Сеанс Томления

Я сидела, прижатая к нему, и чувствовала, как моё тело начинает дрожать, как по спине пробегают волны мурашек, как дыхание сбивается, и я не могу его унять, сколько бы ни пыталась. Его бёдра были слишком близко, его руки лежали на моей талии, и каждое его дыхание обжигало мою шею, и я понимала, что ещё немного, и я просто не выдержу, сорвусь, вскочу, убегу, сделаю что-то, о чём потом пожалею. Я наклонила голову, приблизив губы к его уху, и прошептала, чувствуя, как мой голос дрожит, как каждое слово даётся с трудом: — Я так не могу. Пожалуйста. Я не могу. Мой шёпот был таким тихим, что я сама едва слышала его, но он услышал, потому что его руки чуть сжались на моей талии, а потом расслабились, и он отодвинулся на долю сантиметра, давая мне чуть больше воздуха, чуть больше пространства, но не отпуская, не отстраняясь полностью. — Хорошо, — сказал он, и его голос был спокойным, ровным, но я слышала в нём ту самую хрипотцу, которая появлялась, когда он говорил тише обычного. — Хорошо. Давай просто поговорим. Ничего страшного не происходит. Мы просто сидим у костра, как все. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его большой палец снова начал водить по моей талии, медленно, успокаивающе, и этот жест, такой простой, такой обыденный, действовал на меня лучше любых слов. — Тебе нравится коктейль? — спросил он, и его голос был таким будничным, будто мы обсуждали погоду. — Я взял наугад. Думал, маракуйя будет сладкой, но чувствуется ром. Тебе не слишком крепко? — Нормально, — ответила я, чувствуя, как мои пальцы всё ещё сжимают край пуфа, как костяшки побелели от напряжения. — Нормально. — Атмосфера здесь интересная, — продолжал он, и я слышала, как он старается, как он подбирает слова, чтобы говорить о чём-то нейтральном, безопасном, не касающемся нас, не касающемся этого жара, который разгорался между нами. — Не ожидал, что на ретрите будет такая расслабленная вечеринка. Думал, всё будет чопорно, с бейджиками и блокнотами. А тут костёр, коктейли, люди в купальниках. Даже диджей есть, вон там, у пальмы. Я посмотрела в ту сторону, куда он указал, и увидела человека за маленьким пультом, с наушниками на шее, который перебирал пластинки, и из динамиков лилась та самая приглушённая, ритмичная музыка, которая смешивалась с шумом океана и треском костра. Я кивнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает, как дыхание становится чуть ровнее, но не до конца, не полностью, потому что его бёдра всё ещё прижимались к моим, и я чувствовала его тепло, его запах, его близость. Он продолжал говорить, рассказывал что-то про коктейли, про то, что маракуйя напомнила ему Таиланд, где он был пару лет назад, про то, как там на пляжах тоже жгли костры и играла такая же музыка, и я слушала его голос, глубокий, спокойный, и старалась сосредоточиться на словах, а не на том, как его пальцы лежат на моей талии, как его дыхание касается моей шеи, как его колено прижимается к моему бедру. Но это не помогало. Я ерзала на пуфе, пытаясь найти положение, в котором я не чувствовала бы его так остро, так сильно, но каждое движение только усиливало контакт, только прижимало меня ближе к нему, и я чувствовала, как моё тело предательски расслабляется, поддаётся этому жару, этому желанию, которое я не могла контролировать. Я попыталась отодвинуться, чуть подалась вперёд, высвобождаясь из его рук, но он не отпустил, его пальцы сжались на моей талии, удерживая меня на месте, и я замерла, чувствуя, как мои щёки заливаются румянцем, как дыхание сбивается окончательно. Он, кажется, понял. Я почувствовала, как он выдохнул — шумно, почти судорожно, — и его руки разжались, но не полностью, он не отпустил меня, просто ослабил хват, давая мне чуть больше свободы, чуть больше воздуха. — Сейчас, — сказал он, и я услышала, как в его голосе появилась та самая лёгкая, опасная усмешка, которую я уже знала, но сейчас она была другой, более мягкой, более понимающей. — Сейчас что-нибудь придумаем. Он поднял руку, и я увидела, как он жестом подозвал официанта, который проходил мимо с подносом, полным коктейлей. Официант подошёл, и Гаррет сказал, и его голос был спокойным, уверенным, будто ничего не происходило, будто он не чувствовал, как я дрожу, как я пытаюсь отодвинуться, как моё тело горит от его близости: — Ещё один, пожалуйста. Такой же. С маракуйей. Официант кивнул, протянул мне новый бокал, и я взяла его дрожащими пальцами, чувствуя, как холодное стекло обжигает горячие ладони. Гаррет забрал у меня пустой бокал, поставил его на песок, и я сделала глоток, чувствуя, как сладкая, терпкая жидкость стекает по горлу, как она обжигает, успокаивает, сбивает с толку. Я не знала, поможет ли это, но я была благодарна ему за эту попытку, за то, что он не давил, не спрашивал, не заставлял, а просто был рядом, держал меня, прижимал к себе, и делал всё, чтобы мне стало легче. Я сделала ещё один глоток коктейля, чувствуя, как холодная сладкая жидкость стекает по горлу, обжигая лёгкой горчинкой рома, и медленно, очень медленно выдохнула, позволяя напряжению, которое сжимало мои плечи, понемногу отпускать. Моё тело всё ещё горело от его близости, от его бёдер, прижатых к моим, от его пальцев, которые лежали на моей талии, но я перестала ерзать, перестала пытаться отодвинуться, потому что поняла, что это бесполезно, что каждое движение только усиливает контакт, только прижимает меня ближе к нему, только разжигает этот пожар, который, кажется, никогда не погаснет. Я просто сидела, чувствуя, как его грудь касается моей спины при каждом его вдохе, как его дыхание обжигает мою шею, и старалась дышать ровно, глубоко, в такт с ним, и это помогало, хотя бы немного, хотя бы настолько, чтобы перестать дрожать и начать слушать, что он говорит. Гаррет, наверное, почувствовал, что я расслабилась, потому что его пальцы чуть сжались на моей талии, не больно, а скорее ободряюще, и он продолжил говорить, и его голос был таким спокойным, таким ровным, будто мы сидели в номере, а не у костра, прижавшись друг к другу. — Ты знаешь, этот коктейль напомнил мне историю, — сказал он, и я услышала в его голосе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Несколько лет назад я был на конференции в Таиланде. Там тоже были такие вечеринки у бассейна, с кострами, с диджеями. Я тогда был один, сидел в углу, пил какой-то слишком сладкий коктейль и думал, что это самый скучный вечер в моей жизни. Я слушала его, и его слова, такие обыденные, такие человеческие, помогали мне отвлечься от того, что происходило между нами, от этого жара, который всё ещё пульсировал где-то внизу живота, но уже не так остро, не так болезненно. Я смотрела на костёр, на пламя, которое танцевало в темноте, и представляла его одного, молодого, скучающего, сидящего в углу с бокалом в руке, и от этой картинки у меня внутри стало теплее, но уже не от желания, а от чего-то другого, более мягкого, более спокойного. — А что изменилось? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала, почти шёпотом. — Сейчас я не один, — ответил он, и его голос стал чуть ниже, чуть интимнее, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моей талии. — И коктейль вкуснее. Наверное, потому что компания лучше. Я почувствовала, как мои щёки снова заливаются румянцем, и сделала вид, что не расслышала, отпив ещё один глоток из бокала. Лёд уже почти растаял, и коктейль стал водянистым, менее сладким, но я всё равно пила, потому что мне нужно было чем-то занять руки, чем-то занять рот, чтобы не думать о том, как его слова отзываются во мне тёплой, тягучей волной. Он рассказывал ещё что-то — про Таиланд, про океан, про то, как однажды его чуть не унесло волной, — и я слушала его голос, глубокий, спокойный, и постепенно чувствовала, как напряжение уходит, как мои пальцы перестают дрожать, как дыхание становится ровнее. Я почти забыла, где мы находимся, почти перестала чувствовать его бёдра, прижатые к моим, почти расслабилась, когда вдруг он замолчал, и тишина повисла между нами, такая плотная, такая неожиданная, что я снова напряглась, ожидая чего-то. — Слушай, — сказал он, и его голос стал другим, более серьёзным, более задумчивым, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моей шеи. — Как же ты хочешь, чтобы я тебе помог с рецензиями? Или будем постоянно тебя напаивать? Я замерла. Его вопрос повис в воздухе, и я почувствовала, как мои щёки снова заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо. Я не знала, что ответить, потому что сама не знала ответа на этот вопрос. Я хотела, чтобы он помог, но боялась этой помощи, боялась, что он снова будет рядом, снова будет близко, снова будет так, что я не смогу дышать. Я сжала бокал в руках, чувствуя, как холодное стекло обжигает горячие пальцы, и ответила, и мой голос прозвучала хрипло, сбивчиво, будто я только что пробежала марафон: — Я не знаю. Честно. Я думала, что хочу, но когда ты рядом, я не могу... не могу сосредоточиться. Не могу думать о рецензиях, когда ты... Я замолчала, не закончив фразу, потому что не знала, как сказать «когда ты прижимаешь меня к себе, когда твои руки лежат на моей талии, когда твоё дыхание обжигает мою шею», не выдав себя, не показав, как сильно он на меня действует. Он молчал несколько секунд, и я слышала, как он дышит — ровно, глубоко, — и чувствовала, как его пальцы чуть сжались на моей талии, а потом расслабились, и он сказал, и его голос был таким тихим, таким низким, что я почти не услышала его: — Смотри. Тогда давай начнём с того, что я просто прочту то, что у тебя уже есть. Я прочитаю, подумаю, дам тебе корректировки. Но ты не должна этого бояться, слышишь? Это всего лишь рецензии. Буквы на бумаге. С ними ничего страшного не случится. И я попробую поделиться с тобой своим опытом, но так, чтобы тебя не пугать. Ты сама будешь решать, когда готова слушать, когда готова что-то менять. Он сделал паузу, и я почувствовала, как его большой палец снова начал водить по моей талии, медленно, успокаивающе, и этот жест, такой простой, такой обыденный, действовал на меня лучше любых слов. — Доверяй мне, — сказал он, и его голос стал ещё тише, ещё мягче, почти шёпотом. — Я не буду тебя заставлять. Я не буду на тебя давить. Я просто буду рядом и помогу, если ты попросишь. А всё остальное — неважно. Главное, чтобы тебе было комфортно. Я слушала его, и каждое слово падало на мою кожу, оседало где-то под рёбрами, заставляло моё сердце биться ровнее, хотя внутри всё ещё горело. Я боялась, что он будет давить, будет требовать, будет злиться на мою нерешительность, но он говорил так спокойно, так терпеливо, будто у нас было всё время мира, будто эти две недели были вечностью, и я постепенно начала верить, что, может быть, у нас действительно получится, что, может быть, я смогу преодолеть этот страх, который преследовал меня так долго. — Хорошо, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал почти неслышно, но я знала, что он услышал. — Хорошо. Давай попробуем.