Сеанс Томления

Встреча подходила к концу, и я чувствовал, как напряжение постепенно отпускает, как плечи опускаются, а дыхание становится глубже. Люди вокруг начали собирать бумаги, переговариваться, обмениваться визитками, и я уже собирался встать, чтобы наконец выйти из этого душного, пафосного зала, когда ко мне подошёл один из организаторов — плотный мужчина с сединой в волосах, тот самый, который встречал нас в аэропорту и подмигивал за ужином. — Гаррет, — сказал он, хлопая меня по плечу, и его голос был громким, раскатистым, как у человека, который привык, чтобы его слышали все вокруг. — Как проходит ретрит? Всё нравится? Лекции не слишком скучные? Я кивнул, изобразив вежливую улыбку, и ответил что-то невнятное про высокий уровень организации и интересные семинары. Но он не унимался, его глаза блестели, и я понял, что сейчас последует вопрос, которого я боялся весь день. — А как твоя спутница? — спросил он, и его голос стал чуть тише, почти интимным. — Ханна, кажется? Как ей у нас? Не скучает? Не жалуется? Я открыл рот, чтобы ответить что-то нейтральное, вежливое, что-то вроде «ей всё нравится, она отдыхает», но в этот момент перед глазами вспыхнула картинка — она сидит на большом плоском камне, опершись на локоть, вытянув ноги, её блузка, всё ещё влажная, облегает грудь, открывая каждый изгиб, каждую линию, и свет падает на её лицо, на её плечи, на её бёдра, и она смотрит на меня, и в её глазах та самая лёгкая, опасная усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Я сглотнул, чувствуя, как жар разливается откуда-то из живота, поднимается к груди, к горлу, и ответил, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно: — Ей нравится. Мы сегодня... гуляли. Смотрели достопримечательности. Он кивнул, и я увидел, как его глаза скользнули по моему лицу, будто он пытался прочитать что-то между строк. — Достопримечательности, значит, — повторил он, и в его голосе появилась лёгкая, почти неуловимая усмешка. — Хорошо. Это правильно. Ретрит — это не только работа, но и отдых. Особенно с такой спутницей. Он подмигнул, и я почувствовал, как мои пальцы сжались в кулак, а в голове снова вспыхнула картинка — уже другая: она стоит по пояс в воде, её мокрые волосы прилипли к спине, она поворачивается ко мне, и капли воды стекают по её ключицам, по её груди, и она смеётся, и этот смех эхом разносится по пещере, ударяется о стены и возвращается обратно, многократно усиленный. Потом ещё одна вспышка — она сидит за столиком на рынке, её глаза блестят от слёз, вызванных острым перцем, она открывает рот и машет рукой, пытаясь охладить язык, и я смеюсь, и она смеётся, и мы пьём кокосовое молоко, и её губы обхватывают трубочку, и я смотрел на это и не мог отвести взгляд. — Гаррет? — голос организатора вернул меня в реальность. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто... — Всё отлично, — перебил я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Просто устал. Долгий день. Он кивнул, и я увидел, как он отступил на шаг, давая мне пространство. — Отдыхай, — сказал он, и его голос был мягче, почти заботливым. — Хорошего вам вечера Я открыл дверь номера ключ-картой и шагнул внутрь, уже заранее улыбаясь в предвкушении. Но комната встретила меня тишиной. Её не было. Ни в кресле у окна, ни на кровати, ни на балконе. Только тихое гудение кондиционера нарушало пустоту, а в воздухе ещё витал её запах — сладкий, цветочный, с лёгкой ноткой морской соли. Этот аромат обвился вокруг меня, как воспоминание, которое невозможно стряхнуть. Я остановился посреди комнаты, оглядываясь. Странное, тянущее чувство поднялось в груди — не разочарование, а что-то глубже. Глухая, липкая пустота. Будто я весь день шёл к этому моменту, а дверь захлопнулась прямо перед носом. Стянув рубашку через голову, я бросил её на спинку кресла и направился в душ. Кожа горела — от солнца, от соли, от постоянного, почти болезненного ощущения её близости. Её пальцы на моей спине, её смех у самого уха, мягкое касание бёдер в тесной пещере — всё это до сих пор жило на моём теле. Я встал под прохладные струи, закрыл глаза, и сразу же передо мной вспыхнула она. Мокрая. Счастливая. Волосы прилипли к плечам, вода стекала по ключицам, по изгибу груди, по животу… Я резко выдохнул и открыл глаза, уставившись в белую кафельную стену. Холодная вода стекала по лицу, но жар внутри только усиливался. «Возьми себя в руки», — мысленно приказал я. Но мысли не слушались. Они снова и снова возвращались к ней: к тому, как она наклонялась за виноградинкой в лифте, как парео сползало по бёдрам, как она смеялась, запрокидывая голову, и как смотрела на меня у подземного озера — с таким открытым, почти отчаянным желанием, которое она сама боялась назвать. Я выключил воду, вышел из душа и медленно вытерся полотенцем. Тело было тяжёлым от усталости, но спать нельзя. Через час мы встречаемся в кафе. Её рецензии. Её текст. Её глаза напротив меня за маленьким столиком. Я не мог позволить себе расслабиться даже на минуту. Надев свежую рубашку, я начал медленно застегивать пуговицы, глядя на своё отражение в зеркале. Снаружи — спокойный, собранный мужчина. Внутри — настоящее пламя. Я провёл ладонью по влажным волосам, одёрнул воротник и ещё несколько секунд смотрел на себя, будто пытаясь убедить того парня в зеркале, что всё под контролем. Но это было ложью. Я вышел из номера, тихо закрыв за собой дверь. Я спустился в холл и сразу увидел её. Она сидела в глубоком кресле у входа в кафе, поджав под себя одну ногу, как будто пыталась стать меньше. В руках она держала несколько листов — свои рецензии. Голова была слегка наклонена, взгляд скользил по строчкам, но я сразу понял: она не читает. Пальцы замерли на середине страницы, а мысли явно витали где-то далеко. Я остановился в нескольких шагах, просто наблюдая. Она нервно поправила край блузки, прикусила нижнюю губу, а между бровей залегла маленькая тревожная складка. Эта уязвимость, которую она так старалась скрыть, ударила меня прямо в грудь. Когда я наконец подошёл, она подняла голову. Наши взгляды встретились, и её лицо мгновенно осветилось тёплым, почти светящимся выражением. — А вот и ты… — произнёс я тихо, и голос вышел ниже и мягче, чем я рассчитывал. Я не улыбался, но чувствовал, как уголки губ предательски тянутся вверх, выдавая меня. Она быстро опустила глаза, будто испугалась того, что я могу там прочитать. Пальцы нервно собрали листы, сложили их в папку, и я заметил, как они слегка дрожат. Эта дрожь отдалась во мне острым, тягучим желанием накрыть её руку своей, успокоить, удержать. Я медленно сел напротив. Маленький столик между нами вдруг показался слишком тесным. Мои колени почти касались её под столом. Я смотрел, как она нервно гладит обложку папки кончиками пальцев — снова и снова, будто это движение могло её спасти. Каждый такой жест притягивал мой взгляд: тонкие запястья, нежная кожа, лёгкая дрожь. Она явно чувствовала мой взгляд. Её дыхание стало чуть чаще, грудь поднималась и опускалась быстрее под тонкой тканью блузки. Я видел, как она прикусила внутреннюю сторону щеки, как старается не смотреть мне в глаза, но всё равно то и дело возвращается к ним. Между нами повисла густая, звенящая тишина. Я не торопился её нарушать. Мне нравилось это напряжение. Неловко давать мне читать то, над чем она мучилась так долго, то, что она показывала только куратору и Анне. Я видел, как её плечи напряжены, как она сжимает пальцы, будто боится, что я сейчас открою папку и начну критиковать, исправлять, оценивать. — Слушай, — сказал я, и она подняла на меня глаза, и в них был страх и надежда, смешанные в один густой, липкий ком. — Давай сначала просто поболтаем. Никуда не спешим. Закажем кофе, съедим что-нибудь. А к рецензиям вернёмся позже. Когда ты будешь готова. Я сказал это и увидел, как её плечи чуть опустились, как она выдохнула, будто я снял с неё тяжёлый груз. Она кивнула, и я подозвал официанта, и мы сделали заказ, и я смотрел на неё, на то, как она расслабляется, как её пальцы перестают дрожать, как она откидывается на спинку стула, и думал о том, что это правильно — не давить, не торопить, дать ей время. Потому что эти рецензии были не просто текстом. Они были её страхом, её неуверенностью, её желанием доказать, что она может. И я не хотел разрушить то хрупкое доверие, которое выстраивал последние два дня. Я сделал глоток воды, чувствуя, как холод обжигает горло, и поставил стакан на стол, не отрывая взгляда от её пальцев, которые всё ещё гладили обложку папки, будто искали в этом жесте опору. Официант принёс кофе — чёрный для меня, капучино для неё, с пышной молочной пеной и щепоткой корицы, — и я отодвинул чашку ближе к ней, дожидаясь, пока она сделает глоток. — Ну и как ты провела время? — спросил я, и мой голос был спокойным, почти будничным. — Пока я торчал на этой бесконечной встрече. Успела отдохнуть? Она поднесла чашку к губам, и я заметил, как её пальцы перестали дрожать, когда тёплый пар коснулся её лица. Она отпила маленький глоток, оставив на пенке след от губ, и я смотрел на этот след, на то, как она облизнулась, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, но я подавил это, отвёл глаза, сделал глоток своего горького, обжигающего кофе. — Я была у бассейна, — ответила она, и её голос звучал уже не так напряжённо, как в первые минуты. — Лежала на шезлонге, смотрела на пальмы. Ничего не делала. Просто... дышала. — Звучит как идеальный отдых, — сказал я, и она улыбнулась — робко, но искренне, и от этой улыбки у меня внутри снова всё перевернулось. Я хотел спросить, думала ли она обо мне, скучала ли, представляла ли, как я сижу в этом душном зале и считаю минуты до встречи с ней, но я не спросил, потому что это был бы переход на личности, а мы договорились не переходить эту грань. Вместо этого я сказал: — А я вот завидую. У меня был сплошной документооборот и разговоры о том, как повысить эффективность семинаров. Боюсь, я даже пару раз уснул с открытыми глазами. Она рассмеялась — коротко, звонко, и этот смех был таким лёгким, таким настоящим, что я не удержался и улыбнулся в ответ. — Представляю эту картину, — сказала она, и её глаза блестели. — Ты сидишь с серьёзным лицом, киваешь, а сам думаешь о пещере и водорослях. — О водорослях? — переспросил я, и моя бровь приподнялась. — Ты серьёзно думаешь, что я думал о водорослях? — А о чём же? — спросила она, и в её голосе появилась та самая лёгкая, дразнящая нотка, которую я уже знал, и от которой у меня внутри всё переворачивалось. Я смотрел на неё, на её губы, на её глаза, на то, как она отпивает капучино, и чувствовал, что сейчас, в эту секунду, я могу сказать правду — что я думал о ней, о том, как она выходила из воды, как капли стекали по её плечам, как она стояла ко мне спиной и перебирала водоросли, и как я хотел подойти, обнять, прижать к себе. Но я не сказал этого. Вместо этого я отвёл взгляд, провёл пальцем по краю чашки и ответил: — О том, как не уснуть и не опозориться перед коллегами. Но твоя версия с водорослями, пожалуй, интереснее. Она снова засмеялась, и я понял, что она расслабилась окончательно, что этот кофе, этот разговор, эта пауза перед рецензиями сделали своё дело. Я допил свой кофе, поставил чашку на стол и посмотрел на неё, на её руки, которые теперь спокойно лежали на столе, не сжимая папку. — Ну что, — сказал я, и мой голос был мягким, почти шёпотом. — Готова? Или ещё кофе? Она посмотрела на папку, потом на меня, и я увидел, как она сделала глубокий вдох, как её плечи чуть поднялись и опустились, и она кивнула, и её пальцы легли на обложку, открывая её. — Давай, — сказала она, и её голос был твёрже, чем я ожидал. — Читай. Я готова.