Сеанс Томления

Привет всем читателям! Я не ожилала такого взрыва и просмотров, мне очень приятно Если вы захотите пообщаться на счет идей этого фанфика в группе и предложить свои идеи - пишите - создадим группу в телеграм канале! Я смотрю на него и чувствую, как мои мысли разбегаются в разные стороны, как тараканы, на которых внезапно включили свет — они мечутся, сталкиваются друг с другом, пытаются спрятаться в самые тёмные углы моего сознания, но он всё равно их видит, этот Гарет с его голубыми глазами и этим голосом, от которого у меня внутри всё переворачивается. Что мне сказать? Что я десять раз провалила экзамен, потому что не могу написать эротическую сцену? Что куратор сравнил меня с пятилеткой? Что подруги пытались помочь, но у них хорошо получается, а у меня нет, потому что я, наверное, единственная в мире девушка, которая при слове «страсть» начинает думать о налогах? Я чувствую, как щёки заливаются новым приливом жара, и понимаю, что сейчас, прямо в эту секунду, я думаю о самом неподходящем — о том, как его пальцы держали меня за локоть, как большой палец чертил круг, как моё тело отреагировало на это чужое прикосновение так, будто оно ждало этого всю жизнь, и это же ужасно, это просто катастрофа, потому что я здесь чтобы говорить про работу, а не про то, как сильно я хочу, чтобы он снова меня коснулся. Стоп. Ханна. О чём ты вообще думаешь? Девственность, твою мать. Я вообще не должна об этом думать в кабинете психолога, пусть даже психолога подменяющего и пусть даже такого, от которого у меня подкашиваются колени. Хотя, может, именно поэтому и не должна? Потому что если я начну думать об этом при нём — а я уже начала, — то никогда не смогу смотреть ему в глаза, а он смотрит на меня, и ждёт, и явно видит, что я сейчас не в состоянии связать два слова. Я открываю рот, закрываю, снова открываю и в голове пролетает миллион вариантов — «у меня творческий кризис», «я не умею писать диалоги», «куратор сказал, что я бездарность», «я никогда не занималась сексом, поэтому не могу описать, как это бывает», — нет, последнее я точно не скажу, зачем я вообще об этом подумала, почему моя голова всегда идёт по самому неудобному пути, почему нельзя просто взять и соврать что-нибудь правдоподобное, например, что я пишу сложный текст и мне нужна консультация, а не вот это всё. Я сглатываю, чувствую, как горло пересохло окончательно, и понимаю, что если сейчас не начну говорить, то он подумает, что я вообще немая, а это будет ещё хуже, чем правда, потому что правду можно приукрасить, можно рассказать не всю, можно начать издалека — очень издалека, — и, может быть, он не поймёт, о чём речь, а если и поймёт, то хотя бы у меня будет время собраться с мыслями, которых у меня, кажется, не осталось ни одной. — Понимаете, — начинаю я и слышу свой голос — какой-то чужой, тонкий, будто я не я, а маленькая девочка, которую вызвали к доске, — дело в том, что у меня есть куратор. Он кивает, не перебивает, просто смотрит на меня с этим своим выражением, в котором я не могу прочитать ничего, кроме внимания — такого плотного, тяжёлого, от которого хочется провалиться сквозь землю, но он не отводит взгляда, и я продолжаю, потому что тишина становится невыносимой. — Очень строгий куратор, — добавляю я, и мои пальцы начинают теребить край папки, скручивая картон в тонкую трубочку, разглаживая, снова скручивая, — он постоянно говорит, что у меня не хватает страсти в текстах, что я пишу как робот, что даже пятилетка напишет лучше меня. Я замолкаю, потому что это прозвучало жалобнее, чем я планировала, и чувствую, как к щекам снова приливает кровь, и это уже какой-то бесконечный цикл покраснения, я никогда столько не краснела за всю свою жизнь, сколько за последние пятнадцать минут в этом кабинете. — И он даёт мне задания, — продолжаю я, потому что он всё ещё молчит, и это молчание странное — не давящее, нет, скорее тёплое, как одеяло, в которое можно закутаться, если очень хочется спрятаться, — но я их всё время проваливаю. Уже десять раз. И подруги пытались помочь, и друзья, и никто не понимает, в чём дело, потому что я вроде бы умею писать, но когда речь заходит об определённых вещах… ну, об эмоциях, о страсти… Я снова замолкаю, потому что не могу сказать «об эротике», не могу произнести это слово в кабинете психолога, глядя в глаза мужчине, который смотрит на меня так, будто он уже всё понял, будто он знает больше, чем я сказала, и я чувствую, как моё сердце колотится где-то в горле, как пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Он кивает снова, медленно, и я вижу, как его губы чуть приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но он не говорит, он ждёт, и это ожидание — такое терпеливое, такое спокойное — заставляет меня говорить дальше, хотя я планировала остановиться. — Я просто не знаю, как это делается, — выдыхаю я, и это звучит почти честно, почти правдиво, почти как признание, но не совсем, потому что я всё ещё не сказала главного, я всё ещё хожу вокруг да около, как по кругу, и он это видит — я знаю, что видит, потому что уголок его губ чуть дёргается, но он не комментирует, он просто ждёт. От лица Гаррета Я внимательно слушаю, старательно пытаясь не бегать глазами по её лицу, по её губам, которые чуть подрагивают, когда она подбирает слова, и по её рукам, которые слегка дёргают край папки, скручивая картон в тонкую спираль, разглаживая, снова скручивая — этот нервный жест заставляет меня забыть, о чём она только что говорила, потому что я слишком занят наблюдением за тем, как её пальцы выдают всё то, что она пытается скрыть за своим сбивчивым голосом. Я чувствую, как уголок моего рта предательски ползёт вверх, потому что её мысли бегают так быстро, что это почти видно невооружённым глазом — она перескакивает с одной фразы на другую, путается, замолкает, краснеет, снова начинает, и весь этот хаос в её голове отражается на её лице такой открытой, такой неподдельной эмоцией, что мне становится одновременно смешно и неловко, потому что я здесь, кажется, должен быть профессионалом, а вместо этого просто сижу и смотрю на неё как заворожённый, забыв, что от меня вообще требуется что-то сказать. Я вижу, что мой взгляд явно давит на неё — она опускает глаза, потом снова поднимает, встречается со мной на долю секунды и сразу отскакивает в сторону, будто обожглась, и этот танец повторяется снова и снова, и я понимаю, что смущаю её, но почему-то не могу заставить себя отвести взгляд, потому что в этом смущении есть что-то такое… настоящее, что ли, что-то, от чего у меня внутри всё сжимается и разжимается одновременно. Она замолкает на очередной полуслове, и вместо того чтобы дослушать её последнюю фразу — что-то про задания, которые она всё время проваливает, — у меня в голове промелькивает совершенно посторонняя мысль: странно, да, она действительно молода, но на вид ей лет двадцать пять, может быть, двадцать шесть, и при этом у неё такая буря эмоций, такая взрывная смесь из возбуждения, страха, раздражения и ещё чего-то, что я не могу определить, но что явно заставляет её то говорить без остановки, то замолкать в неловкой тишине, когда она, кажется, забывает, что хотела сказать. Я задерживаю взгляд на её глазах и смотрю в упор, не отводя, и чувствую, как эта пауза растягивается в нечто почти осязаемое — тёплое, вязкое, как мёд, — и мне становится интересно, что она сделает сейчас: отведёт взгляд снова или выдержит, хотя я почти уверен, что выдержать у неё не получится, потому что её зрачки расширены, дыхание сбито, и она похожа на лани, которая замерла перед прыжком, но сама ещё не знает, в какую сторону побежит. Наконец она начинает говорить — куратор, значит, очень строгий куратор, который постоянно говорит ей про страсть, про то, что она пишет как робот, и я киваю, продолжая слушать, не перебивая, хотя в голове уже складывается картинка: какой-то пожилой редактор, который требует от неё эмоций, а она не может их выдать, потому что слишком зажата, слишком боится ошибиться, слишком много думает о том, как правильно, вместо того чтобы просто писать. Моя бровь непроизвольно поднимается, когда она произносит последнюю фразу: «Я просто не знаю, как это делается», и я на секунду зависаю, потому что не до конца понимаю, о чём именно она говорит — о страсти в текстах, о писательском ремесле в целом или о чём-то ещё, что она пока не решается произнести вслух. Мне хочется сказать ей что-то ободряющее, что-то вроде «запишитесь на курсы писательского мастерства» или «почитайте книги по драматургии», но я тут же понимаю, что это будет звучать глупо, неуместно и вообще не в этом дело — она пришла к психологу, а не к литературному редактору, и Анна меня точно убьёт, если я начну раздавать советы из серии «возьмите себя в руки», тем более что я всё ещё не понял, в чём корень её проблемы, и лезть с предложениями, не зная контекста, — это путь в никуда. Я сглатываю этот порыв, опускаю бровь и просто продолжаю смотреть на неё, позволяя тишине сделать свою работу, потому что иногда человеку нужно не решение, а просто кто-то, кто выслушает, не перебивая, и не станет делать поспешных выводов — особенно когда выводы эти могут быть абсолютно неверными, а она и так выглядит так, будто готова провалиться сквозь землю от одного моего взгляда. — Продолжайте, Ханна, — говорю я мягко, даже мягче, чем планировал, и чувствую, как мой голос с этой дурацкой хрипотцой звучит почти ласково, что совсем не вписывается в роль подменяющего психолога, но я ничего не могу с собой поделать. — Я слушаю.