Неоновый Дисней

2 месяца спустя... Жестяная коробка из-под шотландского печенья, которую Майк Уилер бережно прятал под матрасом в подвале, наконец-то опустела. Взамен в глубоком кармане его старой джинсовой куртки теперь лежали два плотных бумажных бланка. Авиабилеты компании Eastern Air Lines. Рейс Индианаполис — Орландо. Без обратной даты. Майк никогда в жизни не собирал вещи так быстро. Его старый потертый чемодан, забитый парой любимых футболок, конспектами и кассетами, застегнулся с тяжелым металлическим вздохом. Парень оглядел подвал — место, которое годами служило ему убежищем от холода родительского дома. Теперь здесь пахло новой жизнью. У ворот дома Уилеров уже тихо урчал мотором старый «форд» Джонатана. Уезжать тайно, на рассвете, пока Тед еще спал в своем кресле, казалось Майку самым правильным решением. Но на крыльце его ждал сюрприз. Карен стояла в дверях, накинув на плечи теплую шаль. Её глаза были непривычно грустными, но в них больше не было той натянутой, фальшивой маски приличия. Из-за её спины сонная Холли терла кулачками глаза, канонично завернув подол ночной пижамы узелком. — Майк... — тихо позвала женщина, когда сын спустился с крыльца с чемоданом. Она подошла ближе и крепко, со всей материнской нежностью обняла его угловатые плечи. — Береги себя там. И... береги Уилла. Он чудесный мальчик. Майк замер, его кадык судорожно дернулся, а длинные руки крепко сжали маму в ответ. — Обещаю, мам, — прошептал он. Холли вдруг выбежала вперед, протягивая Майку потрепанный блокнот с рисунками, который ей подарил Уилл. — Передай ему, что он мой принц! — пискнула девочка, густо покраснев от собственной смелости, и шмыгнула носом. — И пусть пришлет мне рисунок настоящей русалки из океана! Майк невольно улыбнулся — тепло, открыто и совершенно счастливо, потрепав сестру по золотистым волосам: — Обязательно передам, малявка. Нэнси стояла чуть в стороне. Она не обнимала его, но её проницательный взгляд говорил больше любых слов. Она коротко кивнула брату, а затем перевела взгляд на Джонатана, который сидел за рулем. Он поймал её взгляд через лобовое стекло и едва заметно улыбнулся. Между ними, в этой тишине утреннего прощания, молча завязалась их собственная, крепкая нить. Девушка проводила машину глазами, точно зная, что их следующая встреча в библиотеке — это только начало. Аэропорт Индианаполиса встретил их оглушительным гулом, запахом растворимого кофе и авиационного топлива. Уилл сидел на пластиковом кресле в зале ожидания, вцепившись пальцами в лямки своего рюкзака. Его безразмерный свитер крупной вязки казался островком домашнего уюта среди этого огромного, шумного здания. Когда они наконец поднялись по трапу и железный корпус самолета оторвался от взлетной полосы, оставив серую, унылую Индиану где-то внизу, под плотным слоем туч, у Майка перехватило дыхание. Он судорожно, панически вцепился пальцами в жесткий пластиковый подлокотник сиенья, насупившись и пытась скрыть страх перед высотой. Вдруг поверх его побелевших, напряженных пальцев легла мягкая, теплая ладонь Уилла. Художник сидел в соседнем кресле, его глаза сияли той самой чистой диснеевской радостью, которую Майк так отчаянно пытался спасти от серости бургерной. Без слов, без масок, без тени той удушающей лжи, что мучила их последние месяцы. Уилл просто переплел свои пальцы с пальцами Майка, прижимаясь плечом к его плечу. Мы здесь. Мы вместе. Всё позади. Орландо встретил их пронзительным, оглушительным южным солнцем, запахом цветущих магнолий и влажным океанским воздухом, от которого у Майка кружилась голова. Их маленькая съемная квартирка недалеко от кампуса была полупустой — пара коробок с книгами, матрас на полу и мольберт Уилла у окна, выходящего на пальмовую аллею. Но здесь, за тысячи миль от Хоукинса, им больше не нужно было играть роли «просто друзей» перед прохожими. На их кухонном столе лежали две связки ключей и буклеты Университета Центральной Флориды. Маски упали окончательно. Но самый главный катарсис ждал их на исходе первой недели. Они вышли из экскурсионного автобуса у огромных белоснежных ворот Walt Disney World. Майк замер, задрав голову вверх и затаив дыхание. Прямо перед ним, уходя шпилями в безупречно синее, бездонное флоридское небо, высился гигантский, сказочный замок Золушки. Бело-голубые стены, золотые флюгеры, сверкающие на солнце, звуки знакомых с детства оркестровых мелодий из старых мультфильмов и тысячи смеющихся, счастливых людей вокруг. В этом месте вообще не существовало грязных подносов, пережаренного фритюра, ворчания Теда Уилера и серых, выцветших будней. — Ну как? — тихо спросил Уилл, вставая рядом с ним на главной площади парка. Он смотрел не на замок. Он смотрел на Майка. На то, как в темных глазах Уилера впервые за много лет отражается чистый, детский, незамутненный восторг. — Похоже на правду, Майк? Майк медленно повернул к нему голову. Его привычная циничная маска, которую он носил как защитную броню, окончательно рассыпалась в прах. Его губы дрогнули, и он улыбнулся — той самой редкой, широкой и абсолютно счастливой улыбкой, которую Уилл так отчаянно рисовал в своих альбомах. — Уилл... — выдохнул он, и его голос сорвался от избытка эмоций. — Это... это просто безумие какое-то. Ты ходячий псих, Байерс, раз верил во всё это посреди нашей глуши. Но это лучшее, что я видел в своей жизни. Они провели в парке весь безумный день. Майк, который сначала ворчал, что «всё это аттракционы для малышни», уже через час с азартом тащил Уилла на космические американские горки, кричал от восторга на крутых виражах и послушно нацепил на голову глупые черные уши Микки Мауса, которые Уилл со смехом купил ему в сувенирной лавке. Они ели огромную сахарную вату, пачкая пальцы, смеялись до боли в животе над ростовыми куклами и впервые за долгие годы дышали полной, свободной грудью. Вечером, когда над парком сгустились глубокие, сиреневые сумерки, они пробрались к самому краю центрального озера, подальше от шумной, ликующей толпы туристов. Замок впереди вспыхнул миллионами неоновых огней, окрашивая зеркальную гладь воды в розовые, золотые и фиолетовые тона. Уилл сидел на деревянном парапете, обняв свои колени и поджав ноги под себя. Музыка вокруг затихла, весь парк замер в предвкушении финального шоу. Майк стоял рядом, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на отражение огней. Всё напряжение, весь долгий путь от тусклой кассы бургерной до этого момента сейчас сжались в одну хрупкую секунду. — Знаешь... — тихо нарушил тишину он, поворачиваясь к Уиллу лицом. В полумраке его кудри казались совсем темными, а глаза блестели от трепета. — Я ведь всю жизнь думал, что сказки — это глупость для тех, кто боится реальности. Что мир устроен просто: ты стоишь за кассой, считаешь чужие центы и постепенно покрываешься пылью. Но потом пришел ты. Со своими дурацкими Русалочками, Питерами Пэнами и Бэмби для Холли. Уилл поднял на него голову, его пальцы судорожно сжали ткань бежевого свитера. Он затаил дыхание, ловя каждое слово своего серого кассира. — Ты полный идиот, Уилл Байерс, раз решил, что мне нужна Джейн, и попытался стереть себя ради неё, — парень горько, но с бесконечной нежностью усмехнулся, садясь на парапет рядом с ним так близко, что их бедра соприкоснулись. Его длинные пальцы наконец бережно, но крепко переплелись с тонкими пальцами художника. — Мне никогда не был нужен этот замок Золушки. Мне был нужен тот, кто заставил меня в него поверить. Мой настоящий Диснейленд — это ты. Только ты. И я никуда не вернусь из этой сказки без тебя. Уилл смотрел на него через пелену мгновенно набежавших, горячих слез. В свете неоновых огней замка его лицо сияло. — Я люблю тебя, Майк, — прошептал Уилл, и его голос сорвался на счастливый выдох. — Больше никаких масок. — Больше никаких масок, — эхом отозвался Майк. И в эту самую секунду над шпилями замка Золушки с оглушительным, раскатистым грохотом разорвался первый гигантский, ослепительно золотой фейерверк, рассыпаясь в ночном небе миллионами сверкающих звездных искр. Небо расцвело огнями — розовыми, зелеными, фиолетовыми. Вокруг взревела суета восторженной толпы, тысячи голосов синхронно ахнули, но для них двоих мир вокруг просто перестал существовать. Звуки померкли. Майк подался вперед, сокращая последние дюймы между ними, и его ладонь бережно легла на затылок Уилла, пальцы запутались в мягких каштановых волосах. Уилл рвано выдохнул, приоткрывая губы, и в этот миг, под рев разрывающихся в небе снарядов и сияние неонового пламени, они наконец-то встретились в своем самом первом, настоящем поцелуе в губы. Этот поцелуй был вкуса карамельного попкорна, ночной прохлады и соленых слез счастья, которые катились по их щекам. Он был отчаянным, долгим, копившимся все эти серые месяцы за кассой бургерной и в душных комнатах Хоукинса. Майк целовал его голодно, но с такой щемящей, удушающей нежностью, что у Уилла земля ушла из-под ног. Он судорожно вцепился пальцами в ткань футболки Майка на груди, полностью растворяясь в этом моменте, чувствуя, как его собственная сказка вырывается наружу, заполняя каждую клеточку тела осязаемым, горячим теплом. Когда они нехотя отстранились друг от друга, тяжело дыша, золотые искры финального залпа всё еще медленно осыпались в отражение озера. Майк уткнулся своим лбом в лоб Уилла, их пальцы были намертво переплетены, а на губах у обоих блуждали счастливые, пьяные улыбки. Больше прятаться было не нужно. Они были свободны. Прошел месяц. Флоридская зима совсем не походила на ледяные штормы Индианы. Здесь, в Орландо, январь был теплым, пахнущим соленым океанским бризом и свежескошенной травой кампуса. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступив место душной, влажной флоридской ночи, шум улиц Орландо за окном стих. В их маленькой полупустой квартире не было лишней мебели — только матрас на полу, усыпанный мягкими подушками, и мольберт Уилла в углу, на котором сохла новая картина. Майк закрыл окно, отсекая стрекотание южных цикад, и повернулся. Уилл сидел на краю матраса. Без своего огромного бежевого свитера, в одной тонкой белой майке, он казался удивительно хрупким в полумраке, который нарушал лишь мягкий свет уличного фонаря сквозь жалюзи. Атмосфера мгновенно изменилась. Это была уже не та неловкая ночевка в подвале под присмотром родителей. Здесь, за тысячи миль от Хоукинса, они были абсолютно одни. Майк медленно подошел и опустился на колени прямо перед ним. Его длинные, угловатые пальцы дрожали, когда он осторожно коснулся коленей Уилла, поднимая глаза. В темных омутах Уилера больше не было цинизма — только ослепляющее, удушающее обожание. — Уилл... — тихо, сбившимся голосом прошептал кудрявый. — Я до сих пор иногда просыпаюсь по ночам и боюсь, что я всё еще там. За кассой. А тебя не существует. Уилл не ответил словами. Он мягко подался вперед, скользя ладонями по плечам Майка, утягивая его за собой на матрас. Когда они легли рядом, переплетаясь ногами, воздух между ними словно раскалился. Майк навис сверху, его кудри рассыпались по лбу Уилла, а дыхание стало тяжелым и рваным. Их первый раз был далек от идеальных книжных сказок, которые так любил Уилл. Он был неловким, полным тихих вздохов, прерывистых шепотов и каноничного упрямства Майка, который до безумия боялся сделать Уиллу больно. — Майк, всё хорошо... Пожалуйста, — выдохнул Уилл прямо в его губы, судорожно вцепившись пальцами в его лопатки. Его кожа была горячей, влажной от южной жары, и Майк окончательно потерял контроль, который удерживал месяцами. Пальцы Майка до боли сжимали бедра художника, пока он медленно, тягуче вжимался в его тело, заставляя Уилла запрокинуть голову и рвано застонать в темноту пустой комнаты. Каждое движение отзывалось сумасшедшим стуком сердец в один такт. Майк целовал его — теперь уже не в щеки и веки, а голодно, глубоко, сминая губы Уилла в безмолвном, горячем признании, заглушая его тихие, беззащитные всхлипы. Это было долгое, изнуряющее и невероятно интимное растворение друг в друге. Они смывали с себя серую копоть бургерной, удушающее притворство Хоукинса и весь тот страх, что они носили под масками «просто друзей». Когда всё закончилось, на исходе ночи, они лежали, намертво сцепившись руками, тяжело и синхронно дыша в темноте. Майк бережно притянул Уилла к своей груди, укрывая их обоих шерстяным пледом, и Уилл, уткнувшись носом в его шею, тихо засыпал. Их личная сказка наконец-то была написана до самого конца — на этой мятой простыне, в теплом Орландо, где им больше никогда не придется прятать свою любовь. На следующее утро кухонный подоконник их маленькой квартиры был залит ярким, ленивым солнцем. Майк, сонный, взъерошенный, в одних домашних шортах, стоял у плиты и лениво помешивал какао в двух больших глиняных кружках. Вдруг у его ног послышалось требовательное, звонкое мяуканье, и о длинную лодыжку парня0 потерся теплый, пушистый бок. Это был Питер — маленький, пронзительно-рыжий и вечно голодный котенок, которого они пару недель назад нашли замерзшим под ливневым навесом у магазина. Уилл тогда умоляюще посмотрел на Майка, и он, конечно же, сдался, буркнув, что «в этой сказке не хватало только Чеширского кота». Питер встал на задние лапки, царапая когтями домашние шорты Майка и канонично выпрашивая свой утренний паштет. — Да знаю я, знаю, прорва ты рыжая, — тихо, чтобы не разбудить Уилла, проворчал Майк. Он нагнулся, потрепал котенка за ухом, отчего тот мгновенно завел сумасшедшее, тракторное мурчание на всю кухню, и вывалил еду в миску. Из глубины комнаты послышался сонный, тихий смех. Уилл вышел на кухню, кутаясь в тонкую простыню вместо одеяла. На его бледных плечах играли солнечные зайчики, а глаза были заспанными и невероятно счастливыми. Он сел на подоконник, поджав ноги под себя, и Питер, мгновенно бросив свой паштет, ловким прыжком взлетел к нему на колени, устраиваясь пушистым клубком и утыкаясь носом в ладонь художника. — Он любит тебя больше, чем меня, — притворно обиженно буркнул Майк, подходя ближе и протягивая Уиллу кружку с горячим какао. — Демонстративно игнорирует парня, который его кормит. Обыкновенный предатель. — Он просто чувствует, кто здесь по-настоящему главный, Уилер, — Уилл весело прищурился, делая глоток, а его свободная рука ласково перебирала рыжую шерстку котенка. На кухонном столе, рядом с ключами от квартиры, лежал только что принесенный почтальоном плотный конверт из Хоукинса. Майк сел рядом на подоконник, обнимая Уилла за талию и утыкаясь подбородком в его плечо. Питер между ними довольно зажмурился, мурча в два раза громче. Майк распечатал конверт и принялся читать вслух, пока шатен рассматривал вложенные глянцевые фотографии. « Привет из ледников Хоукинса, флоридские беглецы! — размашистым, аккуратным почерком писала Нэнси. — У нас тут жуткий дубак, отец ворчит на отопление, а Холли каждый день проверяет почтовый ящик в ожидании своего рисунка русалки, так что Уилл, не подведи мою сестру, иначе она тебя разлюбит. У нас все своим дворецким чередом. Макс теперь официально не расстается со своей бейсболкой, которую ей подарил Лукас после их победного матча в пятницу. Они постоянно торчат вместе на стадионе, и Макс даже учит Синклера кататься на скейте (вчера он чуть не сломал себе лодыжку, Дастин как всегда паниковал на всю улицу). Джейн тоже иногда гуляет с ними. Она часто помогает Джойс на кухне и вчера передала, что ваше какао с маршмеллоу в Орландо точно должно быть слаще нашего...» Майк перевернул страницу, и на его губах появилась особенно теплая улыбка. К письму были приложены две фотографии, сделанные на профессиональную камеру. На первой — Макс со скейтом под мышкой весело смеялась, пока Лукас неловко балансировал на доске, а Дастин на заднем плане строил смешные гримасы в объектив. А на второй фотографии... Нэнси Уилер сидела за столом в городской библиотеке Хоукинса, и её проницательный взгляд был устремлен прямо в камеру, а в отражении оконного стекла читального зала можно было отчетливо разглядеть силуэт Джонатана с фотоаппаратом в руках. Они нашли друг друга в этой серости. — Джонатан всё-таки сделал это фото... — тихо, с нежной улыбкой прошептал Уилл, глядя на карточку в руках Майка. — Они так подходят друг другу. — Да, — Майк поставил кружку, крепче прижимая Уилла к себе. Солнечный луч из окна полностью заливал их маленькую кухню, согревая мольберт, сохнущие холсты и спящего на коленях рыжего Питера. — Все нашли свои сказки, Байерс. Но наша — определенно самая лучшая. Уилл обернулся, мягко коснулся своими губами губ Майка — коротко, тепло, по-домашнему, а затем переплел их пальцы. На их столе лежали карты Флориды, впереди их ждал огромный яркий мир, а серый Хоукинс остался лишь далеким воспоминанием, которое больше никогда не сможет коснуться их чистого, осязаемого счастья.

The End.