Сеанс Томления

От лица Ханны Мы купили мороженое в маленьком киоске у набережной, и я взяла фруктовый сорбет в прозрачном пластиковом стаканчике, а он выбрал пломбир в вафельном рожке — белый, тягучий, уже начинающий таять на жарком вечернем воздухе. Мы сели на тёплую каменную стену, с которой открывался вид на океан, на последние лучи солнца, которые золотили воду, на пальмы, которые шелестели листьями где-то над нашими головами. Я отпила маленькую ложечку своего сорбета, чувствуя, как холодный, сладкий манго тает на языке, и старалась не смотреть на него, на его руки, на его губы, которые уже обхватили вафельный рожок, но это было невозможно, потому что он сидел так близко, что я чувствовала тепло его плеча, почти касающегося моего. Я сделала ещё один глоток, и в этот момент он повернулся ко мне. Я подняла глаза и увидела, как он медленно, очень медленно провёл языком по мороженому — от основания рожка вверх, облизывая белую, тающую массу, и делал это так, будто пробовал что-то невероятно вкусное, будто это было самое главное, что он делал сегодня. Его язык скользил по холодной, влажной поверхности, и я смотрела на это, и у меня пересохло в горле, а низ живота наполнился тем самым тягучим, сладким жаром, который я уже начинала узнавать. — Вот так нужно писать, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти шёпотом, и он смотрел на меня, не отрываясь, и его глаза блестели в свете фонарей, которые только начали зажигаться вдоль набережной. — Не «мороженое было холодным и сладким». А вот так.... Он снова лизнул мороженое, медленно, почти лениво, позволяя языку задержаться на холодной поверхности, и я видела, как его губы смыкаются вокруг белой, тающей массы, как капля стекает по его большому пальцу, и он не вытирает её, просто держит руку, и капля повисает на коже, блестя в тусклом свете. Потом он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. — Чувствуешь, как оно тает на языке? — спросил он, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее. — Как холод обжигает губы, а сладость растекается по горлу? Как капля стекает по пальцам, и хочется её слизать, пока она не упала? Он медленно, намеренно медленно, опустил взгляд на свою руку, на каплю, которая уже почти достигла его запястья, и поднёс её к губам, и провёл языком по коже, слизывая сладкую, холодную влагу, и я смотрела на это, на его язык, на его пальцы, и не могла отвести взгляд, и моё дыхание сбилось, и я чувствовала, как мои щёки заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо. Моя ложечка замерла у губ, и я не могла сделать глоток, не могла пошевелиться, не могла дышать, потому что он смотрел на меня, и его глаза были такими тёмными, такими горячими, что я забыла, где я нахожусь и зачем мы здесь. Я смотрела на его рот, на его губы, которые были влажными от мороженого, и чувствовала, как внутри меня разгорается тот самый пожар, который я пыталась погасить весь день, и понимала, что не могу его контролировать. — Хватит, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, почти простонала, и я сама удивилась этому звуку, потому что он вырвался откуда-то из глубины, из того места, где рождались все мои самые постыдные, самые тайные желания. — Прекрати. Пожалуйста. Я сказала это, и он чуть улыбнулся — уголком губ, коротко, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось, потому что она была такой лёгкой, такой опасной, такой понимающей, будто он знал, что происходит в моей голове, и наслаждался этим. — Именно это ощущение ты должна передать читателю, — сказал он, и его голос был спокойным, ровным, будто ничего не произошло, будто он не смотрел на меня так, будто я была мороженым, которое он хотел слизать. — Чтобы у него тоже перехватило дыхание. Я опустила глаза, сжала ложечку в руке, и мои пальцы дрожали, когда я зачерпнула сорбет и поднесла ко рту, но не могла сделать глоток, потому что во рту пересохло, и я чувствовала только его взгляд, его голос, его близость. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный, сладкий сорбет тает на языке, но не чувствовала ничего, кроме этого жара, который разгорался во мне с каждой секундой, и понимала, что этот вечер, это мороженое, этот разговор станут ещё одним воспоминанием, которое я буду беречь, как хрупкое, драгоценное стекло. Я доела свой сорбет, чувствуя, как холодная сладость смешивается с горьковатым привкусом смущения, который остался на языке после его слов, после того, как он смотрел на меня, облизывая мороженое, и я не могла отвести взгляд. Я выбросила пустой стаканчик в урну, стоящую рядом, и он тоже избавился от своего рожка, и мы пошли дальше по набережной, и наши плечи почти касались, и я чувствовала, как его рука иногда задевает мою, когда мы лавируем между редкими прохожими. — Представление скоро начнётся, — сказал он, и я подняла на него глаза, и он кивнул в сторону небольшой площадки, где уже собирались люди, где горели факелы и пахло дымом и чем-то сладким, тропическим. — Танцы с огнём. Говорят, зрелище не для слабонервных. Но мы же не слабонервные? Я усмехнулась, чувствуя, как его голос, низкий, чуть хриплый, отдаётся где-то в груди, и мы подошли к площадке, и я увидела, как на песке уже кружились девушки в ярких саронгах, их руки и ноги были обнажены, а в руках они держали пылающие палки, которые оставляли в воздухе огненные, светящиеся следы. Мы нашли свободное место на каменной скамье, и он сел рядом, и я почувствовала, как его бедро касается моего, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание, а низ живота снова наполнился тем самым сладким, тягучим жаром. Представление началось. Яркие языки пламени закружились в темноте, оставляя за собой светящиеся дуги. Девушки в развевающихся саронгах двигались грациозно и смело, их обнажённая кожа блестела в свете факелов. Искры взлетали высоко в чёрное небо и медленно гасли, словно падающие звёзды. Сначала я действительно попыталась смотреть. Огонь завораживал — опасный, красивый, живой. Но уже через минуту мой взгляд снова предательски скользнул к Гаррету. Я вспомнила, как всего полчаса назад он медленно облизывал мороженое, как его язык скользил по белой поверхности, как он смотрел на меня, пока слизывал каплю со своего пальца. От этого воспоминания по телу прошла горячая волна, а низ живота сладко сжался. Я резко отвела глаза и заставила себя сосредоточиться на танцорах. Один из них сделал особенно рискованный трюк — подбросил сразу две пылающие палки, которые закружились в воздухе огненным вихрем. Зрители восторженно ахнули. На секунду я тоже забылась, улыбнулась и даже захлопала, когда он ловко поймал их. Адреналин и красота зрелища на мгновение заглушили внутренний жар. Но стоило мне расслабиться, как я снова почувствовала тепло его бедра, прижатого к моему. Почувствовала его запах — древесный, с лёгкой ноткой табака и соли. И всё вернулось: воспоминание о его губах, о низком голоcе, о том, как он говорил «вот так нужно писать». Я украдкой посмотрела на него. Он сидел расслабленно, но его профиль в мерцающем свете выглядел невероятно притягательно. Губы слегка приоткрыты, взгляд прикован к огню, но я знала — он чувствует, что я на него смотрю. — Ты совсем не смотришь на огонь, — тихо заметил он, не поворачивая головы. Я повернулась к нему. Он уже смотрел на меня. Долго. Тяжело. В его глазах отражались пляшущие языки пламени.