Соль на рану

Лёха Шутов заглушил двигатель «девятки» у железных ворот. Место было хмурое: старый склад, переделанный под качалку, с облупившейся вывеской «Атлант», которая висела на одном гвозде и скрипела при каждом порыве ветра. Внутри горел тусклый свет — одна лампа на весь зал, — слышался глухой стук штанги об пол и мат. Этот мат был таким привычным, что Илья уже не замечал его. На улице моросило. Октябрьская вода стекала по воротнику куртки, заставляя Илью поёжиться. Он стоял у машины, смотрел на вывеску, на грязные окна, за которыми угадывались тени, и чувствовал, как в груди разрастается холод. Ольга Будилова сидела на заднем сиденье, курила, выдыхала дым в приоткрытое окно. Она была одета в чёрную кожаную куртку, под которой угадывался свитер, и короткую юбку, несмотря на погоду. Илья заметил, что она нервничает: пальцы, державшие сигарету, слегка дрожали, и она слишком часто поправляла волосы, хотя они и так лежали идеально. — Ну что, Епифанов, — Лёха выключил зажигание, повернулся к нему. Его лицо в темноте казалось бледным, как покойник. Под глазами залегли тени — он не спал вторую ночь. — Ты готов? — Я всегда готов. — Илья достал из кармана куртки пачку «Винстона», закурил прямо в салоне. Лёха не возражал, хотя обычно бесился из-за запаха. Сейчас ему было не до того. — А ты уверен, что Королёв-старший будет там? — Должен быть. По вторникам у него тренировка для младших. После неё он обычно остаётся, бухлишко с мужиками гоняет. — Лёха кивнул в сторону клуба. — Я его машину у входа видел. «Волга» чёрная. Его. — А Серёга? — Серёга где-то здесь. Я его заметил у забора, когда подъезжали, — Лёха показал на тёмную фигуру, маячившую в тени. — Вон, курит. Пойдём. Илья затушил сигарету, сунул бычок в карман — привычка, которую он завёл, когда мать начала болеть. Не хотел, чтобы она чувствовала запах табака. Бесполезно, конечно, — её комната и так пропиталась лекарствами и смертью, — но так он хоть что-то контролировал. — Будилова, ты с нами? — спросил Илья, повернувшись к Ольге. Ольга выбросила сигарету в окно, выдохнула последний дым и кивнула. Её глаза в темноте блестели — не от слёз, от азарта. — Я с вами. Но если что — я ничего не знаю. — Естественно, — усмехнулся Илья. — Ты просто моя девушка, которая случайно оказалась рядом. — Твоя девушка? — Ольга подняла бровь. — На сегодня. Для убедительности. Ольга хмыкнула, но спорить не стала. Они вышли из машины. Сырой воздух ударил в лицо, смешанный с запахом бензина и гниющих листьев. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот лай казался таким же безнадёжным, как и всё вокруг. Серёга Королёв стоял, прислонившись к забору, и нервно дымил. Увидев Илью, Лёху и Ольгу, он напрягся, но не ушёл. Он был коренастый, с бычьей шеей и вечно испуганными глазами — такими маленькими, что казалось, они видели только то, что хотели видеть. В школе его боялись — не за ум, а за то, что он мог внезапно взбеситься. Но Илья знал: за маской «крутого пацана» скрывается трус, который боится отца и боится ответственности. Этот тип не ударит первым, если не уверен в победе. А сегодня он был не уверен. — Здорово, Королёв, — кивнул Илья, подходя ближе. — Здорово, — буркнул Серёга, выпустил дым в сторону. — Вы чё припёрлись? И чё она с вами? — Поговорить надо. С тобой и с твоим отцом. А она — моя девушка. — Илья взял Ольгу за руку, и та не отдёрнула её. Пальцы у неё были тёплые — удивительно для такой погоды. — Ей тоже надо кое-что услышать. — С батей? — Серёга усмехнулся, но усмешка вышла нервной, как у человека, который вот-вот сорвётся. — Он вас в порошок сотрёт, Епифанов. Вы кто вообще? Шестёрки Лёхины. Лёха дёрнулся, сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Ты, блядь, кто такой, чтобы... — Шутов, стой, — оборвал его Илья. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Не ведись. Лёха замер, но кулаки не разжал. Ольга смотрела на них, переводила взгляд с одного на другого. Ей было интересно. Она не боялась, хотя должна была. — Мы — те, кто делает здесь бизнес, — продолжал Илья. Он говорил спокойно, даже лениво, как будто объяснял первокласснику, почему дважды два — четыре. — А твой отец — тот, кто нам нужен. Или ты думаешь, его спортклуб сам по себе стоит? Кто ему помогал открываться? Кто дал денег на ремонт? Кто крышует? Серёга побледнел. Он знал, что отец влез в долги к местным авторитетам, но не любил, когда кто-то об этом говорил вслух. Особенно при Ольге. — Ты чё, Епифанов, угрожаешь? — Нет, — Илья сделал шаг вперёд, заслоняя собой Лёху. — Я предлагаю сделку. Выгодную для всех. — Для всех? — Серёга засмеялся, но смех вышел истеричным. — Для вас, может, и выгодно. А батя меня убьёт, если узнает, что я с вами связался. — Он уже связан. — Илья посмотрел на Серёгу в упор. — Твой отец должен Вахиту двести тысяч. Если он не отдаст в срок, ему не помогут ни его качки, ни его «крыша». А Вахит, ты знаешь, человек жестокий. Серёга дёрнулся. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на Илью, на Лёху, на Ольгу, и его лицо постепенно превращалось в маску ужаса. — Откуда ты… — прошептал он. — У нас общие знакомые, — сказал Илья. — Это не важно. Важно, что ты можешь помочь своему отцу, а не просто смотреть, как его топят. Серёга молчал. Сжимал кулаки. Илья видел, как у того на скулах заходили желваки — верный признак, что он взбешён, но не знает, как ответить. Он всегда был таким — взрывным, но безвольным. Как мопс, который лает на овчарку, но убегает, когда та рычит. — Ладно, — наконец сказал Серёга. — Пойдём. Только если батя вас пошлёт — я не заступник. Я вообще ничего не знаю. Понял? — Понял. — Илья кивнул. — Не знаешь. Они прошли через двор, поднялись по железной лестнице. Ступеньки скрипели, грозились провалиться. С перил свисала ржавчина, как запёкшаяся кровь. У входа в клуб висела табличка «Посторонним вход воспрещён», под ней — ещё одна, самодельная: «Курить — штраф 500 руб.» Илья толкнул дверь. Внутри пахло потом, старым железом и чем-то сладковатым — дешёвым освежителем, которым здесь пытались перебить запах дерьма, но ничего не получалось. В зале стояли тренажёры, штанги, гантели. Всё это было старым, потёртым, но ещё рабочим. Прямо у окна, на самодельном ринге, двое парней месили друг друга — глухо, по-бытовому, не за красотой, а за выживание. Каждый удар сопровождался хрипом, каждая захваченная рука — мычанием. В углу, за столиком, сидел мужчина лет пятидесяти. Коренастый, бритый наголо, в спортивном костюме и с золотой цепью на шее. Это был Андрей Королёв — отец Серёги. Рядом с ним сидели двое таких же бритых мужиков — его «крыша» и по совместительству клиенты. На столе стояла бутылка коньяка, три гранёных стакана и тарелка с нарезанным лимоном. — Пап, — сказал Серёга, подходя к столику. Голос его дрожал, хотя он старался этого не показывать. — Тут Епифанов и Шутов. И Будилова. Поговорить хотят. Королёв-старший поднял голову. Глаза у него были маленькие, свинцовые, с красными прожилками — от коньяка и бессонницы. Он смотрел на Илью, Лёху и Ольгу, как на мусор, который ветром занесло в его святая святых. — И чё им надо? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. Голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который много курит и пьёт. Илья сделал шаг вперёд, остановился в метре от столика. Руки держал в карманах — расслабленно, но Лёха знал, что это поза человека, готового к удару. Его глаза бегали по залу, фиксируя выходы и лица. — Здравствуйте, Андрей Петрович. — Илья говорил ровно, без подобострастия. — Я Епифанов. А это Лёха Шутов и Ольга Будилова. Мы представляем поставщика. — Какого поставщика? — Королёв отодвинул кружку с недопитым коньяком. — Вы чё, наркотой торгуете? — Не мы. Наш партнёр, Сергей Зуб. Вы его знаете. Королёв напрягся. Серёга переступил с ноги на ногу. Мужики за столом замерли — даже их бычьи шеи перестали двигаться. — Зуб? — переспросил Королёв, прищурившись. — Тот, который в бегах? — Тот самый. — Илья достал из внутреннего кармана маленький пакетик с белым порошком — образец товара. — У нас осталась партия. Чистая. Двести грамм. Хотим продать. Королёв смотрел на пакетик, потом на Илью. Его лицо ничего не выражало — ни интереса, ни гнева. Но в глазах зажглось что-то — может быть, жадность, может быть, страх. — Ты чё, малой, охренел? — сказал он наконец, откинувшись на спинку стула. — Ко мне в клуб — с наркотой? — Не в клуб. К вам. Как к бизнесмену. — Илья не опустил пакет. — Вы знаете, что это выгодно. Ваш клуб — идеальное место для точки. Свои люди, круглосуточно, никто не проверит. Мы даём товар, вы продаёте. Процент — десять. — Десять? — Королёв усмехнулся. — Ты чё, в натуре, охренел, пацан? Я вас сейчас ментам сдам. — Не сдадите, — спокойно сказал Илья. — Это почему же? — Потому что ваш клуб висит на долгах. Вы должны Вахиту двести тысяч. А Вахит — человек серьёзный. Если вы не отдадите в срок, он вам не то что клуб — руки переломает. Королёв побледнел. Его мужики заёрзали, но никто не встал. Серёга опустил голову, сжал кулаки. — Откуда ты знаешь? — прохрипел Королёв. — У нас общие знакомые. — Илья спрятал пакет обратно в карман. — Вы нам — точку сбыта. Мы вам — деньги на погашение долга. И процентов пять сверху. — Пять? — Королёв уже не насмехался. Он просчитывал варианты. Его маленькие глазки бегали по сторонам, как у крысы. — Пять. И никто не узнает. Повисла тишина. Слышно было только, как за окном шумит проспект и где-то в зале капает вода. Кап-кап-кап — как счётчик Гейгера, как тиканье часов перед взрывом. Ольга сидела на пластиковом стуле у стены, скрестив ноги. Она не вмешивалась, но Илья чувствовал её взгляд на своей спине. Она была его козырем — не потому, что умела стрелять или угрожать, а потому, что её фамилия открывала двери, которые иначе остались бы закрытыми. — Ладно, — наконец сказал Королёв. — Приходи завтра. Поговорим с моими партнёрами. — Я приду, — кивнул Илья. — Но учтите, Андрей Петрович: если вы нас подставите или сдадите — вы не жилец. И ваш сын — тоже. Серёга дёрнулся, как от удара. Он хотел броситься на Илью, но отец положил руку ему на плечо, останавливая. Его глаза сузились, но он ничего не сказал. Только процедил сквозь зубы: — Свободны. Илья развернулся и пошёл к выходу. Лёха потянулся за ним. Ольга поднялась, поправила волосы и, бросив короткий взгляд на Королёва-старшего, вышла следом. На улице Лёха выдохнул — так, что пар пошёл изо рта. — Епифанов, ты чё, охренел? Угрожать Королёву в его же клубе? — А ты хотел, чтобы я у него на шее повис? — Илья закурил, прикуривая от дрожащей руки. — Мы в дерьме, Лёха. Либо мы действуем жёстко, либо нас сожрут. Выбор небольшой. — Но Вахит… — Лёха поёжился, запахнул куртку. — Если он узнает, что мы его подставляем… — Не узнает. — Илья выпустил дым, и тот растворился в осеннем воздухе. — Мы сделаем так, что он сам придёт к нам. — А если нет? — Если нет — мы найдём другой путь. — Илья посмотрел на Лёху. — У тебя есть совесть? — Чего? — Совесть, спрашиваю, есть? — повторил Илья, выпуская дым к потолку. — Сдаться ментам? Уехать? Бросить всё? Лёха молчал. Смотрел на свои кеды, на грязный асфальт, на лужи, в которых отражались жёлтые фонари. Потом поднял голову и сказал: — Нет. Нет у меня совести. Только страх. — Страх — это тоже двигатель, — усмехнулся Илья. — Пойдём. — Куда? — К Будиловой. Она ждёт. Ольга сидела на капоте машины, курила и слушала музыку в наушниках. Увидев Илью, она сняла их, спрятала в карман. — Ну как? — спросила она. В её голосе не было страха — только холодное любопытство. — Втянулись. — Илья сел рядом на капот. — Завтра встречаемся с Королёвым. Ты будешь там. — Для чего? — Для того, чтобы он понял: за нами не только Лёха и я. За нами — твой отец. И его связи. Ольга помолчала. Потом спросила: — А ты не боишься, что я сдам вас? — Нет, — Илья посмотрел на неё. — Ты такая же, как мы. Тебе тоже терять нечего. Только скука. Ольга усмехнулась. Достала из кармана пачку сигарет, прикурила. — Ты странный, Епифанов. — Я живой. — Илья спрыгнул с капота. — Завтра в семь. У клуба. Не опаздывай. Она кивнула. Илья развернулся и пошёл прочь, оставив её одну — с сигаретой, с холодным капотом и с мыслью, что её жизнь только что перевернулась. И, может быть, она этого и хотела. Лёха уже сидел в машине, завёл двигатель. Илья сел рядом, хлопнул дверцей. — Домой? — спросил Лёха. — Домой. — Илья закрыл глаза. — Только сначала заедем в аптеку. Мать таблетки нужны. Они выехали со двора, и «девятка» растворилась в ночном Тушине, увозя их в серость панельных девятиэтажек. Где-то на восьмом этаже лежала женщина с онкологией и ждала сына, который принесёт ей лекарства. Или, может быть, ждала смерти.