Соль на рану

Москва, 2010 год. Октябрь. Район Тушино. Серое небо давило на панельные девятиэтажки так, будто хотело вмять их в землю. Илья Епифанов стоял у окна своей кухни, смотрел на замызганную детскую площадку и медленно затягивался «Винстоном». Сигарета дрожала в пальцах не от холода, а от злости. На столе за его спиной лежали последние сто рублей, рецепт на трамадол (матери снова не давали обезболивающего) и квитанция за квартиру, которую нечем платить. На подоконнике в банке из-под майонеза цвела герань — единственное живое существо, кроме матери, которое ещё не сдохло в этой конуре. Илья смотрел на жёлтые цветы и думал о том, что они — как его жизнь: вроде бы растут, но корни гниют, а пересаживать некуда. — Илюша, — донеслось из спальни. Голос матери был тихим, срывающимся, как у человека, который уже смирился с концом, но ещё по привычке зовёт сына. Она всегда называла его Илюша. Когда он был маленьким и бегал по коридору босиком, когда отец ушёл, оставив их с долгами, когда ей поставили диагноз. И каждый раз это имя звучало как просьба о помощи, которую он не мог выполнить. — Я здесь, мам. Он затушил сигарету о подоконник, сунул бычок в карман, чтобы не пахло, и прошёл в спальню. Мать лежала под выцветшим одеялом, лицо белое, как простыня, глаза запали. От неё пахло лекарствами и чем-то сладковато-гнилостным, рак никуда не делся. Болезнь жрала её изнутри, как ржавчина, и Илья каждый день видел, как она становится всё меньше. Раньше она была высокой, сильной, а теперь лежала в кровати, казалась тоньше простыни. — Пить хочешь? — спросил Илья. Сел на край кровати, взял её холодную, прозрачную руку. Пальцы мамы были как сосульки. — Нет. Ты куришь опять. — Она не спрашивала, утверждала. — Брошу. — Не бросай. Я сама скоро брошу. Она слабо усмехнулась, но улыбка превратилась в кашель. Грудной, влажный, какой-то нечеловеческий. Илья молча подал стакан с водой. Она отпила, пролила на подбородок. Он вытер салфеткой. Потом ещё одной. Руки у неё дрожали. — Мам, завтра я принесу деньги. И рецепт выкупим, и за квартиру заплатим. — Откуда? — Она смотрела на него своими больными, но всё ещё цепкими глазами. — Ты опять к Лёхе пошёл? — Не бойся, всё будет нормально. Он наклонился, поцеловал её в лоб. Кожа была горячей и сухой, как наждачка. Она закрыла глаза. Дыхание стало ровнее, может, уснула, а может, просто провалилась в забытье, где нет боли. Илья посидел ещё минуту, слушая её хрипы, потом встал и вышел. В коридоре он остановился у зеркала. В отражении был парень семнадцати лет, но выглядел он на двадцать пять. Запавшие щёки, мешки под глазами, взгляд человека, который слишком много видел. Он провёл рукой по коротким волосам, поправил воротник куртки. «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты всегда справлялся». Он надел куртку, вышел в подъезд. На лестнице воняло мочой и окурками. Кто-то разбил лампочку на втором этаже, и в темноте горел только тусклый свет с первого. Стены были разрисованы надписями про любовь и про то, что «Челси — дерьмо». Навстречу поднялся сосед дядя Коля, пьяный в хлам, что-то буркнул про «черти». Илья кивнул, спустился. Лёха Шутов ждал его в машине, в старой «девятке» цвета мокрого асфальта, припаркованной у гаражей. Лёха учился в 9 «Б», но на районе был своим. Вечно лохматый, с синяками под глазами и пальцами в никотиновых пятнах. Он был из тех, кто умён ровно настолько, чтобы не попадаться, но недостаточно умён, чтобы остановиться. — Привет, Епифанов, — сказал Лёха, когда Илья сел на пассажирское сиденье. — Ты какой-то кислый. Мать? — Нормально. Говори, что стряслось. Лёха завёл двигатель, выехал со двора. В машине пахло бензином и дешёвой травой. Илья открыл окно, но дым всё равно заполнял салон. На улице моросило, дворники смахивали воду, но стекло запотевало. — «Казанские» попали под пресс. Тушинские продавили их ментам две точки вчера. — Лёха говорил быстро, нервно, одной рукой крутил баранку, другой чесал затылок. — Конкурентов накрыли. А наш поставщик, Серёга Зуб, теперь в бегах. Но перед этим он мне оставил товар. На крупную сумму, Епифанов. На несколько лямов. — И ты пришёл ко мне, потому что? — Потому что у меня нет головы. А у тебя есть. — Лёха повернулся к нему на светофоре. Глаза бегали, но взгляд был лихорадочный, одержимый. — Двести грамм «соли». Чистый товар, проверенный. Серёга просил передать «Казанским», а их теперь нет. Но есть другой вариант. Есть один человек, он берёт оптом. Платит сразу. Но он тушинский. Нам нельзя с ним светиться, но если ты сделаешь сделку через свою девушку… — У меня нет девушки, — перебил Илья. — И ты втягиваешь меня в такое дерьмо, что… — Илюх, ты нужен мне! Ты химик, ты можешь разбавить товар так, что никто не заметит. Ты умеешь работать с людьми. Я тебе верю и мать твою не брошу, я помню. Лёха говорил искренне, насколько вообще может быть искренним парень, торгующий смертью. Но Илья знал: искренность Лёхи — это как палёная водка. Вроде бы выпить и можно, но есть вероятность проснуться слепым. Илья молчал. Смотрел на бегущие мимо витрины магазинов, на пьяных мужиков у ларька, на девчонку в короткой юбке, дрожащую на остановке. Всё это был его мир. В этом мире не было места слабости. В этом мире либо ты продаёшь, либо тебя продают. — Товар у тебя где? — спросил он наконец. — В гараже спрятан. — Покажешь. — Завтра. Сегодня надо разобраться с одним делом. — Лёха свернул во дворы. — Ты знаешь Серёгу Королёва? У его отца спортклуб. Мы можем там открыть точку. Королёв-старший сам не без греха, он заинтересован. Но нужен пароль. Серёга дурак, его надо обработать. — Обработать? — Напугать или подкупить, он деньги любит, но трусливый. Справишься? — Справлюсь. — Илья выдохнул дым. — Но я не работаю бесплатно. Пять процентов с каждой сделки. — Ты охуел, Епифанов. — Не хочешь — ищи другого лоха. Он взялся за ручку двери. Лёха побледнел от страха. Ему нужен был Илья, без него он был просто бледной молью. — Ладно, ладно! — Лёха сбавил скорость. — Три процента. — Четыре, и идём к Королёву завтра. — Идём, чёрт с тобой. Лёха припарковался у панельной девятиэтажки. Через дорогу стояла школа — та самая, где они учились. Облупленная штукатурка, грязные окна, на крыльце курят старшеклассники. Илья помнил этот запах: дешёвые сигареты, хлорка из туалетов, чужая безнадёга. — Смотри, Епифанов, — Лёха кивнул в сторону крыльца, — вон та, рыженькая. Будилова Ольга. Первая красавица школы. Думаешь, она просто так тут стоит? Илья перевёл взгляд. Высокая, яркая, в короткой куртке и с вызывающей улыбкой. Она смеялась над чем-то с подругой Иркой Шишковой, поправляла волосы. В её движениях была лёгкость и уверенность женщины, которая знает себе цену. Но Илья уже тогда заметил нечто другое — в глазах, когда она думала, что никто не видит, промелькнула тоска. Словно она тоже играла чужую роль. — И что с ней? — спросил Илья. — Её папа авторитетный человек. Не криминал, но связи с нужными людьми имеет. Если Будилова будет с нами, дорога к Королёву и другим станет проще. Ты можешь её зацепить? — Зацепить не умею, но поговорить попробую. Илья вышел из машины, подошёл к крыльцу. Лёха остался в «девятке», наблюдая. Дождь усилился, но Илья не поднял капюшона. Пусть видят его лицо. — Ты новенький? — спросила Ольга, заметив его. Голос — тёплый, с хрипотцой. Она не улыбалась, но в глазах уже зажёгся интерес. — Епифанов, 9 «А». — Он не улыбнулся. — Оля Будилова. — Она протянула руку. Он пожал — коротко, сухо. Пальцы у неё были тёплые. Удивительно в такую погоду. — Тебе нужна моя помощь. — С чего ты взял? — Она усмехнулась, но любопытство уже зажглось в глазах. Она скрестила руки на груди, оценивая его. — С того, что ты скучаешь. Игры в «королеву класса» тебе надоели. Ты хочешь настоящей игры. Илья посмотрел на неё в упор. Секунду они смотрели друг на друга — как два хищника, которые решают, кто нападает первым. — Я предлагаю игру с риском, деньгами и властью. Ольга замерла. Ирка, стоявшая рядом, поджала губы и отошла на пару шагов. На крыльце стало тихо, даже курильщики притихли, глядя на них. — Ты опасный тип, Епифанов, — тихо сказала Ольга. — Я тот, кто даст тебе то, чего тебе не хватает. — Он шагнул ближе. — Дело и цель. — И что я должна делать? — Пока просто смотреть и слушать. Завтра я приду к Королёву в спортклуб. Буду говорить с ним. Ты будешь рядом, потому что его отец боится твоего отца, а отец Королёва боится моего партнёра. Это круг, а в круге нужны свои. Ольга медленно кивнула. В её голове уже прокручивались варианты. Она не знала, зачем соглашается. Может, от скуки. Может, от желания самоутвердиться. Может, от того, что впервые за долгое время кто-то посмотрел на неё не как на красивую картинку, а как на союзника. — Завтра так завтра, — сказала она и, развернувшись на каблуках, ушла. Ирка потянулась за ней, бросив на Илью испуганный взгляд. Илья остался стоять на крыльце. Достал сигарету, закурил. Ветер доносил запах осени и чужой жизни. Лёха подъехал на «девятке», открыл дверь. — Ну что, втянул кралю? — Втянул, — Илья сел в машину. — Теперь дело за Королёвым исмотри, Лёха, — он посмотрел на друга, — если ты меня подставишь, я тебя закопаю там, где даже собаки не найдут. — Илья, какие могут быть дела… — Не божись, лучше работай. Машина сорвалась с места, оставив за собой клуб дыма. А где-то в тушинских дворах, в панельной девятиэтажке, на восьмом этаже, в однокомнатной квартире, лежала женщина с онкологией и ждала сына, который принесёт ей лекарства или сломается окончательно. В салоне играло радио. Какой-то попсовый трек про любовь. Илья выключил. — Слушай, Епифанов, — сказал Лёха, не глядя на него. — А ты не боишься? — Чего? — Всего этого. Тюрьмы. Смерти. Матери. Илья помолчал. За окном проплывали фонари — жёлтые, тусклые, как глаза уставших людей. — Боюсь, — сказал он наконец. — Но только за мать. За то, что она умрёт, а я не смогу ей помочь. А всё остальное… — он затянулся, выпустил дым в окно, — всё остальное просто бизнес. Лёха кивнул. Ничего не сказал. Машина въехала в их двор. Илья вышел, не прощаясь. Поднялся на восьмой этаж, открыл дверь. В квартире было тихо. Мать спала — или делала вид. Он сел на кухне, достал тетрадь. На чистом листе написал: «Королёв — спортклуб. Будилова — связи. Лёха — товар. Срок — неделя». Потом закрыл тетрадь и уставился в окно. За окном падал первый снег. 2010 год только начинался, а казалось, что он уже кончился.