Сеанс Томления

Мы подошли к лифту, и Гаррет нажал кнопку вызова. Дверь открылась почти сразу, и он пропустил меня вперёд, как всегда, и я зашла в это тесное, зеркальное пространство, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле, а пальцы дрожат, когда я поправляю край парео, который снова сполз, открывая бедро. Он зашёл следом, и я почувствовала его близость, его тепло, его запах. Его ладонь опустилась на поручень рядом с моей рукой — так близко, что я чувствовала тепло его пальцев, почти касающихся моих, и это было слишком, слишком много для этого тесного, зеркального пространства, где каждое движение отражалось в стёклах, умножая нашу близость, наше напряжение, этот жар, который разгорался между нами с каждой секундой. Мои мысли ушли куда-то далеко, путались, обрывались, и я не могла сосредоточиться ни на чём, кроме его руки, лежащей рядом, кроме его дыхания, которое я слышала, кроме его взгляда, который я чувствовала на своей спине. Мои колени чуть не подкосились, и я вцепилась в поручень сильнее, чтобы устоять, чтобы не выдать себя, чтобы не показать, как сильно он на меня действует. Я отвернулась к зеркальной стене, упёрлась в неё ладонями, чувствуя, как холодное стекло обжигает горячие пальцы, и смотрела на своё отражение, на свои горящие щёки, на свои влажные глаза, на свою грудь, которая поднималась и опускалась слишком часто, слишком глубоко. Он стоял рядом, я чувствовала это, но не смотрела на него, не могла, потому что знала — если я посмотрю, то не выдержу. Я слышала, как он дышит — ровно, глубоко, но я знала, что он не спокоен, потому что его дыхание было слишком контролируемым, слишком правильным. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на своих лопатках, на своей шее, и этот взгляд был таким тяжёлым, таким горячим, что моя кожа покрывалась мурашками, а по позвоночнику пробегала горячая, тягучая волна. Лифт остановился, дверь открылась, и я выдохнула, не замечая, что не дышала всё это время. Он вышел первым, и я пошла за ним, чувствуя, как мои ноги дрожат, когда я ступаю на мягкий ковёр холла. Мы прошли через стеклянные двери на улицу, и я сразу почувствовала, как влажный, тёплый воздух облепил кожу, смешиваясь с запахом соли, цветов и хлорки от бассейна, который сверкал в нескольких метрах от нас. Вечеринка уже началась. У бассейна горели разноцветные гирлянды, их огни отражались в тёмной воде, создавая причудливые, мерцающие узоры на мокром бетоне. Вокруг стояли шезлонги с белыми матрасами, на которых сидели люди в купальниках, парео, лёгких туниках, они смеялись, пили коктейли из высоких бокалов, и их голоса смешивались с музыкой, которая лилась откуда-то из динамиков, спрятанных в пальмах. В воздухе пахло кокосовым маслом, солнцезащитным кремом, каким-то сладким, тропическим ароматом, от которого кружилась голова. Я замерла на секунду, чувствуя, как мои пальцы вцепились в край парео, как моё тело напряглось от количества людей, от их взглядов, которые, наверное, уже скользили по нам, по мне, по моему открытому купальнику, по моим ногам. Гаррет взял меня за руку, и его пальцы сжали мои, тёплые, уверенные, и я почувствовала, как напряжение немного отпустило, потому что он был рядом, и он вёл меня, и я знала, что если я упаду, он поймает, если я потеряюсь, он найдёт. К нам подошла женщина с бейджиком, та самая, которая встречала нас в аэропорту, и её лицо сияло, а глаза блестели от возбуждения. Она обняла меня, и я замерла, чувствуя, как её руки сжимают мои плечи, как её тело прижимается к моему, и это было так неожиданно, так по-дружески, что я растерялась на секунду, но потом улыбнулась, сделав вид, что я рада, что я спокойна, что я не чувствую, как моё сердце колотится где-то в горле. — Как хорошо, что вы пришли! — воскликнула она, и её голос был таким громким, таким радостным, что я вздрогнула. — Сегодня будет весело! У нас тут коктейли, танцы, а позже обещали китайское чаепитие у бассейна. Вы обязательно оставайтесь! Это так романтично, так необычно. Она посмотрела на нас, на наши переплетённые пальцы, и её улыбка стала ещё шире, ещё загадочнее. Я почувствовала, как мои щёки заливаются румянцем, и отвела глаза, чувствуя, как Гаррет слегка сжал мою руку, будто говоря: «Держись». Я кивнула, улыбнулась, сказала что-то вежливое, и женщина убежала к другим гостям, оставляя нас стоять у края бассейна, под мерцающими гирляндами, под звёздным небом, которое отражалось в тёмной воде. Гаррет отпустил мою руку, но только для того, чтобы взять два бокала с коктейлями с подноса проходящего мимо официанта. Он протянул мне один, и я взяла его, чувствуя, как холодное стекло обжигает горячие пальцы, как сладкий, терпкий запах маракуйи и рома ударяет в нос. Он поднял свой бокал, и я подняла свой, и он сказал, и его голос был низким, спокойным, будто мы были не на вечеринке в купальниках, а на светском рауте: — За то, чтобы эта пятнадцатиминутка прошла незаметно. Я улыбнулась, чувствуя, как мои губы дрожат, и сделала глоток. Коктейль оказался сладким, с лёгкой горчинкой, и я почувствовала, как алкоголь обжигает горло, разливаясь по телу теплом, которое смешивалось с тем жаром, что копился во мне весь вечер. К нам подошёл мужчина в яркой гавайской рубашке, его лицо было красным от загара и алкоголя, и он хлопнул Гаррета по плечу, громко рассмеявшись. Я не расслышала, о чём они говорили, потому что музыка стала громче, а вокруг было слишком много людей, но я видела, как Гаррет улыбается, как он кивает, как его пальцы сжимают мой локоть, притягивая меня ближе к себе. Я чувствовала, как его большой палец водит по моей коже, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения моё дыхание сбивалось, а мысли путались. Мужчина в гавайской рубашке посмотрел на меня, подмигнул и сказал что-то вроде «счастливчик», и я почувствовала, как мои щёки заливаются румянцем, а Гаррет усмехнулся, уголком губ, и его усмешка была такой тёплой, такой уверенной, что я на секунду забыла, где мы находимся и зачем мы здесь. Мы стояли у края бассейна, и я медленно пила коктейль, чувствуя, как лёд тает на языке, как сладкая маракуйя смешивается с горьковатым привкусом рома, и старалась не думать о том, как близко стоит Гаррет, как его пальцы всё ещё лежат на моём локте, как его большой палец выводит медленные, ленивые круги на моей коже. Музыка лилась откуда-то из динамиков, приглушённая, ритмичная, с лёгкими нотками джаза и тропических перкуссий, и люди вокруг танцевали, смеялись, обнимались, создавая эту атмосферу лёгкости и свободы, от которой у меня кружилась голова. К нам подошла девушка с подносом, на котором стояли маленькие пиалы с какими-то закусками, но я не успела рассмотреть, что там было, потому что в этот момент Гаррет чуть сжал мой локоть и наклонился к моему уху, и его голос был таким низким, таким тихим, что я слышала его сквозь музыку, сквозь смех, сквозь шум. — Там у костра собираются, — сказал он, и я почувствовала, как его дыхание касается моей шеи, горячее, ровное, с лёгким привкусом коктейля. — Пойдём. Покажемся и сядем. Все так делают. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и он повёл меня в сторону, где на песке горел небольшой костёр, обложенный камнями, и вокруг него на мягких пуфах и плетёных ковриках сидели люди, прижавшись друг к другу, обнявшись, переплетённые в этой тёплой, мерцающей темноте. Пламя костра отбрасывало золотистые блики на их лица, на их руки, на их купальники и парео, и воздух здесь был другим — гуще, теплее, пропитанный запахом дыма, корицы и ещё чего-то сладкого, пряного, что смешивалось с запахом океана и кокосового масла. Гаррет подвёл меня к свободному месту, к мягкому пуфу, на котором было достаточно пространства для двоих, и сел первым, а потом притянул меня к себе, и я почувствовала, как его ноги сомкнулись вокруг меня, как его бёдра прижались к моим бёдрам, как его грудь коснулась моей спины, и я оказалась зажатой между его ног, прижатая к нему всем телом, чувствуя каждую линию, каждый мускул, каждый сантиметр его тела, которое было таким горячим, таким твёрдым, таким живым под тонкой тканью его рубашки и моим шёлковым парео. Я замерла, не зная, куда деть руки, куда деть глаза, как дышать, потому что его дыхание обжигало мою шею, а его колени касались моих бёдер, и каждый мой вдох, каждое движение отдавалось во мне горячей, тягучей волной, которая разливалась откуда-то из живота, поднималась к груди, к горлу, заставляла моё сердце биться так сильно, что я боялась, он услышит этот стук. Я чувствовала его пальцы на своей талии, они лежали там спокойно, расслабленно, но я знала, что он не спокоен, потому что его пальцы чуть заметно сжимали ткань парео, когда я шевелилась, и от этого лёгкого, почти незаметного движения по моей спине пробегали мурашки, а низ живота наполнялся тем самым сладким жаром, который я уже начала узнавать. Я смотрела на костёр, на пламя, которое танцевало в темноте, на искры, которые взлетали вверх и исчезали в звёздном небе, и старалась сосредоточиться на этом, на тепле огня, на запахе дыма, на музыке, которая стала тише, спокойнее, какой-то более интимной, но всё моё внимание было приковано к нему, к его рукам, к его дыханию, к его бёдрам, которые прижимались к моим, к его груди, которая касалась моей спины при каждом его вдохе. Он не говорил ни слова, и я не говорила, и эта тишина была такой плотной, такой тяжёлой, что я слышала, как потрескивают дрова в костре, как кто-то смеётся вдалеке, как океан шумит где-то за пальмами, но громче всего я слышала его дыхание, ровное, глубокое, и своё собственное, которое сбивалось каждый раз, когда он чуть двигался, прижимая меня ближе. Люди вокруг разговаривали, смеялись, кто-то передавал по кругу бутылку с вином, кто-то курил кальян, выпуская клубы сладкого дыма, которые таяли в темноте, и я чувствовала, как этот дым щиплет глаза, как он смешивается с запахом Гаррета, с его парфюмом, с его кожей, и от этого коктейля у меня кружилась голова, а мысли путались, превращаясь в один сплошной горячий ком, который я не могла распутать. Я сидела, прижатая к нему, чувствуя, как его большие пальцы водили по моей талии, медленно, почти невесомо, и от этого движения моя кожа покрывалась мурашками, а дыхание становилось всё более поверхностным, всё более частым. Я знала, что он чувствует это, что он слышит, как я дышу, что он видит, как моя грудь поднимается и опускается под шёлком парео, и от этого знания мои щёки горели, а пальцы вцепились в край пуфа, чтобы удержаться, чтобы не растаять, не раствориться в этом жаре, который разгорался между нами с каждой секундой.