Сеанс Томления

Я смотрел, как она доедает последний кусочек острого риса, как её глаза всё ещё блестят от слёз, вызванных перцем, и как она облизывает ложку, не стесняясь меня, и этот жест, такой простой, такой естественный, ударил меня сильнее, чем любой откровенный намёк. Я отодвинул свою пустую тарелку, чувствуя, как во рту всё ещё горит, и сделал последний глоток кокосового молока, понимая, что время, которое мы украли у этого дня, почти закончилось. — Ханна, — сказал я, и она подняла на меня глаза, и я увидел, как её лицо изменилось, когда она поняла, что я собираюсь сказать. — Нам пора. Правда. Мне тоже не хочется. Она вздохнула, и этот вздох был таким глубоким, таким обречённым, что я невольно улыбнулся, потому что она была такой живой, такой настоящей в своей нелюбви к возвращениям. — Но у меня встреча по ретриту через час, — продолжил я, и мой голос был мягче, чем я планировал, почти извиняющимся. — А потом... потом мы пойдём в кафе. Твои рецензии. Помнишь? Мы договаривались. — Помню, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, и она отставила пустую скорлупу кокоса, и я встал, протянул ей руку, и она взяла её, и мы пошли к байку, и я чувствовал, как её пальцы дрожат, и от этой дрожи у меня внутри всё сжималось. Мы сели на байк, и я завёл мотор, и она обвила руками мою талию, прижалась щекой к моей спине, и я чувствовал её тепло, её дыхание, её близость, и мы поехали обратно, по узким, извилистым дорогам, мимо пальм, мимо рисовых полей, мимо маленьких деревушек, где дети махали нам руками, а собаки лениво перебегали дорогу. Я смотрел на дорогу, на повороты, на встречные машины, но всё моё внимание было приковано к ней, к её рукам, сжатым на моём животе, к её дыханию, которое обжигало мою спину, к её бёдрам, прижатым к моим, и я понимал, что этот день, это приключение, эта близость становятся для меня чем-то большим, чем просто игра, и что я, кажется, начинаю смотреть на неё не как на спутницу, не как на делового партнёра, а как на девушку, которую не хочу отпускать. Мы приехали в отель, и я заглушил мотор, и она слезла с байка, и я помог ей снять шлем, и её волосы были растрёпаны, щёки раскраснелись, и она смотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Спасибо за сегодня, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, и я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, потому что если бы я заговорил, то сказал бы что-то, что не должен был говорить. — Иди, — сказал я, и мой голос был низким, хриплым, и она кивнула, и мы пошли в отель, и я смотрел на её спину, на её плечи, на её волосы, и думал о том, что вечером мы будем сидеть в кафе, и я буду читать её рецензии, и это будет новым испытанием, новым шагом по тонкому льду, по которому мы шли уже второй день, и я не знал, выдержим ли мы оба. Я стоял у входа в отель, смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня борется желание остаться с ней, провести ещё несколько часов на этом байке, на этом рынке, в этой пещере, и необходимость идти на эту дурацкую встречу по ретриту, где нужно будет улыбаться, кивать, делать вид, что меня волнуют программы и расписания. Я провёл рукой по волосам, чувствуя, как песок и соль смешиваются с потом на затылке, и сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от её близости, от её запаха, от того, как она стояла рядом, прислонившись к стене, и ждала, что я скажу. — Слушай, — начал я, и она подняла на меня глаза, и я увидел в них усталость и какой-то внутренний огонь, который разгорался всякий раз, когда мы оказывались слишком близко. — У меня встреча по ретриту. Через полчаса. Я не могу её пропустить, иначе они начнут задавать вопросы. Я сделал паузу, чувствуя, как её взгляд скользит по моему лицу, по моим губам, по моим плечам, и от этого взгляда у меня пересыхало в горле, а пальцы сжимались в кулак, чтобы не протянуть руку, не коснуться её щеки, не убрать прядь волос, которая выбилась из её хвоста и прилипла к виску. — Ты можешь прогуляться, подождать меня где-нибудь, — продолжил я, и мой голос стал мягче, почти извиняющимся. — В номере, если хочешь. Или у бассейна. Или можешь пойти в спа, если устала после пещеры. Решай сама Она молчала, и я слышал, как она дышит — ровно, глубоко, и этот звук успокаивал меня, возвращал в реальность, где мы просто двое людей, которые заключили сделку, и ничего больше. — А потом, — добавил я, и мой голос стал чуть тише, чуть интимнее, — часиков в семь-восемь мы можем встретиться в кафе. За рецензиями. Помнишь? Мы договаривались. — Помню, — ответила она, и её голос был таким же тихим, почти шёпотом, и она кивнула, и я увидел, как её плечи чуть опустились, будто она выдохнула что-то тяжёлое, что носила в себе весь день. — Тогда до вечера, — сказал я, и она кивнула, и я развернулся и пошёл в конференц-зал, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину, как я с трудом сдерживаю себя, чтобы не обернуться, не подойти, не сказать, что всё это неважно, что эта встреча, этот ретрит, эти дурацкие лекции — ничто по сравнению с тем, как она смотрела на меня в пещере, стоя по пояс в воде, с мокрыми волосами и горящими глазами. Я зашёл в зал, и там уже сидели организаторы, разложив на столах бумаги, диаграммы, расписания. Они улыбались, кивали, когда я вошёл, и я сел на своё место, стараясь выглядеть сосредоточенным, собранным, профессиональным. Но мысли мои были не здесь. Они были там, в пещере, у озера, где она собирала водоросли, стоя ко мне спиной, и я смотрел на её плечи, на её шею, на капли воды, которые стекали по позвоночнику, исчезая за тканью блузки. Кто-то начал говорить, и я кивал, не слыша слов, потому что перед глазами стояла картинка, как она выходила из воды, как ткань прилипала к её телу, открывая каждый изгиб, каждую линию, и как я смотрел на это и не мог отвести взгляд, и как мне пришлось сжать зубы, чтобы не сделать того, о чём потом пожалел бы. Я смотрел на диаграммы, но видел её руки, которые перебирали водоросли, её пальцы, которые дрожали, когда она касалась гладких, скользких листьев. Я слушал, как кто-то обсуждает завтрашний семинар, но слышал её голос, который шептал «я не умею плавать», и чувствовал, как её тело прижимается к моему, как её сердце бьётся где-то под моей грудью. Я отвлёкся на её запах, который, казалось, въелся в мою рубашку, в мою кожу, в мои лёгкие — сладкий, цветочный, с гвоздикой, смешанный с запахом известняка и мятой. Я отвлёкся на то, как она смотрела на меня, когда я сказал «тогда мы справимся», и как в её глазах мелькнуло что-то, чему я боялся дать название, но что заставило моё сердце биться быстрее. Я отвлёкся на то, как она развернулась ко мне спиной, делая вид, что занята водорослями, и как я смотрел на её лопатки, на её талию, на её бёдра, и думал о том, как удобно было бы подойти, встать на колено, раздвинуть её ноги... — Гаррет? — кто-то позвал меня, и я вздрогнул, возвращаясь в реальность. — Ты согласен? Я кивнул, не зная, на что соглашаюсь, и сделал вид, что записываю что-то в блокнот, хотя мои пальцы выводили не цифры и не слова, а её имя, снова и снова, пока я не заметил, что делаю это, и не сжал ручку так, что она чуть не треснула. Встреча тянулась, и я считал минуты до того момента, когда смогу встать, выйти из этого душного, пафосного зала и пойти в кафе, где она будет ждать меня с рецензиями, с этим своим взглядом, с этим своим запахом, с этой своей близостью, которая сводила меня с ума.