ГОРЯЧИЙ ШОКОЛАД БЕЗ ОСАДКОВ

Глава 7 Утром на работе я чуть не сорвала планёрку — забыла, что обсуждали вчера. А потом, проверяя итоговую накладную от поставщика, не заметила, что он вписал скумбрию вместо сибаса. Разница в цене — в пять раз. Завизировала не глядя. В мой кабинет ворвался Мишель. Высокий, лысый, с татуировкой на всю руку. Француз по паспорту, русский по матерной лексике. Он бросил на стол распечатку заказа и уставился на меня в упор. — Соня, — сказал он с акцентом, который становился толще, когда он злился. — Что с тобой? Ты где? — Всё нормально, — ответила я, пряча дрожащие руки под стол. Голос предательски вибрировал. — Нормально? — он прищурился. — Ты пропустила скумбрию вместо сибаса. Скумбрию. Мы не пивнуха, Соня. Я виновато посмотрела на накладную и выдавила из себя жалкую улыбку: — Ну, хотя бы первую букву названия я угадала. Обе на «с». Мишель замер. Потом медленно закрыл глаза, потер переносицу и выдохнул с таким страданием, будто я наступила ему на больную мозоль: — Ты хочешь, чтобы я умер прямо здесь? Сердце французское, слабое. — Я исправлю, — сказала я уже серьёзно, чувствуя, как горят щёки. — Позвоню поставщику, разверну машину. — Уже позвонил, — буркнул он. — Всё уладил. Он взял накладную и вышел, тихо притворив дверь. А я осталась сидеть, сжимая ручку так, что побелели костяшки. В груди колотилось что-то огромное, невыносимое — как будто внутри заперли дикого зверя. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Не помогло. Потому что правда была хуже, чем любая бессонница. Я хотела её. Физически, животно, до ломоты внизу, до влажных трусов посреди рабочего дня. До тянущей, ноющей боли, которая заставляла меня ёрзать на стуле. Каждые полчаса я ловила себя на мысли, что прокручиваю в голове её голос, её пальцы на руле, то, как она смотрела на меня тогда, в машине — долгим, тёмным взглядом, а потом я сама потянулась к ней. Низ живота сжимался, и я бежала в туалет умыться холодной водой — не помогало. Жар был внутри. Он пульсировал, горел, не отпускал. Мы уже целовались. В машине, у моего дома. Я тогда была смелой. А теперь тряслась как девственница перед первым разом. К обеду я решилась. «Я хочу тебя увидеть». Отправила. Сердце ушло в пятки. Тридцать секунд ожидания ответа растянулись в вечность. Ответ пришёл: «Адрес скину. Приезжай». Я выдохнула — так, будто меня держали под водой и наконец отпустили. Я уехала около шести. Алина осталась за старшую, даже не спросила куда — только кивнула, увидев моё лицо. Дорога заняла сорок минут. Такси, пробки, дождь за окном — я сидела на заднем сиденье и вжималась в угол. Сердце колотилось так, что я чувствовала пульс в висках, в горле, в кончиках пальцев. Я боялась. Настоящей, древней дрожью в коленях, до холодного пота на спине. Боялась, что она откроет дверь и я ничего не скажу — просто встану столбом. Боялась, что скажу слишком много. Боялась, что она посмотрит на меня и увидит, какая я на самом деле — растерянная, испуганная, не понимающая, кто я есть. Саша открыла дверь. Джинсы, белая футболка, босиком. Волосы влажные — видимо, только из душа. Она стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня спокойно, уверенно. Родинка за ухом, серебряное колечко в хряще — я запомнила эти детали навсегда. — Заходи, — сказала она. Я переступила порог. Квартира открылась не сразу. Сначала — коридор, узкий, с паркетом цвета тёмного мёда. На стене — чёрно-белые фотографии: городские пейзажи, ночная набережная, дождь. Я узнала свой город. Потом — поворот, и пространство распахнулось. Лофт. Высокий потолок, метров пять, не меньше. Панорамные окна от пола до потолка — за ними уже зажигались вечерние огни, дождь стекал по стеклу разноцветными разводами. Кирпичные стены, выкрашенные в матово-белый, — грубый кирпич просвечивал сквозь краску, придавая пространству фактуру. Пол — широкий паркет, тёплый, без единого стыка. И свет. Повсюду торшеры. Высокие, на тонких ножках, с тканевыми абажурами цвета слоновой кости. Они стояли в углах, у дивана, у кресла — и давали мягкий, золотистый свет, который не резал глаза, а окутывал, как плед. Ни одной люстры на потолке. Только лампы, только тёплые пятна, только тени, которые ложились красиво, как в кино. У стены — огромный диван цвета тёмной охры, на нём плед из мягкой шерсти, скомканный, будто с него только что встали. Рядом — виниловый проигрыватель на низкой тумбе из тёмного дерева. Стояла пластинка — я не узнала, но конверт был потрёпанным, залюбленным. Стопка пластинок рядом — Miles Davis, Битлз, какие-то джазовые записи с незнакомыми лицами. В углу — огромное кресло-мешок, серое, пухлое, в которое хотелось упасть и не вставать. А потом я подняла голову и увидела стену. Над длинным стеллажом, на специальных прозрачных полках, висели модели LEGO Technic. Не просто собранные — выставленные как искусство. Красный спортивный автомобиль с открытым мотором — я видела каждую шестерёнку. Белый внедорожник с огромными колёсами. Жёлтый гоночный болид — низкий, приземистый, агрессивный. Чёрный мотоцикл с тонкими спицами. Каждая деталь блестела в свете торшеров. Модели казались живыми — вот-вот сорвутся с полок. — Моё тайное увлечение, — сказала Саша. Я обернулась. Она стояла в двух шагах, засунув руки в карманы джинсов. Белая футболка обтягивала плечи, волосы ещё влажные — одна прядь прилипла к щеке. Она смотрела на свою стену с лёгкой неловкостью, как будто показывала что-то слишком личное. — Собираю по вечерам, когда не могу уснуть, — продолжила она. — Помогает отключить голову. — Ты удивительная, — выдохнула я. Она перевела взгляд на меня. В её глазах отражался тёплый свет торшеров — и что-то ещё. Желание, которое она сдерживала, но которое уже не могла спрятать. — Пойдём, — сказала она. — Я приготовила ужин. Кухня оказалась частью этого же пространства — отгорожена только барной стойкой из тёмного камня. Низкий стол у окна, на нём — паста с песто и креветками, салат из свежих овощей, бутылка красного. Я села. Смотрела на еду — и не могла проглотить ни куска. Паста остывала на тарелке, креветки смотрели на меня варёными глазами. Вино стояло нетронутым. Я вертела бокал в руках, смотрела, как красное стекает по стенкам, и молчала. Внутри всё кипело, но в горле стоял ком. — Ты не ешь, — сказала Саша. — Не могу, — ответила я. — Комок в горле. Она не стала уговаривать. Просто убрала мою тарелку в сторону, взяла меня за руку и подвела к окну. Дождь лил как из ведра. Фонари отражались в мокром стекле, размытые жёлтые круги. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Мы стояли рядом, не касаясь. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное. И своё — частое, сбивчивое. — Я боялась, что ты не придёшь, — сказала она тихо. — А я боялась, что приду, — ответила я. Она усмехнулась — не издевательски, а тепло, понимающе. Она отошла к стене, протянула руку к виниловому проигрывателю. Провела пальцами по корешкам пластинок, выбрала одну. Достала из конверта, поставила на диск. Подняла тонарм. Щелчок. Треск. Потом поплыл медленный джаз — саксофон, пианино, контрабас. Тишина между нотами, которая гуще, чем сами ноты. Мы стояли в полумраке гостиной. Торшеры горели ровно, бросая тёплые пятна на паркет, на кирпичные стены, на её лицо. Джаз плыл по комнате, тягучий, как мёд, обволакивал. Саксофон дышал вместе с нами. Я смотрела на её профиль. На то, как свет падает на скулу — чёткая линия, как в рекламе духов. На прядь волос, упавшую на щёку — я хотела убрать её пальцами, но не решалась. На родинку за ухом, которую видела только сейчас. На серебряное колечко в хряще — оно блеснуло, когда она повернула голову. Она стояла ко мне вполоборота, руки в карманах джинсов, плечи расслаблены. В этой позе, в этом свете, под эту музыку она была невероятной — не красивой в обычном смысле, а какой-то своей, особенной, настоящей. Я смотрела на неё — и вдруг поняла, что больше не могу ждать. Не могу стоять в полуметре и не касаться. Не могу смотреть и не трогать. Я сделала шаг, потом ещё один. Оказалась вплотную. Взяла её лицо в ладони — кожа была тёплой, гладкой, живой. И поцеловала. Медленно. Глубоко. Как будто пробовала на вкус в первый раз — хотя уже пробовала. И хотела запомнить это снова. Она ответила. Её руки легли на мою талию, притянули ближе. Я чувствовала тепло её тела через ткань — горячее, живое, моё. Сердце колотилось где-то в горле, но страх ушёл. Осталось только желание. Мы целовались долго — под джаз, под дождь за окном, под мягкий свет торшеров. Я не знаю, сколько прошло времени. Минута. Пять. Вечность. Потом её пальцы скользнули под мой свитер — на голую кожу, на поясницу. Я вздрогнула от прикосновения — она была прохладной. Или это я горела. Она потянула свитер вверх. Я подняла руки, ткань скользнула, полетела на пол. Бюстгальтер — она расстегнула его одним движением, даже не глядя. Грудь освободилась, я выдохнула — сама не зная, что задерживала дыхание. Она смотрела на меня. Спокойно. Жадно. Потом наклонилась и взяла сосок в рот — медленно, горячо, вбирая языком, посасывая, дразня. Я выгнулась дугой, вцепилась ей в плечи, застонала. Ноги подкосились — она подхватила меня, помогла опуститься на ковёр. Она потянулась к дивану, стащила подушки и плед. Я помогала, не понимая зачем — просто двигалась за ней. Подушки легли под голову и локти, плед расстелился рядом, тёплый, пахнущий домом. Она укрыла нас обоих, даже не глядя. Ковёр был мягким, пушистым, с длинным ворсом. Я чувствовала его спиной, пока она целовала мою шею, ключицы, грудь, живот. Её волосы щекотали кожу. Её пальцы скользнули к резинке брюк, расстегнули пуговицу, стянули молнию. Брюки полетели в сторону. Трусы — следом. Я лежала перед ней полностью обнажённой. Влажной. Горячей. Раскрытой. Джаз играл где-то над головой, саксофон плакал, а я ждала. Она смотрела на меня — долго, внимательно, изучающе. Потом опустилась ниже. Целовала живот, внутреннюю сторону бёдер. Пальцами раздвинула меня. Я чувствовала её дыхание там. — Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста. Она улыбнулась краем губ. И взяла меня ртом. Я вскрикнула. Вцепилась в ворс ковра, выгнулась, застонала. Она двигалась языком уверенно, неторопливо, но настойчиво — водила по клитору кругами, то ускоряясь, то замедляясь. Я чувствовала каждое движение, каждый поворот языка. Внутри всё пульсировало, набухало, требовало большего. Я сжимала бёдра, но она не давала — надавила коленями, раздвинула. И тогда добавила пальцы. Сначала один — вошёл легко, потому что внутри всё было мокрым и готовым. Я ахнула от ощущения наполненности. Она двигала им медленно, в такт движениям языка, и я чувствовала, как стенки сжимаются вокруг её пальца. — Ещё, — выдохнула я. Она добавила второй. Я закричала — от того, как растянуло, как глубоко она вошла. Её пальцы двигались внутри меня — ритмично, настойчиво, находя какое-то особенное место, от которого у меня темнело в глазах. Одновременно её язык продолжал ласкать клитор — кругами, вертикально, снова кругами. Я не могла дышать. Не могла думать. Были только её руки, её рот, её пальцы внутри меня. Джаз, дождь, торшеры — всё исчезло. Первый оргазм накрыл меня как удар. Тело выгнулось дугой, бёдра свело судорогой, из горла вырвался крик — громкий, хриплый, чужой. Внутри всё сжалось вокруг её пальцев, пульсируя крупными толчками. Я тряслась, ловя ртом воздух, сжимая ворс ковра пальцами. Она не убрала пальцы. Оставила их внутри, не двигаясь, давая мне отойти. — Дыши, — сказала она тихо. Я дышала. Шумно, часто. — Повернись, — сказала она. Я не поняла сначала. Она взяла меня за бёдра и перевернула — мягко, но уверенно. Я оказалась на четвереньках. Лицом в подушку. Грудь касалась пледа. Я чувствовала себя открытой, доступной, беззащитной. Она встала сзади на колени. Обхватила меня за талию, приподняла бёдра. Я чувствовала её дыхание на пояснице — горячее, прерывистое. Потом её пальцы — снова два — вошли в меня под другим углом, глубже, чем раньше. Я вскрикнула в подушку. Она двигалась — ритмично, настойчиво, с каждым толчком ускоряясь. Я сжимала плед, стонала, не могла говорить. Она второй рукой держала меня за бедро — крепко, не давая упасть. Второй оргазм накрыл меня как лавина. Я закричала — в голос, в подушку, не стесняясь. Тело затряслось, руки подкосились, я упала грудью на плед, но она продолжала двигать пальцами внутри меня, не давая закончить, растягивая удовольствие. Когда я наконец перестала трястись, она вытащила пальцы. Легла рядом. Натянула на нас плед. Притянула меня к себе. Я уткнулась лицом в её шею — запах сандала, табака, пота. Вдохнула глубоко и заплакала. — Всё хорошо, — сказала она спокойно. Погладила меня по спине, по мокрым волосам. — Я знаю, — прошептала я. — В том-то и дело. Джаз кончился. Игла заскрежетала в конце пластинки. Тишина стала плотной, как одеяло. Только дождь за окном и наше дыхание. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила я, сама не зная зачем. — О чём? — О тебе. Честное. Она помолчала. Потом заговорила — тихо, глядя в потолок, будто рассказывала не мне, а теням от торшера. — Мне было лет девять, когда я поняла, что Синди Кроуфорд нравится мне не так, как Бэтмен. Все девчонки в классе вешали плакаты с мальчиками, а я вырезала её фотографии из журналов. Мама тогда сказала: «Ты просто хочешь быть на неё похожей». Я поверила. Долго верила. — А потом? — Потом в шестнадцать я поехала в летний лагерь. И там была вожатая — Лера. Длинные светлые волосы, загорелая. Она курила на крыльце и смеялась так, что эхо разносилось по всей территории. Я всё лето следила за ней. Как она поправляет волосы, как держит кружку с кофе. — И что было? — В последнюю ночь смены мы сидели на крыше столовой. Смотрели на звёзды. И она меня поцеловала. Просто, без слов. Я тогда подумала: «Вот оно». Не громко, не с фейерверками. Просто — «вот оно, наконец-то». — Испугалась? — Безумно, — она усмехнулась. — Месяц не отвечала на её сообщения. Встретилась с парнем из параллельного класса — нормальным, удобным. Думала, что если постараюсь, то смогу быть как все. Не смогла. Мы расстались через три месяца. Он сказал, что я «странная». — А она? Вожатая? — Уехала после смены. Сказала: «Ты сначала себя примешь, потом приходи». Я не пришла. Долго собирала себя по кускам. Я слушала, не дыша. Её голос был ровным, но я чувствовала — ей стоило усилий говорить об этом спокойно. — Знаешь, что самое смешное? — она повернула голову ко мне. — Я до сих пор не всегда могу сказать это вслух. «Я люблю женщин». Я говорю «мне нравятся люди», «мне важна личность», «так сложилось». Но правда проще: меня никогда не тянуло к мужчинам. Я просто не знала, что можно иначе. Думала, что все женщины притворяются. А потом узнала — нет, не все. Это я притворялась. — А сейчас? — Сейчас я перестала притворяться, — она усмехнулась краем губ. — Но страх остался. Не перед тем, что я — такая. А перед тем, что меня не примут. Что ты проснёшься завтра и скажешь: «Это было ошибкой, я не такая». Она не просила остаться. Не умоляла. Просто сказала правду и замолчала. Я молчала. Водила пальцем по её руке, по изгибам предплечья, по тому месту, где кожа была особенно гладкой. Она не отнимала руку. — Я никогда не думала о женщинах, — сказала я тихо. — До тебя. Никогда. И теперь не знаю, что со мной. — Ничего не надо знать, — ответила Саша. — Просто чувствуй. А названия придут потом. Она обняла крепче, уткнулась носом в мои волосы. Её дыхание замедлилось, руки расслаблялись не сразу. Я лежала с открытыми глазами. Смотрела на потолок. На тени от торшера. И думала: она боялась того же, чего боюсь я. Только дольше. Потом я отвела взгляд от потолка. Посмотрела на дождь за окном — он всё шёл, барабанил по стеклу. На красный спорткар на полке — он блестел в темноте. Тело было нежным, расслабленным, ватным — таким я не была никогда. Ни с Артёмом, ни с кем до него. Внутри всё пульсировало, ныло, требовало продолжения. И вдруг — холод. Он пришёл не с улицы. Он поднялся изнутри, из груди, из того места, где прячется страх. Затопил живот, поднялся к горлу, сжал его ледяными пальцами. «Что я наделала?» Тело хотело остаться. Каждая клетка, каждый миллиметр кожи, который она целовала, — всё кричало: «Останься. Здесь хорошо. Не уходи». Голова сказала: «Уходи». Я медленно повернула голову. Саша спала — лицо спокойное, губы чуть приоткрыты, одна рука на моём животе поверх пледа. Такая красивая. Такая нежная. Такая… не моя. Пока не моя. И вдруг я испугалась, что никогда не смогу назвать её своей. «Ты гетеросексуальная женщина, — шептал внутренний голос. — Ты была замужем семь лет. Ты не такая. Это ошибка. Последствия развода. Ты просто сошла с ума от одиночества». Но тело помнило. Тело помнило всё — её руки, её губы, её язык, её пальцы внутри меня. Тело хотело остаться. Тело ныло, пульсировало, требовало продолжения. «Если ты останешься до утра — это будет означать, что ты согласна. Что ты выбрала это. Что ты…» Слово ударило по вискам. Я не могла его принять. Не сегодня. Не после семи лет брака. Не после того, как я была женой. Я начала выбираться. Медленно, по сантиметру, затаив дыхание. Убрала её руку с моего живота — она вздохнула во сне, но не проснулась. Я замерла. Сердце колотилось так громко, что казалось, разбудит весь дом. Но нет. Сползла с пледа, нащупала ногами холодный паркет. Ноги тряслись — я едва стояла. Между ног было мокро, скользко. Я натягивала одежду на всё ещё дрожащее тело. Трусы на пульсирующее, болезненно чувствительное между ног — ткань коснулась клитора, и я замерла, закусив губу, чтобы не закричать. Бюстгальтер на горячую грудь. Свитер на подрагивающие плечи. Каждое прикосновение ткани отзывалось болью — там, где кожа была слишком чувствительной, слишком помнящей. Саша не проснулась. Она лежала на пледе, зарывшись лицом в подушку. Я стояла над ней. Смотрела на неё — спящую, красивую, спокойную. На её пальцы — те самые, которые были во мне, — лежали на пледе, безвольно расслабленные. — Прости, — прошептала я. Не знаю, кому. Ей. Себе. Той Соне, которая час назад стонала в её объятиях на этом пледе. Коридор, прихожая, дверь. Подъезд, холодная стена. Я прислонилась к ней спиной, затылком, ладонями. Закрыла глаза. Дождь. Такси. Мокрые огни за окном. Я сидела на заднем сиденье, сжимая в кулак край куртки. Всю дорогу смотрела в окно — не видела ничего. Только размытые жёлтые пятна фонарей и слёзы на стёклах. Дома я не разделась. Прошла на кухню, села на холодный пол, обхватив колени руками. Прижалась лбом к коленям и замерла. Тело ныло — глубоко, тянуще, требовательно. Внутри пульсировало в такт сердцу — медленно, настойчиво, как напоминание. Грудь горела — там, где её губы, где её язык. «Это была ошибка», — шептала голова. Я поверила голове. Но тело знало правду.