Соль на рану

Эта ночь не кончилась никогда — Илья лежал на заднем сиденье «девятки», сжимая в руках рюкзак с четырьмястами граммами наркотиков, которые никто не хотел брать, и смотрел в потолок машины, где кто-то из бывших хозяев нацарапал гвоздём неприличное слово, и думал о том, что это слово лучше всего описывает их положение: они — в полной, абсолютной, безвыходной жопе, из которой нет выхода, потому что Вахит теперь знает их в лицо, Королёв предал, а деньги, занятые у отца Ольги, нужно возвращать, иначе папаша Будилов начнёт задавать вопросы, а когда такие люди начинают задавать вопросы, ответы на них либо стоят очень дорого, либо стоят жизни. Лёха вёл машину молча, вцепившись в руль так, что костяшки его пальцев побелели, а сам он смотрел на дорогу остановившимися глазами человека, который только что понял, что его жизнь может закончиться в любую секунду, и от этого понимания он то ли обрёл какое-то странное спокойствие, то ли, наоборот, сошёл с ума — Илья не мог разобрать, да и не хотел, потому что сейчас главным было не то, что творится у Лёхи в голове, а то, что им делать с четырьмястами граммами, которые уже не продать Королёву, а найти нового покупателя за одну ночь — задача из области фантастики. Ольга сидела на переднем сиденье, обхватив себя руками, и Илья видел в зеркале заднего вида её лицо — бледное, с размазанной красной помадой, похожей на след от пощёчины, и с глазами, в которых больше не было того огня, что горел в них ещё час назад, а была только пустота и какой-то холодный, расчетливый страх, который она пыталась спрятать за маской безразличия, но у неё это плохо получалось, потому что даже безразличие требует сил, а у Ольги их уже не было. — Приехали, — сказал Лёха, сворачивая во двор их дома, и заглушил двигатель, и в тишине, которая наступила после того, как замолчал мотор, было слышно только, как за окном моросит дождь и где-то на соседней улице воет сигнализация — то ли у кого-то угнали машину, то ли просто ветром снесло карниз, и теперь этот вой разрывал ночную тишину, как крик умирающего зверя. Они вышли из машины, и Илья открыл было рот, чтобы сказать что-то прощающее, но Ольга вдруг развернулась и ушла к своему подъезду, не попрощавшись, даже не кивнув — просто развернулась и пошла, высокая, худая, с огненно-рыжими волосами, которые теперь казались не яркими, а кричащими, как предупреждающий знак на железной дороге, который видишь за секунду до того, как поезд сбивает тебя с ног. Лёха, не глядя на Илью, сказал: «Епифанов, я тебя убью, если мы не найдём покупателя за два дня», — и закрылся в машине, завёл двигатель и уехал, оставив Илью одного под дождём, с рюкзаком за спиной и с мыслью, что сейчас ему нужно подняться на восьмой этаж, войти в квартиру, где спит его больная мать, положить рюкзак под кровать и сделать вид, что ничего не случилось, хотя случилось всё, что только могло случиться, и даже больше. --- Утром он проснулся от того, что кто-то настойчиво долбил в дверь — не в звонок, а именно в дверь, ногой или кулаком, Илья не понял, потому что звук был глухим и ритмичным, как удары сердца перед смертью, и сначала он подумал, что это Лёха вернулся с каким-то безумным предложением, потом — что это менты, потом — что это люди Вахита, но когда он открыл, на пороге стояла Ольга, злая, растрёпанная, без капли сна в глазах, и с пачкой сигарет в руке, из которой она уже вытрясла последнюю и теперь нервно чиркала зажигалкой, никак не могла прикурить. — Ты чего в такую рань? — спросил Илья, пропуская её в коридор и закрывая дверь, чтобы мать не услышала, потому что если мать увидит Ольгу в таком состоянии, она подумает, что у сына проблемы с законом или с девушками, а может, и то и другое сразу. — Я придумала, — сказала Ольга, наконец-то прикуривая и жадно затягиваясь, и дым пополз вверх, к потолку, где уже много лет красовалась жёлтая трещина, похожая на карту неизвестной страны, в которую Илья когда-то мечтал уехать, а теперь понимал, что никогда не уедет, потому что такие, как он, умирают там же, где и родились — в серых панельных девятиэтажках, под звуки мата и сирен. — Что ты придумала? — Мы продадим товар не через Королёва, — она выпустила дым ему в лицо, и он не отстранился, потому что чувствовал, что сейчас последует что-то важное, и не хотел её перебивать. — Мы продадим его через моего отца. Не напрямую, конечно, он не идиот. Но у него есть партнёры, которые любят рисковать. Один из них — Игорь Николаевич, он занимается недвижимостью, но в молодости сидел за сбыт. Он знает, кому можно предложить такой товар. И он не сдаст, потому что ему нужны связи с моим отцом. Илья смотрел на неё, и в его голове крутилось сразу несколько мыслей: первая — что это безумие, втягивать её отца в эту историю, вторая — что другого выхода действительно нет, третья — что Ольга, наверное, сейчас тоже боится, просто умеет это скрывать лучше, чем они с Лёхой, и четвёртая — самая страшная — что если Игорь Николаевич узнает, что товар разбавлен, он может просто убить их и забрать всё, потому что такие люди, как он, не прощают обмана, даже если сам обман был необходим для выживания. — Ты уверена? — спросил он. — Ты уверена, что он не кинет нас? — Никогда ни в чём нельзя быть уверенной, Епифанов, — сказала Ольга, затягиваясь снова. — Но если мы не попробуем, то потеряем всё. Товар сгорит, деньги пропадут, и мы останемся с голой задницей перед Вахитом, который уже знает, как мы выглядим. А так у нас есть шанс. Небольшой, но есть. Они договорились, что Ольга сегодня же поговорит с отцом и передаст ему контакты Игоря Николаевича, а завтра они встретятся с ним в нейтральном месте — в кафе на окраине города, где обычно собирались люди, которым есть что скрывать, и где никто не задаёт лишних вопросов, потому что лишние вопросы здесь задавать опасно для здоровья. --- Лёха отреагировал на эту новость так, как Илья и ожидал: сначала он заорал, что Ольга — дура, что втягивать её отца — самоубийство, что Игорь Николаевич — мразь, каких поискать, и что он, Лёха, не сядет с ними в одну машину, если они поедут к этому типу; потом он выпил полбутылки водки, которую они нашли в багажнике «девятки», и успокоился, а потом, когда водка закончилась, он снова начал орать, но уже не на Ольгу, а на жизнь вообще, на то, какого хрена он родился в этой стране, в этом городе, в этом районе, где единственный способ заработать деньги — продавать смерть, и что, может быть, лучше бы они уже сдали товар ментам и сдались сами, чем ждать, когда их пришьют в какой-нибудь подворотне. Илья слушал его молча, и в какой-то момент ему стало жалко Лёху — не потому, что он был хорошим другом или надёжным партнёром, а потому, что он был таким же, как все в этом районе: сломанным, озлобленным, напуганным, но не умеющим признаться в своём страхе даже самому себе, и поэтому он орал, пил и бил кулаками по стене, а потом смотрел на свои разбитые костяшки и улыбался, как будто ему было не больно, хотя на самом деле было больно всем — и ему, и Ольге, и Илье, и матери, которая лежала в своей спальне и не знала, что её сын через несколько часов может стать убийцей или трупом. --- Встреча с Игорем Николаевичем была назначена на семь вечера в кафе «Уют», которое находилось на первом этаже старого жилого дома на улице Свободы, и это название — «Уют» — было таким же ироничным, как и всё в их жизни, потому что внутри этого «Уюта» пахло пережаренными котлетами и дешёвой синькой, а на стенах висели фотографии каких-то неизвестных пейзажей, которые, наверное, должны были создавать атмосферу домашнего тепла, но создавали только ощущение, что ты попал в чужой дом, где тебя не ждут и где тебе лучше не задерживаться. Они приехали за полчаса до назначенного времени, сели за столик у окна, заказали чай и стали ждать. Илья сидел лицом к входу, чтобы видеть, кто заходит; Лёха сидел к нему спиной и нервно крутил в руках зажигалку, щёлкал ею, так что каждую секунду раздавался сухой, резкий звук, похожий на взводимый курок; Ольга сидела с краю, смотрела в окно на проспект, по которому, не останавливаясь, неслись машины, и держала в руке телефон, готовая в любую секунду позвонить отцу, если что-то пойдёт не так. Игорь Николаевич пришёл ровно в семь — он был высоким, худым мужчиной лет шестидесяти, в дорогом костюме, с тростью, на которую опирался при ходьбе, и с лицом, на котором застыло выражение вечной брезгливости, как будто всё, что он видел вокруг, было достойно только презрения; он подошёл к их столику, сел напротив Ильи, положил трость на стул, снял очки и сказал: — Ну, давайте посмотрим, что вы принесли. Только без фокусов, детишки. Я не люблю фокусы. Илья вытащил из рюкзака один пакет и положил на стол. Игорь Николаевич взял его, повертел в руках, понюхал, потом достал из кармана маленькое увеличительное стекло, посмотрел на кристаллы через него и усмехнулся. — Тальк, — сказал он. — И глюкоза. И ещё что-то, чего я не разберу. Вы что, думали, я не замечу? Ольга побледнела, Лёха замер с зажигалкой в руке, и Илья почувствовал, как у него внутри всё оборвалось — не сердце, не желудок, а что-то другое, какая-то невидимая опора, на которой держалась его уверенность, и теперь эта опора рухнула, оставив его одного в пустоте, в которой не было ни страха, ни надежды, ни даже желания бороться. — Это разбавленный товар, — сказал Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как желе, которое поставили на вибростол. — Но он работает. Проверено. — Проверено? — Игорь Николаевич поднял бровь. — На ком? На ваших друзьях-наркоманах? Я, знаешь ли, не собираюсь рисковать своим бизнесом ради какой-то паленой дряни. Если кто-то сдохнет от вашей «соли», менты придут ко мне. А у меня, знаешь ли, планов на старость не было сидеть в тюрьме. — Никто не сдохнет, — сказала Ольга, и в её голосе была такая уверенность, что Илья сам чуть не поверил. — Мы проверяли на себе. Это качественный продукт. Игорь Николаевич посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, потом перевёл взгляд на Илью, потом на Лёху и сказал: — Хорошо. Я возьму у вас сто граммов на пробу. Если товар пойдёт, куплю всё остальное. Цена — половина от того, что вы просили. Потому что я рискую. А риск стоит денег. — Две трети, — сказал Илья. — Не половина. Две трети. — Иди ты, малой, — усмехнулся Игорь Николаевич. — Половина. Или забирайте свой товар и ищите другого дурака. Илья посмотрел на Ольгу. Ольга кивнула. Илья кивнул. — Половина, — сказал он. — Но деньги сегодня. Наличными. — Деньги завтра, — ответил Игорь Николаевич, вставая и забирая пакет. — Если товар пойдёт. И не вздумайте кинуть меня, детишки. Потому что я найду вас, где бы вы ни спрятались. А уж если найду, то разговор будет коротким. Он развернулся и пошёл к выходу, опираясь на трость, и когда дверь за ним закрылась, Лёха выдохнул так, будто только что вынырнул из ледяной воды, и сказал: — Епифанов, если он нас кинет, я его лично закопаю. Вместе с тростью. — Он нас не кинет, — сказала Ольга, пряча телефон в карман. — Он слишком умный для этого. Но он нас проверит. И если товар окажется полным дерьмом, мы больше никогда не увидим ни этих денег, ни Игоря Николаевича — он просто исчезнет, и его не найдут даже менты. Илья молча смотрел на пустой стул, на котором только что сидел этот человек в дорогом костюме, и думал о том, что, наверное, именно так выглядит взрослая жизнь, когда ты договариваешься с убийцами, торгуешься с ворами и надеешься, что никто не выстрелит тебе в спину, пока ты несешь в рюкзаке четыреста граммов смерти, и что мать, которая сейчас, наверное, уже проснулась и сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в окно, даже не подозревает, что её сын стал частью этого мира, из которого нет выхода, потому что выход — это только вперёд, в темноту, в ту самую темноту, в которой уже скрылись Игорь Николаевич, и Королёв, и Вахит, и все остальные, для кого человеческая жизнь не больше чем разменная монета в большой игре, где ставка — власть и деньги, а проигравших никто не помнит, потому что проигравшие мертвы.