Соль на рану

На следующее утро Илья проснулся от того, что мать снова кашляла — тем самым кашлем, который разрывал грудную клетку и заставлял её задыхаться, хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, которая уже не верит, что её кто-то спасёт, но продолжает бить хвостом по мокрому песку в тщетной надежде на чудо; Илья лежал на диване в зале, накрывшись старым армейским одеялом, которое пахло потом и чем-то кислым, и слушал, как мать пытается откашляться, и с каждым её хрипом его собственное сердце сжималось так сильно, что, казалось, ещё немного — и оно просто перестанет биться, и тогда не нужно будет ни договариваться с Королёвым, ни разбавлять наркотики, ни врать матери, что он работает курьером в интернет-магазине, потому что правда убила бы её быстрее, чем рак. Он встал, прошлёпал босыми ногами на кухню, включил чайник и, пока вода нагревалась, подошёл к окну, за которым уже начинало сереть — не рассветать, а именно сереть, как будто день даже не пытался стать светлее, а просто покорно умирал, ещё не родившись, и это серое, тяжёлое небо, которое давило на панельные девятиэтажки, было таким же безнадёжным, как их жизнь в этом районе, где каждый второй пил, каждый третий сидел, а каждый четвёртый уже не вставал, потому что его нашли в подъезде с пробитой головой за долг в три тысячи рублей. Чайник закипел, зашумел, и Илья заварил себе самую дешёвую заварку, потому что на нормальный чай денег не было, и сел за стол, на котором лежали неоплаченные квитанции и рецепт на трамадол, который нужно было выкупить до пятницы, иначе мать опять будет спать по десять минут за ночь, просыпаясь от боли, которая разрывала её кости, как если бы кто-то изнутри пытался выломать их пассатижами. В дверь позвонили, когда он допивал вторую кружку, и этот звонок был таким резким, таким пронзительным в утренней тишине, что Илья вздрогнул и чертыхнулся, потому что последние люди, которые могли прийти к ним в такую рань, были либо судебные приставы, либо коллекторы, а он не был готов ни к тем, ни к другим, потому что ни денег, ни имущества у них всё равно не было, а объяснять, почему он до сих пор не выплатил кредит, который отец взял перед тем, как сбежать в неизвестном направлении, было унизительно даже для него. Он открыл дверь и увидел Лёху Шутова, который стоял на лестничной клетке, трясясь от холода и держа в руках грязный спортивный пакет; лицо у Лёхи было белым, как простыня, под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, он не спал не одну ночь, а как минимум неделю, и Илья сразу понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее, потому что Лёха обычно выглядел хреново, но не настолько, чтобы его можно было принять за покойника, который забыл лечь в гроб. — Ты чего так рано? — спросил Илья, пропуская его в коридор и закрывая дверь, чтобы мать не услышала их разговор, потому что если она узнает, чем он занимается, она либо вызовет полицию, либо умрёт на месте от сердечного приступа. — Товар, — выдохнул Лёха, бросая пакет на пол и расстёгивая молнию. — Я его привёз. Но, Епифанов, есть проблема. Большая проблема. — Какая? — Илья наклонился, заглянул в пакет и увидел несколько десятков маленьких зип-пакетов с белым порошком, каждый из которых был аккуратно подписан маркером, и от этого вида у него пересохло во рту, потому что он понимал, что перед ним не просто наркотики, а его шанс вытащить мать из этого дерьма, и одновременно его приговор, если что-то пойдёт не так. — Товар надо разбавить, — сказал Лёха, вытирая пот со лба рукавом куртки. — Я пробовал сам, но я в этом не шарю, Епифанов. Я химик из вечерней школы, а не из института. Я могу разбавить так, что товар станет цветом как молоко, и любой лох поймёт, что его наебали. Нам нужен кто-то, кто шарит. Нужен специалист. Илья смотрел на пакеты, и в его голове лихорадочно прокручивались варианты, один хуже другого: можно было попросить кого-то из знакомых алкашей, но они бы просто спиздили товар и свалили в закат; можно было попробовать самому, но он не хотел рисковать, потому что от качества разбавления зависела не только цена, но и то, умрёт ли кто-то из клиентов от передозировки, а труп — это всегда менты, а менты — это всегда вопросы, на которые у него не было ответов. — Есть один человек, — вдруг сказал Лёха, и в его глазах загорелся тот самый лихорадочный блеск, который появлялся у людей, когда они находили выход из, казалось бы, безвыходной ситуации, даже если этот выход вёл прямиком в ад. — Ты знаешь дядю Витю, который живёт в соседнем подъезде? Он раньше на химзаводе работал, пока его не посадили за хищение. Он вышел год назад, теперь бомжует, но голову, Епифанов, он не потерял. Он может сделать то, что нужно. — Ты предлагаешь отдать товар алкашу? — Илья усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только горечь и усталость, потому что он понимал, что у них нет выбора, и что этот алкаш, дядя Витя, который сидит на лавочке у подъезда и пьёт дешёвое портвейно каждый день, начиная с десяти утра, возможно, единственный человек в их районе, который сможет превратить двести грамм «соли» в четыреста, не потеряв при этом ни в цвете, ни в консистенции, ни в весе. Они договорились встретиться с дядей Витей через час на лавочке, и пока Лёха уходил, Илья быстро забежал в спальню проверить мать, которая уже не спала, а лежала с открытыми глазами, глядя в потолок — такой же белый и потрескавшийся, как и её лицо; она не сказала ни слова, когда он поцеловал её в лоб, только слабо сжала его пальцы, и этого сжатия хватило, чтобы Илья ещё раз убедился: он всё делает правильно, даже если потом придётся гореть в аду за каждую проданную дозу. Ольга ждала их уже у подъезда, когда они спустились; она стояла, прислонившись к стене, курила и смотрела на серое небо, и её огненно-рыжие волосы, которые сегодня были распущены и спадали на плечи тяжёлыми локонами, горели на фоне убогого пейзажа как единственное яркое пятно в этом мире, где не было места ни красоте, ни надежде, ни даже простой человеческой жалости; увидев Лёху с пакетом, она молча кивнула, затушила сигарету о стену и пошла за ними, не задавая лишних вопросов, потому что Ольга Будилова была из тех людей, которые понимали, когда надо говорить, а когда — просто быть рядом, и это редкое качество делало её незаменимой в их маленькой, смертельно опасной команде. Дядя Витя оказался именно таким, каким его описывал Лёха: низкий, сутулый мужик лет пятидесяти с разбитым лицом алкоголика и мутными, но всё ещё цепкими глазами; он сидел на лавочке в грязном ватнике, пил портвейн прямо из горла и смотрел на проходящих мимо людей с таким выражением, будто знал о каждом из них то, что они сами пытались забыть. Когда Лёха подошёл к нему и сказал, что есть работа, дядя Витя не удивился, не спросил, какая именно, а просто вытер рот рукавом и кивнул, и в этом кивке было столько усталой покорности человека, который уже давно не задаёт вопросов, потому что вопросы не меняют ничего, а ответы на них только усугубляют боль. Они поднялись в квартиру дяди Вити, которая находилась на первом этаже и представляла собой убогое зрелище: грязные обои, немытая посуда в раковине, запах перегара и мочи, а на столе, между пустыми бутылками и окурками, стояли химические колбы, весы и несколько банок с белым порошком, которые он, видимо, использовал для своих экспериментов. Илья смотрел на это всё и чувствовал, как его внутренности скручивает то ли от страха, то ли от отвращения, но он знал, что не имеет права уйти, потому что если он уйдёт сейчас, то подведёт не только Лёху и Ольгу, но и мать, которая ждала его дома с очередным приступом боли, и он набрал в грудь воздуха, насколько это было возможно в этой вонючей конуре, и сказал: — Нам нужно двести грамм превратить в четыреста. Чтобы цвет не изменился, чтобы консистенция была как у настоящей соли. Сможешь? Дядя Витя взял один из пакетов, понюхал, лизнул кончиком языка и задумался; его мутные глаза вдруг стали ясными, почти осмысленными, и он сказал: «Смогу. Но это будет не дерьмо, которое вы обычно продаёте. Это будет дерьмо, от которого люди будут входить в транс. А некоторые, возможно, не выйдут. Вы к этому готовы?» Лёха побледнел, Ольга отвернулась к окну, и только Илья, глядя прямо в глаза дяде Вите, сказал: «Готовы. Сколько?», и дядя Витя, усмехнувшись беззубым ртом, назвал цену — двадцать пять тысяч рублей, что было дешевле, чем рисковать и делать всё самому, но дороже, чем они могли себе позволить, учитывая, что каждый рубль был на счету и что им ещё предстояло отдать процент Королёву и решить проблему с Вахитом, который, как они узнали от Ольги через её отца, уже начал интересоваться, кто это решил работать на его территории без его разрешения. Ольга, которая всё это время молчала, вдруг сказала: «Я достану деньги», и в её голосе было столько уверенности, что Илья даже не стал спрашивать, откуда, потому что знал: Ольга не бросает слов на ветер, и если она говорит «достану», значит, она либо украдёт их из дома, либо продаст что-то из своих вещей, либо займёт у кого-то из знакомых, но деньги будут — в этом он не сомневался, потому что Ольга была не просто красивой рыжей девчонкой с короткой стрижкой, а человеком, который не умел проигрывать. Они договорились, что дядя Витя сделает работу за два дня, и ровно через два дня, вечером, они встретятся у входа в спортклуб «Атлант», чтобы передать товар Королёву, и от того, как пройдёт эта встреча, зависело всё: их будущее, деньги для матери Ильи, безопасность Ольгиного отца, который не знал, в какую авантюру впуталась его дочь, и репутация Лёхи, который впервые в жизни чувствовал себя не шестёркой, а человеком, от которого что-то зависит. Когда они вышли от дяди Вити, на улице уже стемнело, и серое октябрьское небо превратилось в чёрное, тяжёлое покрывало, на котором не было ни одной звезды; фонари горели тускло, жёлтым светом, который выхватывал из темноты только грязные лужи и редких прохожих, спешивших по домам, и Илья стоял на крыльце, курил и смотрел на эту картину, и ему казалось, что весь этот район, все эти люди, все эти дома — часть одной большой тюрьмы, из которой нет выхода, а он, Лёха и Ольга — просто заключённые, которые пытаются сбежать, но не знают, что с той стороны нет ничего, кроме пустоты и такого же серого неба. Ольга подошла к нему, взяла за руку и сказала: «Ты боишься?», и он, глядя на её рыжие волосы, которые горели даже под тусклыми фонарями, сказал: «Боюсь. Но боюсь не за себя. За мать. За вас. За то, что мы зашли слишком далеко и не сможем остановиться», и Ольга сжала его пальцы так сильно, что они побелели, и прошептала: «А я не боюсь. Потому что если мы выживем, эта ночь станет той точкой, с которой начнётся наша новая жизнь. А если нет — то хотя бы мы не умрём от скуки, сидя на лавочке и вспоминая, как боялись сделать первый шаг». Лёха завёл «девятку», и Илья сел на пассажирское сиденье, а Ольга — на заднее, и машина тронулась, увозя их в темноту, и никто из них не знал, что через два дня они столкнутся с первым трупом, что Королёв окажется не просто должником, а информатором Вахита, и что сделку, которую они так тщательно готовили, придётся проводить под дулами пистолетов, в заброшенном гараже, в окружении людей, для которых человеческая жизнь ничего не стоит, кроме суммы долга.