проверил. Прогноз погоды сказал: облачно, без осадков.       — Будет ураган, — повторил Тайлер, не отрываясь от окна, за которым проплывали одноэтажные домики с пожухлыми газонами.       Микки вздохнул и повернулся к Андрею:       — Это он не про погоду. Это он так… не знаю. У него период. Он всё время говорит про ураган. Роуз говорит, это нормально.       Андрей на секунду поймал немигающий взгляд Тайлера в зеркале заднего вида и вернулся к дороге.       — Как дела? — спросил он. — Как жизнь?       — Нормально. — Микки оживился. — Я устроился на работу.       — Правда? Куда?       — Ну… — Он почесал нос. — Это типа… логистика.       Андрей чуть заметно усмехнулся.       — Логистика.       — Да, логистика. Я помогаю людям… решать вопросы. Ну, типа, кому-то нужно, чтобы что-то куда-то попало без лишних глаз. Или чтобы кто-то куда-то не попал. Я это… обеспечиваю. Коммуникацию. Присутствие. Безопасность сделки.       — Микки, — Андрей вздохнул, — если честно, звучит хреново.       — Почему, блин?       — Потому что «решать вопросы» — это либо ты работаешь на мафию, либо ты юрист. А я сомневаюсь, что ты успел окончить юридический за те две недели, что мы не виделись.       — Ну, блин, сразу «на мафию». Почему ты всё обобщаешь? Это бизнес. У них есть потребности в логистике, у меня — навыки. Я не член банды. Я, типа, фрилансер. Self-employed, понял? У меня нет босса. Я сам себе босс. Straight up entrepreneur, бро. No cap.       Андрей промолчал.       — Это временно, — сказал Микки тише. — Мне просто надо поднять бабла. Тайлеру нужны аппараты. Хорошие.       — Я знаю.       — Откуда ты знаешь?       — Ты говорил. Много раз.       — А. Ну да. Ну вот.       С заднего сиденья снова донеслось:       — Будет ураган.       — Я тебя услышал, бро, — отозвался Микки, не оборачиваясь. И вдруг хлопнул себя по коленям, резко меняя тональность: — Слушай, бро, меня тут осенило внезапно. Не знаю, чё это: кризис среднего возраста или… Короче, я дрыщ.       Андрей покосился на него:       — …да?       — Да, мэн. Это пиздец. Я look like a stick figure. Поэтому я теперь хожу в качалку. For real, бро, я там самый худой. Даже девочки жмут больше меня. Это shame.       — Ты ходишь в зал?       — Да. Я хочу себе кентаврячьи ляхи.       — Что?       — Ну, бро, ты видел кентавров? Конь снизу, мужик сверху. Вот задняя часть коня — это мощь. Я хочу такие же ноги. Чтобы когда я шёл, все такие: «Damn, смотрите, у этого парня ляхи как у жеребца». Это уважение. Это статус. Девушки будут оборачиваться. Роуз будет jealous, straight up. И если копы вдруг захотят посадить меня на бутылку — они не смогут. Я просто раздавлю её булками. Это мой план. Я его продумал. Facts.       — Ты продумал план, как раздавить бутылку жопой, если копы решат тебя на неё посадить.       — Да. И это не просто план. Это конституционное право. Восьмая поправка. Защита от жестоких наказаний. Они хотят жестоко наказать — а я не даюсь. Я пассивно сопротивляюсь. Жопой.       — Не уверен, что пассивное сопротивление жопой — это конституционный аргумент.       — Бро, это лучше, чем ничего. Короче. Кентаврячьи ляхи. Это цель. Я уже две недели делаю присед. У меня жопа болит, но я расту. Ты должен попробовать. Тебе бы пошло.       — Ну, пока у меня нет потребности в кентаврячьих ляхах.       — У всех есть потребность в кентаврячьих ляхах. Просто не все это осознали.

***

      В больнице Микки держал Тайлера на руках все время, пока медсестра поправляла документы. Тайлер обнимал его за шею, вцепившись пальцами в воротник худи. Микки гладил его по спине и повторял вполголоса: «We good, bro, it's just a test, ain't nothing. They just gonna look at your ears. Like putting on headphones. You love headphones, yeah?» Потом медсестра забрала его.       Микки сел рядом с Андреем.       — Он тебя любит, — сказал Андрей, уставившись на плакат о профилактике гриппа: мультяшный вирус с рожицей, перечёркнутый красным крестом.       — Ага. Я его тоже. Знаешь, бро… я тут думал. Про отцов.       — Что именно?       — Ну, типа… у меня его не было. Ну, рядом. И я всю жизнь думал: ну и хрен с ним. А сейчас смотрю на Тайлера и думаю… Вот если бы у меня был отец. Который бы сказал: «Сынок, не лезь в это дерьмо. Ты себе жизнь сломаешь». Понимаешь? Просто кто-то, кто бы сказал.       — Разве мама не говорила тебе?       — Мама — это другое. Мама говорит: «Ты делаешь мне больно». А отец говорит: «Не лезь в это дерьмо». Это разные жанры. Мама — это мелодрама. А отец — это… боевик. Триллер. Gangster shit, you know? Ну, ты понял.       — Да. Да, я понял. — Андрей повернулся к нему. — Тогда слушай меня. Я не твой отец, но я скажу тебе то, что он должен был сказать: не лезь в это дерьмо.       Микки наклонил голову.       — Что ты имеешь в виду?       — Твоя логистика, Микки. Ты сам знаешь, чем это кончится. Ты не фрилансер.       — Бро, а куда мне ещё идти? Посуду мыть за налик? Я это уже проходил. В старшей школе. Устроился к одному мексиканцу в забегаловку — он мне две недели мозги делал, а потом сказал: «Мальчик, я тебя не знаю». И всё. Две недели за спасибо. С меня хватит. Я лучше буду с парнями с Флэтбуша, чем снова на такого мудака.       — Почему ты не хочешь пойти в колледж и получить профессию?       — Да, бро, окей, я получу профессию. И чё? — Микки говорил громче, чем требовалось для пустого коридора. — Ты думаешь, меня возьмут на нормальную работу? Типа я прихожу на собеседование, а там сидит белый парень без судимости. И я такой: «Возьмите меня, я чёрный, у меня условный срок, зато я знаю, как отличить настоящие "Джорданы" от подделки». И они такие: «О, Майкл, of course, иди к нам, ты exactly то, что мы искали». Так не бывает, бро. Это не Disney Channel. Это реальная жизнь. Deadass. И ради чего? Чтобы платить за колледж и в итоге зарабатывать на пиво и замороженную пиццу? Я взрослый мужик. У меня семья. Я сам решаю, чем мне заниматься.       — Ты сказал, что хочешь завязать.       — Да, мэн, я завязал. — Микки поднял ладони. — С мелочью. Раньше я занимался всякой хуйней. Мне светил срок. Меня чуть не посадили. Я был никто. А теперь я… не знаю. Я не святой. Но я хотя бы не тырю. Я работаю. Да, нелегально. Но это бизнес, а не тупняк.       Мимо прошла медсестра с планшетом, бросила на них короткий взгляд, и они молчали, пока она не скрылась за поворотом.       — Ладно, чувак, хватит обо мне. — Микки повернулся к Андрею. — Как ты?       — Я? — Андрей потёр лоб ладонью. — Не знаю. Я ходил к психологу. Как ты советовал.       — И чё?       — Пока не знаю. Она говорит, что я… Что нужно время. — Он пожал плечами. — Но пока это всё выглядит бессмысленно, если честно. Мы ходим по кругу. Я говорю — она кивает. Она спрашивает, что я чувствую, — я рассказываю. Она говорит: «Это нормально». Я говорю: «Я знаю, что нормально, я читал справочники по клинической психологии». Она говорит: «Может быть, тебе не надо читать справочники по клинической психологии». Я говорю: «Может быть». И так сорок пять минут. За сто долларов.       — Бро, — Микки покачал головой, — ты типа думаешь, что ты умнее психолога? Ты платишь сто баксов, чтобы спорить с женщиной, которая хочет тебе помочь. Это не терапия, это just arguing with benefits.       — Да.       — Это тупо, бро.       — Я знаю.       Пауза. Андрей посмотрел в пол.       — Слушай... у меня странная просьба.       Микки насторожился.       — Ты меня пугаешь. Когда ты говоришь «странная просьба», это обычно значит: «Микки, мне нужен парень без ног».       — Нет. Ничего такого. Ты не мог бы иногда… оставаться у меня на ночь? Просто спать. Рядом. Мне одному тревожно. Я не сплю.       Микки молчал.       — Если это причиняет неудобства, — зачастил Андрей, — я могу платить. Немного. Тридцать долларов за ночь. Просто чтобы ты был рядом и…       — Бро.       — Что?       — Я отец четверых детей. Я не могу спать с тобой за бабки.       — Просто спать, Микки. Без секса. Не обязательно со мной. Можно на диване.       — Ты слышишь себя вообще? Спать за бабки — это та же шлюха, только без секса.       — Микки, это не проституция.       — А что это? Ты вообще понимаешь, как это звучит? Я прихожу, ложусь на диван, ты мне платишь тридцать баксов — кто я? Я арендованная подушка? Я живой человек, бро. У меня есть гордость. И потом — тридцать долларов? Ты где такие расценки видел? На автобусной остановке? Даже в church за ночлег просят больше, и то они хотя бы завтрак дают. Ты мне завтрак будешь давать?       Андрей часто закивал:       — Могу давать завтрак.       — Не сбивай меня! — Микки выставил вперёд указательный палец. — Я возмущён. Тридцать баксов. Ты знаешь, что мой стандартный тариф — сто пятьдесят? А теперь ты хочешь снять меня на целую ночь за тридцать. Это не эскорт, это чёрная пятница какая-то. Скидка века. Микки оптом. За тридцать баксов я могу только помахать тебе рукой из автобуса.       Он перевёл дыхание.       — Но я могу бесплатно. Иногда. Если Роуз отпустит. Окей?       Андрей улыбнулся.       — Окей.