Соль на рану

Утро началось с того, что Илья проснулся от запаха жареных яиц. Он не сразу понял, где находится, потому что последние дни слились в один бесконечный, липкий кошмар, в котором не было ни начала, ни конца, а когда он открыл глаза, то увидел Ольгу, стоящую у плиты в его собственной кухне, в его же футболке (когда она успела её стащить? он не помнил), и с его зубной щёткой в руке, которой она помешивала яичницу, и этот абсурдный, почти семейный образ был таким нелепым и неуместным в их ситуации, что Илья сначала подумал, что у него галлюцинации от недосыпа. — Ты чего здесь делаешь? — спросил он хриплым голосом, садясь на диване и почёсывая затылок. Ольга обернулась, усмехнулась и покачала головой. — Завтрак готовлю, ты, блядь, не видишь? Твоя мать сказала, что ты не ешь нормально, вот я и решила, что кто-то должен о тебе позаботиться. Или ты предпочитаешь голодать? — У меня нет аппетита, — сказал Илья, но в этот момент его живот предательски заурчал, громко и требовательно, и Ольга рассмеялась — звонко, по-настоящему, впервые за несколько дней, и этот смех был таким тёплым и живым, что Илья вдруг почувствовал, как напряжение последних часов отпускает его плечи, и он улыбнулся — криво, непривычно, но искренне. — Ладно, Будилова, уговорила, — сказал он, вставая с дивана и подходя к кухне. — Но если я отравлюсь, ты будешь отвечать перед Вахитом. — Ядов у меня нет, Епифанов, — ответила она, перекладывая яичницу на тарелку и протягивая ему. — А если и были бы, ты бы уже давно лежал в морге. Терпеть тебя могут только святые. И твоя мать. И я, наверное, но это уже вопрос психиатрии. Он сел за стол, и она села напротив, положив подбородок на сложенные руки, и смотрела на него, как он ест, и в её глазах было что-то, чего он раньше не замечал — не жалость, не сочувствие, а какая-то тёплая, почти материнская гордость, смешанная с вызовом, и это сбивало его с толку, потому что Илья привык, что люди смотрят на него либо со страхом, либо с презрением, но не с нежностью, и он не знал, как на это реагировать. — Что? — спросил он, жуя. — Я в глаз себе попал? — Нет, — ответила Ольга, и вдруг протянула руку и убрала прядь волос с его лба — жест такой естественный, такой неожиданный, что Илья замер с вилкой в руке, и яичница повисла в воздухе. — Просто смотрю, Епифанов. Ты, когда не хмуришься, оказывается, даже симпатичный. Кто бы мог подумать. Она убрала руку, и Илья выдохнул — он даже не заметил, что задерживал дыхание. — Ты с утра пьяная, Будилова, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё переворачивалось, как на американских горках. — Или у тебя температура. Иди померь. — У меня нормальная температура, — ответила Ольга, вставая и убирая свою пустую тарелку в раковину. — Тридцать шесть и шесть. А вот ты, Епифанов, краснеешь. Это что, от смущения? — Это от яичницы, — буркнул он, отодвигая тарелку и поднимаясь. — Давай к делу. У нас сегодня встреча с Вахитом в двенадцать. Надо подготовиться. Ольга кивнула, и игривость мгновенно исчезла с её лица, сменившись той самой холодной, сосредоточенной маской, которую она надевала, когда речь заходила о серьёзных вещах. Она подошла к нему, взяла за руку и сказала: — Епифанов, мы справимся. Ты меня слышишь? Я не знаю как, но мы справимся. А теперь идём, надо Лёхе позвонить, он уже заждался, наверное. — Если он опять пьяный, я его убью, — сказал Илья, доставая телефон. — Если ты его убьёшь, нам придётся самим таскать товар, — усмехнулась Ольга. — А у тебя спина, Епифанов, не железная. И у меня тоже. Илья набрал номер Лёхи, и тот ответил после третьего гудка — голос был сонный, но трезвый, и Илья выдохнул с облегчением. — Живой? — спросил он. — Живой, — ответил Лёха. — Еле-еле, но живой. Где встречаемся? — У гаражей в одиннадцать. Товар с собой. — Понял. Буду. Илья сбросил звонок и повернулся к Ольге. Она уже натянула джинсы и свою кожаную куртку, и в её руках снова дымилась сигарета — она курила постоянно, как паровоз, и Илья подумал, что, наверное, это единственное, что помогает ей не срываться на крик в те моменты, когда всё идёт не по плану. — Ты когда-нибудь бросишь? — спросил он, кивая на сигарету. — Когда мы разбогатеем, Епифанов, — ответила Ольга, выпуская дым в потолок. — Тогда я брошу. И куплю себе остров в океане. И буду там пить коктейли без никотина. — Мечтай, Будилова, — усмехнулся Илья, открывая дверь. — Мечтай. Они вышли из квартиры, и когда Илья закрывал дверь, он услышал, как мать тихо сказала из спальни: «Илюша, девушка у тебя хорошая. Ты её не теряй». Илья ничего не ответил, только усмехнулся про себя, потому что «не терять» в их ситуации было сложнее, чем найти иголку в стоге сена, но что-то внутри него — то самое, что отвечает за надежду, вопреки всему миру и здравому смыслу, — верило, что Ольга права, и что они справятся, и что эта рыжая, дерзкая, бешеная девчонка с красной помадой на губах и сигаретой в зубах действительно может стать его спасательным кругом в этом бесконечном, кровавом море. --- Они встретились с Лёхой у гаражей в одиннадцать. Лёха стоял у своей «девятки», бледный, с красными глазами, но трезвый — Илья это понял по тому, как он разговаривал: без запинок, без лишних пауз, чётко и по делу, как солдат перед боем. — Товар у тебя? — спросил Илья. Лёха похлопал по рюкзаку, который висел у него на плече, и ответил: — Триста граммов, Епифанов. Всё, что осталось. Если Вахит нас и теперь кинет, мы останемся не только без денег, но и без товара. И без шанса. — Вахит не кинет, — сказала Ольга, доставая сигарету и закуривая. — Ему нужен Илья. Ему нужен химик, который может делать качественный товар. Он нас не кинет, потому что тогда он потеряет то, зачем всё это затеял. Лёха посмотрел на неё, потом на Илью, потом снова на неё, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на зависть — не злую, не острую, а какую-то грустную, безнадёжную зависть человека, который понимает, что он в этой команде лишний, что он не мозг и не сердце, а просто руки, которые можно заменить, и от этого понимания ему становилось так тошно, что он хотел выпить, но не пил, потому что обещал себе держаться до конца. — Ладно, — сказал он, открывая дверь машины. — Поехали. Только если что — я первый сваливаю. — Ты всегда первый сваливаешь, Лёха, — усмехнулся Илья, садясь на переднее сиденье. — Мы привыкли. Ольга села сзади, но через минуту перебралась вперёд, рядом с Ильёй, и когда её колено коснулось его колена, она не убрала ногу, и это маленькое, почти незаметное прикосновение было таким же интимным, как если бы они целовались, и Илья почувствовал, как его лицо снова становится тёплым, и он надеялся, что в темноте салона это не заметно. Лёха завёл двигатель и спросил: — Куда? — На улицу Героев Панфиловцев, — ответил Илья, и машина сорвалась с места, увозя их в неизвестность, в ту самую темноту, из которой нет выхода, но в которой, как ни странно, было не так страшно, потому что он был не один. Вахит ждал их в той же квартире, что и в прошлый раз, но сейчас на столе не было ни коньяка, ни закусок, ни цветов — только пустые стаканы и пепельница, полная бычков, и это отсутствие «гостеприимства» говорило о том, что сегодня разговор будет серьёзным, без лишних церемоний. — Проходите, — сказал Вахит, кивнув на стулья. — Садитесь. Илья сел напротив, Ольга рядом, Лёха остался стоять у двери, положив руку на рюкзак, как будто готовился в любой момент сорваться и бежать, хотя бежать было некуда. — Товар привезли? — спросил Вахит, и его голос был таким же спокойным, как и в прошлый раз, но в этом спокойствии Илья чувствовал сталь — холодную, твёрдую, несгибаемую. — Привезли, — ответил Илья, и Лёха поставил рюкзак на стол. — Триста граммов, всё, что осталось. Вахит открыл рюкзак, достал один пакет, понюхал, лизнул, посмотрел на свет, потом повернулся к Илье и сказал: — Это та самая паленая дрянь, которую вы пытались впарить Игорю Николаевичу? — Это разбавленный товар, — сказал Илья, не отводя взгляда. — Но он работает. И он дешёвый. Твои клиенты не заметят разницы, а ты заработаешь больше. Вахит усмехнулся, откинулся на спинку стула и посмотрел на Ольгу. — А ты, Будилова, что скажешь? — Я скажу, что Епифанов прав, — ответила Ольга, скрестив руки на груди. — Ты получаешь качественный продукт по низкой цене и лояльного химика, который будет работать на тебя. Что тебе ещё нужно? Поцелуй от Деда Мороза? Вахит засмеялся — негромко, сухо, как засмеялся бы человек, который не умеет радоваться, но хочет показать, что оценил шутку. — Острая девка, — сказал он, переведя взгляд на Илью. — Тебе с ней повезло, Епифанов. Или не повезло, я ещё не решил. — Мне повезло, — сказал Илья, и Ольга, услышав это, удивлённо посмотрела на него, но ничего не сказала, только опустила глаза и поправила волосы — жест, который Илья уже научился распознавать как её способ скрывать смущение. — Ладно, — сказал Вахит, вставая из-за стола. — Деньги я дам. Половину сейчас, половину — через неделю, когда увижу, как ты работаешь. Но запомни, Епифанов: если ты меня подведёшь, ты ответишь не только своей головой, но и её, — он кивнул в сторону Ольги, — и его, — кивнул в сторону Лёхи, — и матери твоей. Я всё про тебя знаю, пацан. Всё. Даже то, в какой больнице она лежит и какой врач её лечит. Так что не вздумай шутить. Илья кивнул, не произнося ни слова, потому что слова были бесполезны — только действия, только кровь, только страх, который он научился превращать в холодную, расчётливую ярость, помогали ему держаться на плаву в этом бесконечном, кровавом океане, который назывался его новой жизнью. Они вышли из квартиры, спустились на улицу, и когда дверь подъезда захлопнулась за ними, Ольга взяла Илью за руку и сжала её так сильно, что у него хрустнули костяшки. — Ты сказал, что тебе повезло, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты это серьёзно, Епифанов? — Не знаю, Будилова, — ответил он, глядя в серое, тяжёлое небо, которое давило на панельные девятиэтажки, как пресс, и думал о том, что, наверное, это и есть то, что люди называют судьбой — когда ты не выбираешь, а тебя выбирают, и когда ты не знаешь, будет ли завтрашний день, но знаешь, что сегодня ты здесь, с этой рыжей, бешеной девчонкой, и, может быть, это и есть то самое счастье, о котором пишут в книгах, — просто быть рядом, держать за руку и не отпускать. Ольга усмехнулась, закурила и сказала: — Ладно, Епифанов. Пойдём. Нас ещё Лёха ждёт, а он, кажется, уже собрался сваливать без нас. Илья посмотрел в сторону гаража, где Лёха стоял у открытой двери машины и нервно курил, поглядывая на них через плечо, и Илья подумал, что, наверное, это и есть дружба — когда ты знаешь, что человек может сбежать в любую минуту, но всё равно надеешься, что он этого не сделает. — Идём, — сказал он, и они пошли к машине, и никто из них не знал, что через неделю всё пойдёт по новому кругу, что Вахит потребует больше товара, а Игорь Николаевич вернётся с новым предложением, и что Лёха, который всегда был трусом, в самый важный момент совершит поступок, который изменит их жизнь навсегда.