Сеанс Томления

Привет всем читателям! Я не ожилала такого взрыва и просмотров, мне очень приятно Если вы захотите пообщаться на счет идей этого фанфика в группе и предложить свои идеи - пишите - создадим группу в телеграм канале! Он смотрел на меня с лёгкой, едва заметной усмешкой, и я поняла, что окончательно провалилась. Не на экзамене и не перед куратором — а именно здесь и сейчас. Потому что он видел меня насквозь. Видел, как я изо всех сил пытаюсь унять дрожь в пальцах, судорожно сжимая край папки так сильно, что ногти оставляют глубокие следы на картоне. Видел, как горят мои щёки и как я слишком часто моргаю, не в силах выдерживать его взгляд дольше нескольких секунд. Он не спешил отводить глаза. Его взгляд медленно скользил по моему лицу, задерживаясь ровно настолько, чтобы я почувствовала себя полностью раскрытой — словно он читал открытую книгу, которую никто не разрешал ему брать в руки. Я выдохнула и назвала своё имя: — Ханна… Как только слово слетело с моих губ, я тут же пожалела об этом. В тишине кабинета моё имя прозвучало слишком мягко, почти как приглашение. Он молчал несколько секунд, и в этой паузе между нами снова пробежало что-то живое и опасно тёплое. — Приятно познакомиться, Ханна, — произнёс он наконец низким голосом с той самой хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Я невольно сделала шаг назад. На всякий случай. Потому что если я останусь стоять так близко — я точно снова споткнусь. И в этот раз меня может уже никто не успеть поймать. От лица Гаррета Я смотрю, как она делает этот маленький шаг назад, и понимаю, что она напугана — нет, не мной в прямом смысле, а тем, что между нами возникло, этим напряжением, которое можно было бы резать ножом, и мне становится одновременно смешно и неловко, потому что я здесь вообще-то работаю, а веду себя как подросток на первом свидании. Стоп. Гарет, соберись. Она стоит передо мной, всё ещё красная, всё ещё сжимает эту папку так, будто от неё зависит её жизнь, и я замечаю, как её плечи слегка подрагивают — то ли от холода, то ли от того, что воздух в кабинете стал какой-то неправильно горячий, хотя кондиционер работает на полную. Я делаю вдох и возвращаю себе профессиональное лицо, хотя внутри всё продолжает вибрировать от её близости, от её запаха — цветочного, сладкого, с примесью чего-то острого, как гвоздика. — Присаживайтесь, Ханна, — говорю я, кивнув на кресло напротив, и мой голос звучит ровнее, чем я ожидал, хотя в горле всё ещё стоит эта чёртова хрипотца, которая выдает меня с головой. Она не двигается. Стоит и смотрит на меня так, будто я предложил ей не сесть, а прыгнуть с моста. Я чувствую её колебание — оно почти физическое, как лёгкая вибрация в воздухе между нами, — и мне хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь, потому что знаю: если я сейчас улыбнусь, она развернётся и уйдёт, и тогда Анна мне голову оторвёт за то, что я спугнул её пациентку. — Я не кусаюсь, — добавляю я, и уголок губ всё-таки предательски ползёт вверх, потому что я не могу удержаться, потому что она выглядит такой забавной в этом своём возмущении, смешанном со смущением. Она медленно, очень медленно, будто каждое движение даётся ей с трудом, опускается в кресло. Я замечаю, как её пальцы разжимаются — папка падает на колени, она поправляет юбку, хотя та и так сидит идеально, и этот жест говорит мне больше, чем любое слово: она нервничает, она не знает, куда деть руки, она хочет сбежать, но что-то её держит. Что-то, о чём она сама, возможно, ещё не догадывается. Я сажусь напротив, в кресло Анны, и на секунду чувствую себя самозванцем — её запах здесь повсюду, лаванда и кофе, а я чужой, я ворвался в это пространство без спроса, но Анна попросила, и я не мог отказать, тем более что она сказала: «Там одна девушка, Ханна, у неё творческий кризис, просто поговори с ней, Гарет, ты умеешь». Умею ли? Я провожу рукой по подлокотнику и замечаю, как её взгляд скользит по моим пальцам, задерживается на мгновение, а потом резко отскакивает к окну. Она снова краснеет, и этот румянец — такой яркий, такой живой — заставляет меня забыть, что я собирался сказать. Пауза затягивается, и я понимаю, что должен её прервать, иначе мы так и будем сидеть молча, глядя друг на друга, и это уже перестаёт быть профессиональным. — Я просмотрел заметки, которые Анна оставила, — начинаю я, и мой голос звучит мягче, чем я планировал, почти интимно, и я тут же мысленно себя одёргиваю. — Она написала пару строк о вас, чтобы я был в курсе, ну знаете, стандартная штука между коллегами. Не хотелось выглядеть полным идиотом, когда вы придёте. Она поднимает на меня глаза, и я вижу в них удивление — настоящее, не наигранное, будто она не ожидала, что подменяющий психолог вообще будет вникать в её дела. — И что же она написала? — спрашивает Ханна, и её голос звучит осторожно, почти подозрительно, будто она боится, что Анна вывалила передо мной все её тайны. Я пожимаю плечами, позволяя себе расслабиться в кресле, и чувствую, как мои пальцы сами собой начинают постукивать по подлокотнику — нервный жест, которого я за собой раньше не замечал. — Не так много, как вы, наверное, боитесь, — отвечаю я, и уголок моего рта снова ползёт вверх, потому что она сейчас похожа на кошку, которая готовится прыгнуть, но ещё не поняла, в какую сторону. — Анна упомянула, что у вас творческий кризис. Что-то связанное с работой, с текстами. Но без подробностей, честно говоря. Она не уточнила, в чём именно проблема. Сказала только, что вы ищете какой-то правильный тон, температуру, страсть, что ли… Но что конкретно — я понятия не имею. Я делаю паузу и смотрю на неё в упор, замечая, как её пальцы сжимают папку на коленях так сильно, что костяшки белеют. — Так что, Ханна, — произношу я медленно, смакуя каждое слово, потому что знаю, как действует моя хрипотца на женщин, и сейчас я почему-то хочу проверить, сработает ли это на ней, — вам придётся рассказать мне самой. Что именно у вас не получается? Она молчит, и я чувствую, как между нами снова натягивается эта невидимая нить, горячая и живая, и я понимаю, что сделал что-то не то — или наоборот, всё правильно, только совсем не для психологического приёма. — Не говорите, что всё, — добавляю я тише, чем планировал, почти шёпотом, и тут же внутренне ругаю себя за эту интонацию. — Я всё равно не поверю.