Китсунэби

      Беллатрикс потянулась.       Медленно, с той кошачьей грацией, которая бывает у существ, чьё тело — не обязанность, а удовольствие. Позвоночник выгнулся дугой, руки ушли за голову, пальцы растопырились и сжались. Потом она замерла — и осмотрелась.       Незнакомый потолок. Книги на стенах. Запах хризантем и старой бумаги и кого-то живого рядом. Она скосила взгляд на своё плечо — то самое, куда вошла переломанная стрела. Кожа чистая. Ни следа. Провела ладонью по боку — тоже. Раны зажили. Значит, человек.       Значит, можно уходить.       Она повернула голову — и нашла Гермиону.       Та сидела у дальней стены, прижав колени к груди, и смотрела на неё с таким видом, будто не могла решить: кричать или не дышать. Глаза широкие. Рот чуть приоткрыт. Щёки — того розового оттенка, который бывает, когда человек смотрит на что-то, от чего у него перехватывает дыхание.       Беллатрикс оглядела себя. Потом снова — Гермиону.       — Нравится что видишь?       Тишина.       Потом — что-то между звуком и шопотом— Гермиона издала то, что в другой ситуации могло бы стать словом, но не стало. Щёки из розовых стали красными. Она резко отвернулась к стене — так резко, что волосы хлестнули по плечу.       Блэк усмехнулась. Медленно, с тем удовольствием кошки, которая нашла именно то, что искала.       Встала.

***

      Она двигалась по комнате как по своей — без спешки, без извинений. Подошла к окну, выглянула в сад: утро, иней на хризантемах, пруд неподвижный как стекло. Провела пальцем по корешкам книг на полке — медленно, с тем вниманием, с которым читают что-то важное без слов. Гермиона сидела у стены и старательно смотрела в сторону, но Беллатрикс чувствовала её взгляд — короткий, украдкой, снова в сторону. Снова украдкой.       Она не торопила.       Пусть смотрит. Пусть запомнит каждый изгиб ее тела.       Открыла платяной шкаф. Внутри — кимоно, сложенные аккуратно, одно на другом. Боюнетка взяла верхнее — тёмно-синее, с белыми журавлями вдоль подола — и начала одеваться. Не спрашивая. Зачем спрашивать то, что и так очевидно.       За спиной у неё Гермиона снова посмотрела. Задержалась на секунду дольше, чем в прошлый раз.       — Ты подглядываешь, — сказала Беллатрикс, не оборачиваясь.       Звук за спиной — что-то среднее между вздохом и возмущением.       — Я не подглядываю.       — Нет?       — Нет.       Беллатрикс завязала пояс. Повернулась. Принцесса сидела с безупречно прямой спиной и смотрела строго перед собой — в стену, в угол, куда угодно, только не сюда. Щёки всё ещё горели.       — Ничего страшного, — сказала Беллатрикс. — Все смотрят. — Она подобрала волосы рукой и перекинула через плечо. — Спасибо за ночь, сладкая.       И направилась к двери.

***

      — Останься.       Блэк остановилась.       Не обернулась сразу — просто встала, и эта неподвижность была вопросом сама по себе. Потом медленно повернулась. Смотрела на Гермиону с тем выражением, которое ничего не обещало и ничего не отрицало.       Гермиона почувствовала этот взгляд на своём лице — физически, как прикосновение — и поняла, что сейчас будет объяснять. Хотя объяснение было таким, что произносить его вслух было почти невозможно.       — Я давно не разговаривала с кем-то новым, — сказала она. — Я редко выхожу из замка. Отец… — она остановилась. — У меня нет гостей. Почти никогда. И мне… — ещё одна пауза, короче, — интересно. Узнать тебя поближе.       Беллатрикс рассматривала её. Долго. С тем особым вниманием, которое ощущалось как что-то между изучением и охотой.       — Тебе интересно, — повторила она медленно. Без вопроса в конце.       — Да.       — Принцессе без гостей интересна незнакомка, с которой она проснулась сегодня утром.       — Да.       Беллатрикс чуть наклонила голову. Уголок рта дрогнул.       — Хорошо, — сказала она. — Пока ты мне не наскучишь.       И вернулась в комнату.

***

      Она устроилась у окна — подушка у стены, ноги вытянуты, спина прямая без усилий. Солнечный свет лёг на тёмные волосы, на скулы, на кисти рук, лежащих на коленях. Гермиона смотрела на неё и думала, что есть люди, которые красивы потому что стараются, и есть такие, у которых красота — это просто то, чем они являются, без усилий и без цели. Вторые опаснее.       Принцесса опустилась на свою подушку напротив. Взяла книгу. Положила обратно.       — Кто ты?       Беллатрикс смотрела в сад.       — Это очень широкий вопрос, милая.       — Тогда начни с чего хочешь.       Что-то в этом её, судя по всему, позабавило. Не широкий вопрос — то, как он был задан. Без стеснения, без извинений, с тем прямым любопытством, которое не привыкло натыкаться на отказ.       — Беллатрикс Блэк, — сказала она. — Глава торгового рода. Тысяча двести семнадцать лет. Последняя девятихвостая кицунэ в Японии. — Пауза. — Этого достаточно для начала?       У Гермионы за последние несколько секунд сложилось несколько вещей — одна за другой, как кости в решётку сёги. Беллатрикс Блэк. Которую знает весь город. О которой ходят истории — тихие, осторожные, такие, которые рассказывают вполголоса и не при детях. Купцы кланяются чуть ниже, чем полагается. Стражники смотрят в другую сторону. Люди, которые говорили лишнее, исчезали — тихо, без следа.       Она видела её однажды. Издалека, на городском празднике, куда отец взял её три года назад. Стояла у фонаря в тёмном кимоно и смотрела на толпу с видом человека, которому скучно и который этого не скрывает.       Тогда Гермиона подумала — кто это.       Теперь знала.       — Ты та лиса, которую я подобрала в саду, — сказала она.       Беллатрикс повернулась к ней. Медленно. С той улыбкой, в которой было что-то острое и что-то тёплое — и они не мешали друг другу.       — Неужели, — сказала она. — И как ты догадалась, интересно?       Из-под подола кимоно на секунду показался кончик хвоста — чёрный с серебром — и исчез обратно. Беллатрикс смотрела на Гермиону с тем выражением кошки, которая только что уронила вазу и наблюдает за реакцией.       Гермиона посмотрела на место где был хвост. Потом на неё.       — Ты читала о кицунэ, — сказала Блэк. Не вопрос.       — Много.       — И всё равно открыла дверь?       — Ты была ранена.       — Это не ответ на вопрос, — сказала Беллатрикс. Голос у неё стал чуть тише — не мягче, а плотнее, как ткань, которую натянули туже.       Гермиона почувствовала это изменение — физически, между лопатками. И не нашлась с ответом. Потому что правда была именно такой — она открыла дверь, потому что ничего другого не могла сделать. Это не было решением. Это было просто так.       — Почему ты не ушла сразу? — спросила она вместо этого. — Когда раны были обработаны. Ты могла вернуться к себе.       Беллатрикс помолчала.       — Когда я ранена — я не могу вернуться в человеческий облик. Пока раны открыты, трансформация невозможна. — Она сказала это ровно, как говорят о погоде. — Мне нужно было время. И место, где не найдут.       — Ты застряла.       — Я выбрала место.       — Это одно и то же.       — Нет, — сказала Беллатрикс. — Не одно и то же. — И добавила, чуть помедлив: — Но ты права в том, что мне повезло с местом.       Гермиона почувствовала, как что-то тёплое прошло по груди — быстро, неожиданно — и решила сделать вид, что не заметила.

***

      Вопросы шли один за другим — это было её природой, и Грейнджер не извинялась за это.       Беллатрикс отвечала. Иногда коротко. Иногда разворачивала что-то длинное и неожиданное — про то, каким был этот лес до города, про то, как люди строили стены и вырубали деревья, и как она наблюдала за этим сначала с равнодушием, потом с любопытством, потом с чем-то более сложным. Про род Блэк, про тысячелетие имён и торговых путей, про тех, кто догадывался и исчезал тихо. Про Родолфуса — мимоходом, с той интонацией, с которой говорят о чём-то не стоящем подробного разговора.       Гермиона смотрела на неё. На эти руки, лежащие на коленях — спокойные, красивые руки, которые убили человека и принесли камелию в одну и ту же ночь. Мир был сложнее, чем она думала из своих покоев с книгами.       Потом Беллатрикс спросила её.       Это было неожиданно — не вопрос, а то, как она его задала. Без подготовки, без перехода. Просто:       — Почему ты не выходишь из замка?       — Отец беспокоится.       — И ты позволяешь ему беспокоиться и ограничевать себя?       — Он любит меня.       — Это не ответ на вопрос.       Гермиона почувствовала, как этот ответ попал точно — туда, куда она обычно не подпускала. Беллатрикс смотрела на неё с тем же спокойным вниманием, с которым смотрела всё утро — без жалости, без осуждения, просто видела.       — Мне нравится здесь, — сказала Гермиона наконец. — У меня есть книги. Сад. Есть о чём думать.       — Есть о чём думать, — повторила Беллатрикс. Медленно, как пробуют на вкус что-то незнакомое. — А о чём ты думаешь, когда думаешь о том, чего у тебя нет?       Щёки у Гермионы потеплели.       — Это… широкий вопрос.       — Тогда начни с чего хочешь, — сказала Беллатрикс. И голос у неё был совершенно ровным, но в уголках глаз жило что-то, что делало эту ровность нечестной.

***

      День шёл — медленно, хорошо, с тем ощущением, которое бывает, когда не хочется, чтобы заканчивалось.       Юки приносила еду и уходила с видом человека, который принял решение не замечать некоторых вещей. Беллатрикс ела неспешно — с достоинством, с тем врождённым изяществом, от которого было неловко смотреть и невозможно не смотреть. Гермиона старалась на неё не зацыкливаться. Получалось плохо.       Беллатрикс это знала. Конечно, знала — она читала людей как открытую книгу, для нее такие вещи были очевидны и уже давно.       Она пользовалась этим без стеснения.       — У тебя никогда не было гостей? — спросила бпюнетка. — Совсем?       — Бывали. Придворные. Учителя.       — Я не об этом.       Гермиона поставила чашку на поднос. Аккуратно, тщательнее, чем нужно.       — Нет, — сказала она. — «Не об этом» — не было.       Беллатрикс смотрела на неё. Долго. С тем выражением, которое Гермиона уже начинала узнавать — когда она что-то находила и решала, что с этим делать.       — Никто никогда не пытался залесть тебе под кимоно? — спросила она. Тихо, почти лениво. — Всё-таки принцесса. Красивая. Умная. — Пауза. — Одинокая.       Последнее слово легло отдельно. Гермиона почувствовала его — физически, под рёбрами, в том месте, которое обычно молчало.       — Нет, — сказала она. — Никто не пытался.       — Жаль, — сказала Беллатрикс. Без малейшего сожаления в голосе.       Гермиона посмотрела на неё.       — Почему жаль?       Беллатрикс чуть наклонилась вперёд — совсем немного, на ту долю расстояния, которая всё равно меняла всё — и Гермиона почувствовала запах. Тёплый, острый, смоляной. И голос, ставший чуть тише, чуть медленнее:       — Потому что некоторые вещи нужно узнавать вовремя, сладкая. А ты уже давно опаздываешь.       Уши горели. Гермиона это чувствовала и ничего не могла с этим сделать. Беллатрикс смотрела на неё — спокойно, с тем тёмным удовольствием хищника, который никуда не торопится, потому что добыча уже здесь.       — Какие вещи? — спросила Гермиона. Голос получился ровнее, чем она ожидала.       — Разные, — сказала Беллатрикс. — Например — как это, когда тебя хотят. По-настоящему. Не потому что ты принцесса и это выгодно. А потому что невозможно не хотеть.       Гермиона открыла рот.       Закрыла.       — Я…— начала она.       — Читала много книг? — Беллатрикс улыбнулась — медленно, с тем особым теплом, которое было опаснее холода. — Книги об этом не расскажут, щеночек. Никакая книга.       Сердце у Гермионы билось не так, как должно. Воздух между ними стал другим — плотным, тёплым, с привкусом чего-то, чему она не знала названия, но чувствовала всем телом сразу.       — Что ты предлагаешь? — спросила она тихо.       Беллатрикс встала — плавно, неспешно, развернулась к ней полностью. В закатном свете, который лился через сёдзи, она выглядела как что-то, у чего нет правильного слова, — живая и древняя одновременно, красивая тем особым образом, от которого хочется и страшно смотреть.       — Ничего, — сказала она. — Пока. — И добавила, чуть нагнувшись к ней — так, что Гермиона почувствовала дыхание у виска: — Но если ты сама попросишь… я покажу тебе всё, о чём ни одна книга в этой комнате не решилась написать.       Блэк выпрямилась. Забрала свою подушку. Устроилась обратно у окна с видом человека, который сказал что хотел и теперь спокойно ждёт.       Гермиона сидела и чувствовала, как-то место под рёбрами, которое обычно молчало, говорит.       Ярко.       Не переставая.