Наконец-то

Some days I just wanna wake up

Brush the cobwebs off your heart

Kiss your face and take your hand

Lay beside you in the sand

And if I die before you wake

Pray that I am yours to take

From the earth up to the moon

Just to rest in peacе with you

Hearse For Two - The Funeral Portrait

Тук-тук. Тук-тук. Сердце шумно стучит в ушах, качает кровь по венам, и он лучше всех знает, что с каждым годом органу это даётся всё сложнее. Что времени с каждой минутой остаётся всё меньше, и он сам выбрал этот конец. Сам сделал шаг в бездну, от которой назад не отступить. Даже если где-то внутри всё равно немного страшно. В комнате – лёгкая полутьма, и Зандик переворачивает страницу книги, про себя отсчитывая минуты до прихода Феофана — тот обещал зайти в предверии дня рождения, которое учёный давно перестал отмечать, но всё равно потакал капризам человека, чьё мнение иногда было важнее его собственного. Пальцы подрагивают, и старость ощущается проклятием, которое хотелось бы отсрочить. Не для себя, так для того, кто стал центром вселенной. Тук-тук. Тук-тук. Зандик передаёт книгу одному из срезов, второй рукой тяжело опираясь на подлокотник кресла. Рука предательски трясётся, напоминая, что он давно не так идеален, как хотелось бы. Ноги подкашиваются, и пол становится всё ближе, тянет к себе так же, как бездна раскрывает свои объятия, в глазах темнеет, но он всё равно видит жадные взгляды, устремленные на него в этот момент. Понимание, что помощи не будет, зреет внутри так же стремительно, как когда-то созрело другое чувство, что не умрёт вместе с ним, но станет мотивацией для других. Для тех, кто смотрит так, словно он — пустое место. Или образец, который они вот-вот получат в свои руки. Тук-тук. Сердце стучит в ушах всё слабее. Перед глазами совсем плывёт. Слух улавливает лишь одно. – Наконец-то. Кажется, это был восемнадцатый.

***

В их доме удивительно тихо. Феофан прислушивается к собственным шагам – единственному шуму, что разносится эхом по длинным коридорам. Что-то явно не так. В деталях. В том, как небрежно оставлены в столовой чашки, словно кто-то из срезов уходил впопыхах. Оставленная на подлокотнике кресла раскрытая книга с замятым листом. Стук собственного сердца начинает оглушать, и Панталоне приходится остановиться и опереться о стену, чтобы взять себя в руки. Ему крепко накрепко запретили волноваться после последней операции. Феофан уже не видел в них необходимости, раз неизбежного им уже не отсрочить, но Зандик... Зандик, кажется был воодушевлен, как и прежде. Ему нужно увидеться с ним. Феофан оставляет торт на столе (пышный медовик, который бы понравился и самому Зандику, и срезам), проверяет небольшую увесистую коробочку в кармане. Символический подарок к символическому же празднику, но сейчас каждый новый год жизни ценен для них, как никогда. Может, Феофану удастся выкроить для них двоих пару недель вдвоем. Где-то на природе... Панталоне сворачивает к лаборатории. Всему есть логическое объяснение, и этому – тоже. Может, Дотторе и господа срезы опять засиделись за очередным открытием. Дверь "операционной" не поддается, и Феофан хмурится. Уже собирается развернуться, пойти обратно и выждать, чтобы после устроить допрос с пристрастием каждому увлеченному болвану, что заставляет его волноваться сейчас, но за дверью слышны звуки. Шелест голосов, едва различимый, но достаточный, чтобы понять, где Зандик и остальные. Феофан начинает нерационально злиться – раньше двери от него никогда не закрывали, даже когда он был всего лишь протеже Дотторе, но успокаивает себя – не стоит портить праздник мелкими склоками. Он стучит. Четко, несколько раз, так, что невозможно не услышать. И терпеливо ждет, когда срезы во главе с Дотторе домучают очередного подопытного. Звуки за дверью стихают. Замирают, как и время для человека, который больше никогда не откроет глаза. Не вдохнёт полной грудью. Пара мгновений растягивается в маленькую вечность прежде, чем дверь открывается. На пороге стоит Омега. Улыбка на его губах неизменно ласковая, как всегда, когда эксперимент, который проводил срез, удавался. Они все учёные до мозга костей, но то и не удивительно, если вспомнить их оригинал. – Пантолоне? Рады тебя видеть, – срез поднимает ладонь, и перчатка, что натянута на кисть, покрыта кровью. Но это зрелище никогда не было чем-то удивительным. Феофан знал, какие опыты проводил его… партнёр, и всё равно оставался рядом. Может, за это Зандик когда-то в него и влюбился, – проходи, мы как раз почти закончили. В этот раз эксперимент особенно удачный, он точно поможет усовершенствовать эликсир… Омега отступает в сторону, пропуская Панталоне в операционную. Как всегда стерильную, но в этот раз менее освещенную. Словно происходящее – не просто операция. Это таинство, что они разделяют между собой. Дурное предчувствие становится сильнее. Оно давит на виски холодным запахом остывшей крови, неправильной тишиной операционной. Разве не должно быть чуть светлее? Подсохшая кровь на перчатках тридцать пятого кажется почти чёрной. Феофан дежурно улыбается, кивает, не особо заинтересованный в модификациях эликсира. Он уже принял свою судьбу, и другой ему не нужно. С его смертью закончатся эти бессмысленные бега наперегонки со временем. Двадцать пятый не отводит взгляда от листа, на которым с каждой секундой остаётся всё меньше места, но приветственно кивает мужчине. – Мы не могли потерять ни секунды. В таких делах всегда важна точность. – Если бы повременили, то узнали бы меньше, – откликается сорок пятый, занося скальпель над телом. На столе лежит Зандик. Точнее – просто образец, который следует изучить. Разобрать на кусочки, извлечь максимальную пользу, пока не стало слишком поздно. Только вот уже было слишком поздно. Омега становится рядом с “братьями”, и за маской не видно, но в глазах – извращённое удовольствие. Грудная клетка Зандика раскрыта, внутренности смотрят наружу. Кажется, кто-то вытягивает кишки. Другие руки берут пробу крови из вены. Третья пара срезает прядь волос. Все работают, как единый организм. Несмотря на то, что мозг этого организма лежит на столе. Панталоне делает уверенный шаг внутрь лаборатории, щелкающий ударом каблука ботинка о кафель. Взглядом ищет Зандика – он легко узнает его и в толпе клонов. И находит. И смотрит, не моргая. И, кажется, не дышит. Только бледнеет так, будто жизнь ушла и из него. Таким выглядит Дотторе на операционном столе. Безжизненным. Это очевидно и логично – когда тебя взрезали от шеи до паха, когда внутренности лаково поблескивают в распахнутой полости тела под скудным светом ламп, ты не можешь быть живым. – Мы зашьем его обратно, чтобы было, что хоронить. Хотя по мне, это пустая трата материала. Феофан глупо дергает рукой, ища, на кого опереться, чтобы не упасть, но в этой комнате он теперь совершенно один. Ладонь сильнее сжимает хрупкую коробочку в кармане, и картонные стенки сминаются под пальцами. Это не может быть правдой. Это дурной сон, один из многих, что закончится с утром, или когда Зандик его разбудит, бесцеремонно ткнув в бок. Его Зандик. Разложенный на столе как что-то, что никогда не было живым. – Что это? Панталоне не сразу понимает, что это он задал вопрос – голос совсем не похож, он совсем хриплый и тихий. Словно Феофан в мгновение ока нагнал все свои отсроченные года. Шаг вперед. И еще один, не отрывая глаз от тела на столе. Не смея отвести взгляда от Зандика, и проклиная себя за каждый день, в который он выбирал работу, а не Дотторе, бесчувственный чурбан, безответственный идиот… – Оригинал. Восемнадцатый говорит коротко, не отрываясь от взятия крови. В голосе нет ни сочувствия, ни горечи. Они хоронят лишь такого же, как они. Все они Зандик, в той или иной степени, и сочувствие они проявляют по-своему – в том, что относятся с уважением к телу, что позволит им продвинуться дальше. Феофан смотрит в полуприкрытые глаза, смотрит на следы усталости и старости на лице Зандика, и тяжело опирается на край операционного стола, чтобы удержаться на ногах. Это не место для истерик, и его спина всё такая же прямая, но взгляд кажется совсем опустевшим. И Феофан впервые не знает, что делать теперь. Шестьдесят пятый держится чуть поодаль, кажется, единственный, кто понимает, что испытывает Панталоне, но он всё равно подносит противень с колбами, в которые отправляются образцы. Они все заняты делом, итог которого важен лишь ради того человека, что сейчас стоит рядом с ними и горюет, даже если старается этого не показывать. Для Феофана держаться ровно физически сложно. Что-то невыносимо давит на плечи, и Феофан скрипит зубами, не позволяя себе ни секунды слабости. Потому что чувствует – стоит дать себе послабление, и он развалится на части, как старое, давно обветшавшее здание. Он и сам не заметил, как присутствие Зандика в его жизни стало тем столпом, на котором держится он весь. Или заметил, но не хотел признавать, что всё его хваленое хлоднокровие сыплется на всем, что связано с Дотторе. Что он по-настоящему любит. Во рту скапливается горечь. Феофан стягивает перчатки с ладоней, небрежно затыкает их за пояс. Касается голых лодыжек, выпирающих косточек и застывших синеватых вен, по которым больше не бежит кровь. Он не мог оставить его просто так, верно? Дотторе всегда находил решение самых сложных задачек, и смерть не станет исключением. Пальцы касаются с таким трепетом, будто лежащее на столе тело выточено из хрусталя. На ощупь – точно. Все не может закончится так. Не для них. Омега снимает перчатки с рук, поправляет на лице больничную маску, скрывая выражение губ, и подходит ближе к Феофану, останавливаясь за его спиной. Срез кладёт ладонь на чужую поясницу, прислоняется щекой к плечу, выражая не сочувствие, но собственничество. Сложно жить с чувством, что горит внутри тебя, как жарище пожара, но видеть, как твой партнёр вновь и вновь выбирает старика, который вот-вот ляжет в гроб. Теперь этот старик лежит на столе, и в нём Омега не видит ничего от себя. Но чувствует уважение за то, что тот умер, позволив им усовершенствовать эликсир. Может, он может понять почему Феофан был так к тому привязан. Может, те года, что они прожили бок о бок, были куда важнее молодости, но терять своё никто из срезов был не намерен. Куда проще было бы потерять кого-то из них, чем Панталоне. Тот вздрагивает от касания знакомой, теплой ладони, и на мгновение тело простреливает болезненная радость, словно в свой день рождения Зандик решил так грубо над ним подшутить, как никогда, на самом деле не стал бы – он никогда не причинял ему боль. Но болезненно острый взгляд тут же натыкается на каждое различие, не давая и мгновения на слепую и отравляющую надежду. Длина волос. Маска. Язык тела. То, каким Феофан помнил Дотторе в первую встречу. Не тот, с кем он прожил десятилетия. Каждый из них не тот. И он возвращает внимание к тому, кто сейчас действительно важен. Феофан готов стянуть края раны своими руками, если потребуется, только бы Дотторе прекратил этот фарс и открыл, наконец, глаза. – Надо проверить печень и остальные внутренние органы, а также мышечную ткань на остатки эликсира. Если тот имеет накопительный эффект, то надо понять какой период отказа от лекарства приводит к ускоренному старению… Ручка вновь шуршит по бумаге, записывая все те эксперименты, что им нужно провести и какие переменные проверить. Омега отступает на шаг, вновь надевая перчатки. Феофан легко обходит стол, не заботясь о том, будет ли мешать кому-то из срезов, и переплетает пальцы с пальцами Зандика, чуть растирая большим в попытках согреть. Он знает эти ладони до каждого мелкого шрамика. Пальцы прощупывают запястье, как если бы искали пульс. – Без тебя всё это теряет смысл. Шепчет, едва размыкая губы. Никто не мешает Панталоне, но взгляды срезов впиваются, как скальпель в тело, которое они разбирают на кусочки. Отделить пару ногтей от свободной руки; срезать кусок кожи с запястья; вытащить глаза, чтобы после поместить в раствор. Каждая деталь, которая может понадобиться, будет использована. В науке нет места сожалению или этике. Это та истина, которой следовал Зандик долгие годы, пока не встретил того, кто смягчил его, пусть и не превратил в нормального, не одержимого своими исследованиями человека. Феофан стал тем, ради кого можно остановиться на мгновение, выйти из операционной, чтобы выпить чаю или просто посидеть рядом, не задумываясь о чём-то. Теперь эти мгновения стираются, оставаясь лишь в памяти. Никто из срезов не смог бы заменить Оригинал, даже если бы попытался. Даже если бы захотел. Омега смотрит на переплетённые ладони Феофана и Зандика. Морщится, словно от отвращения. И остальные смотрят на него понимающе, потому что они все любили Панталоне, даже если никто из них не выказывал этого прямо. Ладони срезов вытаскивают из грудной клетки лёгкие, почти ласково укладывая те на противень. Следом отправляется сердце, которое в последние годы стучало лишь ради одного человека. Как и у них всех. – Внешних изменений в органах не замечено, – двадцать пятый заносит сведения на бумагу. Не отрывает взгляда от зияющей пустоты живота человека, что совсем недавно ещё дышал, творил, жил. Сейчас тот напоминает не просто труп. Он напоминает призрака, который вот-вот исчезнет. Феофан больше не может смотреть в глаза Зандика. И это становится последней каплей в осознании произошедшего. Панталоне был дельцом, а значит умел принимать и самые патовые ситуации. Глаза начинает печь. Феофан тянет тяжелую, почти окоченевшую ладонь Зандика к себе, жмёт туда, где бьется сердце. Почему его сердце всё ещё бьется? Разве это честно, оставить его вот так? Перед ним на столе – останки пиршества, пустая оболочка, и для Феофана это выглядит кощунственно, но он молчит. Не трусит, но понимает, что его не поймут. Понимает, потому что знает... знал Дотторе почти всю свою жизнь, и знает, что тому неведомо сочувствие к объектам исследования. Даже если объект – он сам. Губы касаются костяшек пальцев руки Зандика, и на них остаётся привкус больницы – что-то, похожее на смесь бинтов, обеззараживающих средств и сладковатого запаха болезни. – Все нужные образцы получены, – сорок пятый стягивает с рук перчатки, опускает маску на подбородок, поворачивая голову к Омеге, – зашиваем? – Да, пора. Стежок за стежком, хирургическими, пусть и явно не такими аккуратными, как могли бы быть. Они должны проявить сочувствие к самому себе, но все они – учёные. И сочувствие явно нужно не Зандику, которому до этого уже не будет дела. Панталоне не отпускает руку, пока рану на животе зашивают. Крови нет, и этот шов уже никогда не превратится в шрам. Глаза Феофана пусты, будто в комнате теперь и правда два трупа. Сейчас он бы хотел, чтобы было так, потому что сил сдвинуться с места у него больше нет. Он хочет остаться здесь, ему слишком многое нужно сказать. Омега проводит кончиками пальцев по впалому торсу, опустевшему без органов. Тело стоило сохранить. Но традиции требовали нормального захоронения. К сожалению. – Оставьте нас. Голос Феофана ломается. Вот она, слабость. Такая же сладко-едкая, как запах формалина, и ему противно от самого себя. Он не имеет права выглядеть так перед ними, но всё равно вот-вот рассыплется на осколки, как разбитое зеркало, и никакая операция не сможет собрать его заново. Им нужно побыть наедине сейчас. Нужно попрощаться. Разлука будет долгой, но однажды они всё равно встретятся вновь. В операционной впервые за долгое время так тихо. Словно вместе с Зандиком из этого места ушла вся жизнь. Всё, что делало это место не просто местом для пыток, а кабинетом, в котором творились чудеса науки. Теперь это место не принадлежало ему в том смысле, что раньше. Его творения, даже он сам, просто расколотый на множество частей, продолжат жить, но это будет не то. Они не постареют, не проживут ту жизнь, что прожил их создатель, что совсем скоро отправится в землю и останется там навсегда. И навещать могилу, кажется, будет лишь один человек. Тот, что сейчас напоминает лишь тень самого себя. И это вызывает в Омеге какой-то болезненный укол собственничества. Словно он ожидал, что между трупом, с которым Пантолоне прожил так много лет, и живым воспоминанием, он выберет второе. Словно возможно заменить собой того, кто был Первым. Срезы отходят от стола, снимают перчатки, словно произошедшее не было чем-то большим, чем привычная для них каждодневная рутина. На столе лежит то, что теперь не представляет для них интереса. Всё, что им нужно, расфасовано по контейнерам, банкам, отчётам, которые потом они будут перечитывать раз за разом в желании найти то, что поможет с эликсиром. Но никто не находит в себе желания оттащить Панталоне от трупа. – Ты можешь оставаться здесь несколько часов. Потом начнётся процесс разложения, – Омега стягивает перчатки, выбрасывает их в мусорку, наблюдая за тем, как один за другим срезы покидают операционную, – тогда хоронить будет нечего. Ему физически сложно заставить оставить своего Феофана здесь, в таком состоянии. Но даже в нём есть понимание, что иногда стоит просто уйти. Дверь закрывается с тихим скрипом. Раздаются шаги. Омега остаётся за закрытой дверью операционной, словно сторожевая псина, которая ждёт, когда хозяин перестанет валять дурака. Дверь закрывается, и Феофан позволяет себе сломаться. Он опирается на край идеально чистого стола, без единого кровавого развода, жмёт к лицу мертвые пальцы и тихо, надрывно выдыхает, заламывая брови, словно от боли. Он не плакал уже очень, очень давно, и слезы не катятся и сейчас. Может, рыдай он в голос, стало бы легче, но чувства встают комом в горле, мешая дышать, ломают его изнутри, не находя выхода. – И что ты тут устроил? Громче теперь, когда слушателей не осталось, не со злостью, но отчаянием. Пальцы осторожно опускают чёлку на пустые веки Дотторе, приглаживают пряди, словно от этого станет лучше. Тонкая ткань, небрежно брошенная поверх тела, хоть немного скрывает следы вмешательства, но не прячет неестественно впавший живот. – Подвинься чуть. На операционном столе достаточно места для двоих. Феофан вытягивается рядом, утыкается носом в холодную шею, и лицо привычно щекочут мягкие прядки. На них всё ещё остался легкий запах одеколона. Это Феофан его подарил, на прошлый день рождения. Сцепленные ладони покоятся на грудной клетке, что больше не поднимается со вздохами. – Я помню, ты не хотел праздновать, но я опять тебя не послушал. Феофан выуживает из кармана смятую коробочку и вытряхивает из неё брошь. Простые формы, подходящие мужскому костюму, в цветах, которые обычно носил Зандик. По ободу – несколько мелких фиолетовых камней, что перекликаются с одной брошью самого Феофана. Такое же заявление, как и кольцо на пальце, если не ярче и сумасброднее, но в их возрасте простительно. Да и мало кто из Фатуи не знал, насколько они дороги друг другу. Феофан кладёт брошь под ладонь, на которой не хватает нескольких ногтей. – Тебе бы пошло. Будь мы моложе, такая брошь породила бы уйму сплетен. Тишина в ответ. Панталоне знает, что должен сделать, но пока у него есть ещё немного времени. Хотя бы пару мгновений. – Я не хочу прощаться. Ты знаешь, как я это не люблю. Феофан прижимается щекой к острому плечу Зандика и прикрывает глаза. Всего пару мгновений.

***

На кладбище тихо. Прощание проходит в маленькой церкви, где собралось совсем немного людей. Лишь близкие коллеги да срезы, которые стоят поодаль, словно происходящее их не касается. Мертвеца одели в костюм, как и положено. С одним лишь отличием. На его пиджаке блестит брошь, что должна была стать подарком в будущее, а не в гроб.