Третий выбор

В этот вторник Шон открывал глаза сквозь печальное осознавание того, что это его день. Сегодня в пять часов утра ему стало двадцать семь лет. Фалько погоревал бы об этом, если бы через несколько минут не нужно было быть в суде. Сегодня не его день в даче показаний, не его день в плане выигрыша дела. Что уж поделать, а ведь всего год назад на этот праздник отчим подарил ему гитару. Шон позволил себе прикрыть глаза и немного вспомнить об этом светлом времени. А Райли... /8 января 2018 г./ /Portland, съëмная квартира Шона/ Шон ещë даже глаза не успел открыть, когда вскочил от неожиданно громкого стука в дверь. Заспанным глазом, который приоткрылся через силу, уставился на молчащий будильник — пять тридцать утра. Сломался, что ли? Но стук в дверь продолжился, что за ненормальные приходят к людям в пять утра!? Шон нехотя проворчал, что прикончит названных гостей этим же будильником, если они сию секунду не прекратят или же потом непременно выкинет поломанный будильник из окна и из жизни. Но деваться было некуда, стучали настойчиво, с краткими перерывами. Он свесил ноги с кровати, зевая, поискал тапочки. Тапочек не было, были тëплые носки, служащие верой и правдой пятый день без стирки. Носки, потом халат с лисичками. Он всë-таки закутался в ещë тëплое одеяло, не желая в зиму выходить вот так, когда лицезрел за окном падающие снежинки вперемешку с дождëм. Редкость для Портленда — снег, но в этом году он решил выпасть. Вот Фалько открывает дверь, собирается ругаться. Вот ему прямо в лицо дует поток холодного ветра, нарушая теплоту квартиры. А вот он осознаëт, кто пришёл к нему и мгновенно меняется в лице на недоумевание. С улыбкой до ушей на пороге стоит она. — Райли? — парень сначала спрашивает недоверчиво, моргает. Это что, сон сейчас или... У неë было освобождение по больничному и зимние каникулы? Как она добралась только? — С переходом на новый уровень жизненного опыта! — восклицает девушка, прячаясь за красным шарфиком поверх бежевого пальто. В еë руках розовая упаковка-коробка, на ногах ботинки светлого цвета. Она в целом светлая, как овечка, появившаяся из внезапного снега в январе. — Дарую вашему превосходительству ранний завтрак. Клубничный, ты же любишь клубнику, да? Он на троих. — Ты запомнила, серьëзно? — Шон театрально прижимает одну руку к сердцу, и отходит в сторону, открывая дверь на полную. — Заходи скорее. — Спасибо, милый. У отца отпросилась на пару дней, сегодня вечером обратно, — улыбнулась Райли, целуя в щëку. Так по скромному нежно и тепло, что Фалько не сразу понимает, что дверь надо закрыть, потому как в квартире сразу же стало холоднее на градус. — По нашей общей с сокурсницей легенде, я приехала к ней. Только это секрет, так что никому. Сегодня ровно месяц с тех пор, как мы встречаемся, так? — Мы познакомились почти три месяца назад по переписке... — напомнил Шон, подождав, пока Райли разуется, чтобы не грязнить по чистому ковру, снимет верхнюю одежду, оставаясь в свитере и джинсах. Сегодня она особенно красива, может это от того, что видятся они только третий раз за всë время, а может оттого, что Шон имел неосторожность влюбиться, как мальчишка, в идеальную, на его взгляд, девушку. Ещë и младше его самого не так уж намного. Друг никогда не будил его в шесть даже, а тут чтобы только недавно обретëнная девушка... Никто до неë так не делал. Даже мама, когда он ещë жил с ней, позволяла спать сыну в его день рождения хоть до полудня. — Но увиделись то месяц назад, так что всë верно! Иди сюда! — девушка бросила шарф на стол к тортику, кинувшись с объятиями на парня. Шон увернулся в последний момент, обхватив Райли со спины, прижимая к себе да укутывая в одеяло. От неë пахло уютом, зимой, каким-то пироженым и кофе не самого высшего качества. Оказавшись в объятиях, Райли мгновенно растаяла от своего положения, полностью откинувшись на крепкую грудь за своей спиной. — Ты умеешь сражать женщин, да? Обманщик, неумеха так не сможет. Тебе кто-нибудь говорил, что ты всегда горячий, как Джейкоб? — Как кто? — Шон без зазрения совести положил голову ей на плечо, улыбнувшись. — Оборотень, дурашка, — рассмеялась Райли. Еë смех Фалько обожал ещë с тех голосовых, которые они почти сразу прислали друг другу в мессенджер. — Ты не читал Сумерки? И фильмов не смотрел? — Я знаю только одни сумерки, Солнце. И это тоже, своего рода, фантастика, — прошептал Шон, наслаждаясь обстановкой. — В твой день рождения непременно свожу тебя их посмотреть под открытое небо. — У меня тут есть свечи, зажигалка, и очень вкусный бенто, который надо есть, — напомнила девушка. — О, да, я позвала твоего друга и он пообещал быть здесь через десять минут. — Ты позвала Дерека? — приподнял брови Фалько. — Зачем? — Мне нужен какой-то гарант того, что меня не изнасилуют раньше времени, потому что я не подарок, — посмеялась Райли. — Я самый худший кошмар в твоей жизни. — Кто из нас ещë кошмар, ангел... Кто я по-твоему? — Шон сделал вид, что обиделся, но на самом деле не до конца проработал в голове, он обижен или же в лëгким шоке. — Ты самый горячий парень из всех, кого я знаю. — сразу же заявила девушка, поворачиваясь в ослабших объятиях лицом к лицу. И ткнулась носом в нос, заглядывая прямо в глаза. — Ты знаешь других парней? — сразу же поддел Шон, кратко целуя еë в нос. — Да иди ты! — Райли надула щëки, как хомячок. — Где у тебя тут нож? — Отбиваться будешь? — От тебя я могу отбиться плевком в глаз, — сказала девушка, обняв Шона. Он приобнял в ответ, прежде чем наконец отпустить. — Я умираю как хочу горячего чая и сладкого, так что давай приготовим стол и поболтаем, пока тут нет твоего товарища. — Ты сделала ставку на крайне ненадëжную защиту, выбирая позвать извращенца к нам третьим, — хмыкнул Фалько. — Он тот ещë... — Ты знаешь хоть одну его девушку? — Райли воспользовалась ситуацией, вывернувшись из ослабших ладоней своего парня, сканируя глазами обстановку. — Или даже нет... Он говорил тебе что-нибудь об этой части своей жизни? Шон замолчал, вопросительно уставившись на Райли. К счастью, та не стала на этом заострять внимание, вместо этого еë светлые глаза пробежались по халату. И улыбка вернулась. — Боже, это лисы? Я обожаю лис, как ты узнал? — Вангую на пол ставки, — не растерялся Фалько, вздохнув. — То, что кухней должно быть, там в углу, я пока умоюсь. Через несколько минут, когда Шон умылся и привëл себя в порядок, Райли уже вскипятила чайник да заварила три кружки ароматного чая. Приготовила ножик, поставила три тарелки. Выходя уже в штанах и лëгкой футболке, Фалько лицезрел сам тортик с двумя свечками в форме двойки и шестëрки. С тремя котиками. Один был похож на Шона, удивлëно смотрящий на свечки над ним, каштановый с вьющейся шерстью, другой внизу светленький с бантиком, плюс минус в одной стилистике. И ещë один кривоватый сфинкс, рядом с которым коряво было написано «Успехов, бро». У последних двух котиках в лапах были подарочные упаковки, несложно догадаться, на кого пародии. — Ого. Это заказ или ты сама приготовила? — Сама. Под чëтким наблюдением, — кивнула Райли. — Джесселин? Или та сокурсница, к которой ты ехала? — Шон сразу указал на сфинкса, улыбаясь. — Не угадал, — девушка посмеялась, наклонив голову. — Ещë попытки? — Мама помогала? — И снова нет. — Райли подпëрла голову рукой, опираясь на стол. — Сдаëшься? — Погоди... — Шон прокрутил в голове вероятности и посмотрел на этот торт уже иначе. — Ну не мог же Дерек тебе помогать, в самом деле? — Я смотрю, плохо ты его знаешь. Сколько вы там знакомы? Лет десять, верно? — перебила Райли, указав на сфинкса со знанием дела и смущением. — Этот рисунок мой. Дерек просил тебе не говорить, что умеет печь торты и варить не только лапшу. — Да ладно!? — Шон даже приоткрыл рот, вопросительно смотря на шедевр из кулинарной книги. — Надеюсь, мы не отравимся. — Тебе виднее, — согласилась девушка, похлопав по стулу рядом с собой. — Он говорил, что его лапшой ты ещë ни разу не отравился. А вот он твоими макаронами... — Не верь, это наглая ложь! — сразу же отрезал Шон, присаживаясь на стул рядом и приобняв девушку. — Не было макарон. Они сгорели и мы выкинули их с кастрюлей. Правда потом я ещë раз готовил, вышло рагу из вермишели, но тут блевали мы вместе. — Рагу из вермишели? — Райли не удержала смеха, уткнувшись Шону в плечо. — Прости, но... Сколько ты еë варил до такого состояния? — Где-то полчаса, — с запозданием ответил парень. — Не мог сказать Дереку, что не смогу сварить вермишель, мне хватило позора с макарон. Инструкцию я не читал, поскольку сам знаю. Оказалось, не знаю. — И ты решил — если позориться — так до конца? — Райли заливалась смехом у него на плече, не в силах успокоиться. — Правда, что унитаз роднит? Шон промолчал, потому что к тому времени Райли уже не слушала, ухохатываясь. И даже звонок в дверь еë смех не остановил, она пыталась проговорить «погоди секунду», но получилось какие-то нечленораздельные звуки сквозь хохот. Шон слегка улыбается, открывает глаза и окончательно приходит в себя перед новым витком публичного унижения. В этот раз О'Брайен поздоровался с энтузиазмом и тихо шепнул, что сегодня за трибуной будет она. Третий день — день финального свидетеля со стороны обвинения. Шон не ожидал, что она придëт в суд вообще, но, смотря правде в глаза, рано или поздно это должно было случится. Кэтлин. Девушка, пережившая кошмар. Сможет ли она не только прийти, но и дать показания в своëм разбитом состоянии? Ещë и прямо перед мучителем, а не перед тем, кто пытался помочь. Судья приветствует, как всегда, сегодня стоять в зале как-то морально тяжело. Шон кратко оборачивается за плечо, чтобы посмотреть на мать. Сегодня мама спокойна, она улыбается, замечая на себе взгляд сына. На еë жилет прикреплена брошка звезды с фрагментом детского рисунка Шона внутри. Самодельная, мама тогда обратилась в магазин, чтобы из маленького рисунка корабля ей сделали носибельную вещь вроде значка. Она хотела подарить еë сыну на его День Рождения, но Шон тогда заявил, что матери его любимый на тот момент маленький рисунок больше подходит. Объявляется продолжение заседания и вызывают свидетеля от обвинения. Шон переводит взгляд с мамы, которой кивнул, на дверь зала, потому как не заметил Хопгуд на скамьях галереи. Люди затихают, когда вводят Кэти. В чистой одежде, без макияжа и уже сходящим синяком на запястье, который та попыталась спрятать за широким браслетом, только запястье для аксессуара было тонким. Она под конвоем, возможно, по еë же просьбе. На ней закрытое серое платье, волосы собраны в хвост, лицо бледное, под глазами тени. Она не смотрит ни на Шона, ни на Кейла. Она смотрит в пол, пока идёт к трибуне. На ней серые, в тон платья, кроссовки, никаких каблуков. Такая маленькая деталь, что бросалась в глаза сразу же после общего вида. Шон мог еë понять — она не выступила за него, когда он рискнул всем, чтобы вытащить еë из той хижины. Если условие Кейла отпустить еë заключалось в этом, дать показания против почти спасителя, то Фалько прекрасно понимает это. Если условием была даже не защита, а Кэтти выбирала между своей смертью и смертью близких, то Шон тем более готов простить. Главное в том, что она жива, может ходить, и не пострадала физически настолько, насколько могла бы, чтобы испортить себе жизнь. Шон не знает, что в зале — её родители. Мать Кэти, худая женщина с заплаканным лицом, сжимает платок. Отец — крупный мужчина с серьëзным взглядом, сидит неподвижно, как статуя. Они не знают, верить ли дочери. Они знают только, что она пропала на целый год и вдруг вернулась одним днëм, когда надежды уже не осталось. Но вернулась другая, замкнутая, молчаливая, с истериками. Это не та Кэтти, которую они помнили, их дочь всегда было весëлой, оптимистичным бойцом, сейчас же перед ними был словно избитый солдат с ПТСР. Она ничего не говорила им после полиции, но согласилась присутствовать на суде, даже согласилась на экспертизы. Так что сегодня родители услышат её версию происходящего впервые. Не будут молча обнимать с целью успокоить и просить еë поговорить с собой. Только на секунду, проходя к трибуне, взгляд безжизненных голубых глаз скользит по нему, по парню на скамье подсудимого — и в этом взгляде Шон видит то, чего не видят присяжные. Ужас. Не перед ним — перед человеком, который сидит за столом обвинения почти прямо перед еë носом. И этот человек не позволит ей сказать лишнего, она это знает, и Шон это знает. Пристав поднëс к ней Библию. — Клянëтесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, да поможет вам Бог? — Клянусь. Харт встала настолько неспешно, будто перед ней сидел кто-то хрупкий и очень пугливый, вроде птицы. И голос еë смягчился, даже лицо стало менее строгим. Получилось почти заботливо, аккуратно: — Мисс Хопгуд, спасибо, что согласились прийти. Я знаю, это тяжело. Расскажите суду, как вы познакомились с мистером Эрендрайхом и в каких были отношениях. Кэти молчит несколько секунд, собираясь с духом. Она не поднимает глаза, но делает глубокий вдох, выдох, потом расслабляет плечи. — Мы встретились в ресторане, где я работала... временно, после ссоры с подругой в общежитии. Он был внимателен. Мы начали встречаться в тайне от моих близких. Я боялась нашей разницы в возрасте и осуждения, мой отец непременно бы захотел поговорить с ним, а я не хотела терять того, кто... понимал меня. У меня есть определённые наклонности. БДСМ. Мне нравится подчиняться. Это сложно объяснить тем, кто не разделяет... но для меня это важно. Кейл это принял почти сразу после того, как мы начали встречаться... Когда я окончила колледж через пару месяцев, я сама приняла решение пропасть из всего социального поля, лишь бы быть только с ним... как... как домохозяйка. И как девушка... Он согласился на это. В тот вечер ноября мы договорились на... эксперимент. — еë голос тихий, но ровный, словно она зачитывает стишок перед классом после того, как выучила этот стих через боль за каждую ошибку. — Что за эксперимент? — Я попросила его запереть меня в кабинете. Наручники, цепи, кляп, ремни — всё как я хотела. Я хотела проверить, как долго смогу выдержать. Я сама попросила его об этом... В процессе ему позвонил деловой партнëр и попросил о срочной встрече. Я настояла, чтобы он поехал. Ненадолго... Он переживал, но согласился, обещал вернуться как можно быстрее и оставил мне возможность сообщить ему, если случится что-то серьëзное... Тревожная кнопка как стоп-слово, это правила практики. — И что произошло после того, как мистер Эрендрайх уехал? — Харт профессионально сделала вид, что не осуждает девушку. Словно психолог, только понимание, никакого упрëка в столь радикальных методах. — Он вернулся быстро... Во всяком случае, я думала, что это он. Но когда дверь открылась, я не узнала шаги. Вошëл незнакомец. — она коротко указала на Шона, не поднимая глаз. Небольшой кивок головой, чтобы поняли, о ком речь. — Мне было так страшно... И стыдно. Я в тот момент подумала, что это конкурент или грабитель. Чужак был самоуверен, увидев меня — напуган. Я пыталась сказать ему после того, как он обнаружил меня, чтобы он ушёл, но с кляпом... не могла говорить внятно. Я мычала, мотала головой. Он не понял. Решил, что меня держат силой, сбегал за болторезом и вернулся. Благо мой парень сразу же посмотрел на камеру после того, как я нажала на тревожную кнопку. Чужак не успел ничего сделать, заметил, что камера светит записью, и скрылся. — Почему вы не пришли в полицию сразу после того, как освободились? Кэти на секунду подняла глаза на прокурора, и застыла, как волк настороже, увидевший медведя. Именно такое сравнение пришло Шону в голову, когда он увидел эту картину своими глазами. То, что Кейл сделал с ней, было видно, но овцой или барашкой никогда девушка не была, это было видно. Далеко от Райли, ближе к более суровой версии Джесселин. Боец по натуре останется бойцом, даже если его заставили сдасться. — Я боялась, — как можно твëрже и погромче сказала она, смотря женщине в лицо. Глаза в глаза, не то от страха, не то он такого отчаяния, будто понять еë могла только женщина. — Боялась, что мне не поверят. Боялась, что родители узнают о моих увлечениях и найдут. Я почти год провела как пропавшая, ничего им не сказав — это была ошибка. Сейчас я понимаю, что совершила еë. Но тогда мне так не казалось. Я не хотела, чтобы кто-то знал, мой... мой парень мог пострадать. Я думала, что если мы просто исчезнем на время из его дома, всё уляжется... В Сэнди мы разделились. Когда я узнала, что мистера Эрендрайха обвиняют в похищении и убийствах из-за меня, совершенно случайно, в том кафе, то... я не могла больше молчать. — Последний вопрос: мистер Эрендрайх когда-либо причинял вам вред против вашей воли? — Карина чуть отступила назад, словно бы давала пространство. Боялась ранить нежную натуру, которая казалась ей недовольной расспросами или просто понимала, что сейчас девушке и так некомфортно. Кэти на несколько секунд опустила глаза в пол. Потом, собравшись с духом, повернулась к присяжным, также выискивая там именно женщину, чтобы посмотреть на неë. — Никогда. Всё было по моему согласию. Он не монстр. Он просто человек, который попал в кошмар из-за меня... и из-за этого парня. Присяжные смотрели на неё с сочувствием — она выглядела как жертва обстоятельств, запутавшаяся девушка, которой стыдно за свои тайны. И которая готова защищать человека, с которым встречалась так долго, это закономерно. В зале настала тишина. Мать Кэти заплакала — но непонятно, от облегчения или от ужаса, или от всего сразу. Отец сжал руки в кулаки, кинул взгляд на затылок Кейла Эрендрайха, словно бы тот был виноват во всëм. Кейл не обернулся, не ссутулился, не поëжился, держал спину и смотрел на Кэтти с прокурором. — Спасибо, мисс Хопгуд, — Харт слегка поклонилась. — Ваша честь, у обвинения больше нет вопросов. О'Брайен встаёт. Этот допрос, пожалуй, самый рискованный момент всей защиты. Если он надавит слишком сильно, присяжные возненавидят его за травлю бедной девушки. Если не надавит — упустит единственный шанс. Он встаёт медленно, подходит к ней аккуратно, без агрессии. Также смягчает голос, как только Кэтлин напрягается и отводит взгляд. — Мисс Хопгуд, я не буду вас мучить. Всего парочка вопросов. Вы сказали, что пытались сказать моему подзащитному, чтобы он ушёл. Как именно? — Я мычала и мотала головой. Я надеялась, он поймёт. — Но он не понял. Он решил, что вы в опасности. И теперь позвольте спросить: если бы вы, или не вы, а любой другой человек, увидели женщину, прикованную к креслу, с кляпом во рту... — О'Брайен взял небольшую паузу, пробуя заглянуть в еë глаза. — Что бы вы должны были подумать? — Я понимаю, как это выглядело. Но он не должен был вламываться в чужой дом. Он не должен был... — Кэти сжала в руках платье, отвечая тихо. — Я не спрашиваю, что он должен был делать. Я спрашиваю: поняли бы вы его ошибку? — О'Брайен мягко перебил. — Да. Я бы поняла, — после паузы робко согласилась Кэтлин. — Спасибо, — кивнул мужчина. — Вы сообщили мистеру Эрендрайху, когда он вернулся, что произошло? С ваших слов, вы нажали на тревожную кнопку, верно? Почему вы не нажали на неë сразу же, как чужак вас увидел? — Да. Мы сразу прекратили эксперимент и всë убрали, он сообщал, что с минуты на минуту приедет его коллега, — Кэтти вздохнула. — Я знала о миссис Грант, за год она несколько раз была в доме, но мы не пересекались лично. Она бы не поняла. Когда она приехала, они подписали контракт, потом этот звонок в дверь и полиция. Грант после этого пробыла недолго и не заходила в кабинет. Она не знала обо мне... Касаемо тревожной кнопки — я до последнего надеялась, что чужак просто уйдëт и отстанет от меня. — Значит, никто, кроме мистера Эрендрайха, не может подтвердить вашу версию? Версию о том, что вы были там добровольно? — Получается... так. — Ещё один вопрос. Мисс Хопгуд, почему вы не смотрите на моего подзащитного? Кэти вздрагивает. Её пальцы сжимают край трибуны. — Вопрос не относится к делу и запугивает свидетеля! — подала голос Харт. Судья Холден посмотрела сначала на свидетеля, девушка слегка тряслась, потом на О'Брайена, но в этот раз отнеслась помягче: — Мистер О'Брайен, будьте осторожнее. — Я просто спросил, ваша честь. Мисс Хопгуд, вы можете ответить? Почему вы не смотрите на человека, которого обвиняете? Кэти подняла глаза. Медленно, как будто против воли, повернула голову и посмотрела на Шона. Их взгляды встретились. Если бы глаза могли говорить, то взгляд девушки говорил бы «прости, но я не могу сказать иначе», а взгляд парня ответил «я понимаю, успокойся». — Мне стыдно. За всё, что случилось, — прошептала Хопгуд. — За что именно? — уточнил Майкл. — За то, что я не смогла... — голос Кэтти сорвался. — Ничего остановить. Она не говорит «за то, что я лгу». Но её голос дрожит, присяжные это слышат и интерпретируют по-своему, Шон слышит это и жалеет, что не может сказать, что всë нормально. Некоторые из присяжных хмурятся, переглядываются. О'Брайен понимает: он выжал из этого допроса всё, что мог. Дальше опасно и невозможно. — У меня больше нет вопросов, ваша честь. Кэти вывели из зала. Она уходит с поддержкой охраны, пошатываясь. Её мать тянется к ней, но не решается окликнуть. Шон смотрит ей вслед, повернув голову через плечо. Он не злится на неё, она — такая же жертва, как и он. Только её никто не будет спасать, у неë нет адвоката, перед семьёй и совестью ей объясняться самой. Объявляется длинный перерыв. Кейл о чëм-то говорит с прокурором, показывая ей какие-то листы, та отвечает, перехватывая нужные. О чëм именно они говорят, Шон не слышит, но ему со своим адвокатом говорить об этом будто бы не стоит. Позже на трибуну поднимается эксперт по цифровым уликам. Специалист ФБР по киберпреступлениям — мужчина лет сорока, в очках с тонкой серебристой оправой, с манерой говорить так, будто он читает лекцию студентам. В рабочем костюме и бейджем на груди: «Д. Харрис». В пометках адвоката на столе Шон увидел полное имя — Джордан, поскольку судья произнесла его очень быстро. К нему тоже поднесли Библию, с тем же самым вопросом: — Клянëтесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, да поможет вам Бог? — Клянусь. — руку агент положил на обложку уверенно, и спокойно убрал, когда пристав отошëл. — Агент Харрис, опишите, что вы обнаружили на ноутбуке подсудимого, — начинает Харт, возвращая себе амплуа строгой женщины. Она не сильно давит на свидетелей и на эксперта тоже не собирается, основной рычак давления пока она применяет только на соседе Шона по столу. Не потому что ей нужно закрыть дело побыстрее, хотя кто знает, а потому что ей сто процентов нужна ещë одна галочка в карьере в графе «осужден». — Мы провели полный анализ жёсткого диска и облачного хранилища, — Харрис смотрел в ответ, выдерживая зрительный контакт ровно сколько нужно. На зал тоже смотрел, профессиональная привычка, должно быть, оценивать ситуацию в целом. Потом опустил взгляд в распечатанные листы на чëрном планшете с зажимом. — На жëстком диске обнаружены: план дома мистера Эрендрайха с пометками, график передвижений хозяина, переписка с Дереком Сэндовалом, касающаяся «ограбления и подставы», поисковые запросы о взрывчатых веществах, записки с содержанием, касающихся пропавших женщин. Также в них есть обида на поведение Сэндовала, цитирую «Он упрям, меня это раздражает и оскорбляет». Фотографии пропавших женщин, о которых упоминается в записках и волосы которых были обнаружены в доме Сэндовала. Все файлы датированы неделями до инцидента. Метаданные подтверждают: файлы были созданы на этом ноутбуке, с этой клавиатуры, в эти даты. В облачном хранилище были обнаружены фотографии со взломанной камеры в ванной мистера Эрендрайха, в том числе обнажëнные, за несколько неделю до событий. Данные подтвердили, что фотографии были загружены в облако именно с этого устройства. — Могли ли эти файлы быть подделаны? Подброшены удалённо? — Теоретически — да. — не стал юлить эксперт. — Но мы не обнаружили следов взлома или подключения к облачному пространству. Роутер не был скомпрометирован, удалённых подключений не зафиксировано. Если это и была подделка, то выполненная на таком уровне, который мне не встречался за пятнадцать лет работы. Я не могу исключить вероятность, но она крайне мала. — Спасибо. — Харт села, уступив место перекрëстному допросу. — Агент, вы сказали «крайне мала». Это не «ноль», верно? — В цифровой криминалистике не бывает «ноля». Даже в экспертизе ДНК не бывает сто процентной точности, всегда есть один процент отклонения, — объяснил Харрис, словно ему задал вопрос не взрослый мужчина, а ребенок, который не понимал очевидного. — Этот процент есть теоретическая вероятность. — И вам не встречался такой уровень подделки за пятнадцать лет. Значит, если кто-то и мог это сделать, он должен быть настоящим гением? — О'Брайен выстраивал вопросы от логического. Тоже, своего рода, один процент теории вероятности. — Можно так сказать, — кивнул Джордан. — Или иметь ресурсы, чтобы нанять такого гения? — Ваша честь, это спекуляция! — Харт не усидела на месте, у неë это была уже традиция. — Поддерживаю. — Мириям Холден даже не поднимает глаз от бумаг, на которых что-то пишет, когда слышит голос со стороны стола обвинения. — Мистер О'Брайен, у вас есть ещё вопросы к эксперту по существу? — Нет, ваша честь. У меня всё. О'Брайен знает, что проиграл этот раунд. Без независимого эксперта такого же уровня он не может опровергнуть цифровые улики, а того, что имелось, было недостаточно. Но он хотя бы заставил присяжных задуматься: «крайне мала» — это не «невозможно». Судья объявляет перерыв до завтра, на этот раз время послеобеденное, три часа после полудня. Кейл выходит из зала в числе первых и набирает в телефоне одно сообщение на номер, который никак не подписан в телефонной книге: «Чисто сработал.» Он спускается по лестнице, смотрит на часы, и идёт в сторону отеля, потому как временно от дома в хорошем уголке Портленда остались только руины, а кататься каждый день из Портленда в Сэнди то ещë удовольствие. Сегодня всë прошло очень быстро, но Кейл знает, чья очередь выступать завтра. Его. И, что ж, он выступит так, как задумано. Позиции сильны, иначе быть не может. Среда. 9 января 2019г. Кейл проходит к трибуне. Приносит присягу — чётко, без лишних пауз, глядя прямо на судью. Опускается на трибуну, поправляет манжеты рукавов, ждёт первого вопроса. Поднимается Харт, несколько мгновений смотрит на судью, потом переходит к своей работе. Вновь она первая. Еë позиция похожа на атаку, и даже здесь, перед Эрендрайхом, она не сдаëт назад. — Мистер Эрендрайх, расскажите суду о вечере двадцать четвёртого ноября. С самого начала, — Харт хочет попросить, но еë слова больше похожи на твëрдый приказ. Приказ, который Кейл, как Шон может наблюдаться, выполняет не потому что прокурор того хочет, а потому что сам хочет ответить на это. Собрать свою картинку по пазлам, без одной заминки, не дать защите зацепиться за скользкую стену. И О'Брайен понимает, как этот вопрос играет на присяжных, но остаëтся спокойным. — Я ужинал в ресторане «У Нино». Обычный деловой ужин, меня позвали, я пришëл. Когда я вышел у ресторана, меня встретили двое парковщиков — Шон Фалько и его коллега, как я узнал позже, Дерек Сэндовал. Мы обменялись парой слов с первым. Обычный разговор, он поздоровался, я предупредил, что делать с машиной. Я очень трепетен к порядку, как уже успел подметить шериф Беннон, поэтому мне было важно, чтобы ничего не повредили и не испортили. Мне часто говорят, что я слишком много требую, но здесь ничего примечательного, такой уж я человек. — на этом моменте Кейл не вздохнул, но слегка развëл руками. Такой идеальный жест, что на секунду Фалько поëжился. Он позволил себе на секунду не то восхититься этим умением изображать правдоподобное сожаление, не то поверил, что Кейл действительно сожалеет. Но потом руки снова вернулись в исходное положение, только более расслабленно, Кейл не пытался их скрестить в замок или положить на колени. Проблема мистера Эрендрайха была сейчас в одном — он знал, что и как показывать, чтобы ему верили и не могли в голове дорисовать под жуткий взгляд образ мужчины, способного убить и похитить. — Шон молча взял ключи, уехал парковать машину, с его коллегой я предпочëл не общаться. Юноша подал мой автомобиль позже, чем следовало, через двадцать девять минут после того, как я уже собирался ехать домой. Я не придал этому особого значения — мало ли, пробки, непредвиденная ситуация на парковке. Шон слышит, как Кейл пересказывает события — почти правдиво, но с лёгким смещением, и от этого ему ещё тошнотворнее. «Мы обменялись парой слов. Обычный разговор». Шон помнит этот разговор, скорее монолог, иначе: Кейл смотрел на него как на грязь под ногтями. Теперь восседает тут с идеальной осанкой и говорит «ничего примечательного», очень трепетная и защищающая личность, ничего не скажешь. Шон чувствует, как внутри закипает злость, но не может её выплеснуть. Сжимает кулак под столом, вспоминая фотографии, что переслали ему почтой. У него не стали забирать их, позволили оставить, поэтому в качестве успокоения теперь остались только они. — А что было потом? — продолжила допрос прокурор. — Я поехал домой, — Кейл не добавлял утверждения вроде «разумеется», не добавлял сравнения «как любой обычный человек» и не улыбался. И вот это на несколько минут было ближе к его истинному состоянию. Тот самый жëсткий бизнесмен, маска, надеваемая поверх адской смеси всего внутри, если там что-то было, кроме логики да рассчëта. — Мне пришло оповещение от Кэтти, я проверил еë и, не спорю, спешил. Шон сжал в ладони бумагу под рукой, ему было плевать, что это было первой страницей уже использованных адвокатом заметок. Некоторые присяжные постучали ручкой по блокнотам в руках, а женщина, что в первый день избегала смотреть на обвиняемого, в этот раз пристально посмотрела и что-то написала на листе с заметками. — По пути заметил, что кредитная карта, которую мне должны были прислать по работе, активирована — пришло уведомление на рабочий телефон. Тогда я сопоставил факты: парковщик задержался с машиной, карта активирована, что-то неладно с Кэтти. Я предположил, что он воспользовался тем, что мои ключи от машины и ключи от дома на одной связке. А потом также понял и то, что это мог быть просто сбой системы. — И как вы поступили? — Вернулся домой. Внешне всё было в порядке — замок не повреждён, окна целы. Но потом я заметил мелочи. Вещи в кабинете, который я держал закрытым на ключ, который всегда носил с собой, незначительно сдвинуты. А Кэтлин Хопгуд, с которой у меня были близкие отношения, выглядела напуганной. Она рассказала, что в дом проник посторонний мужчина, взломал замок кабинета, принял её за пленницу, пытался освободить, но не смог, запаниковал и сбежал. Я проверил наличие карты и звонков на домашнем телефоне, и обнаружил, что карты нет, а в звонке действительно звучит фраза активации с этого номера. Кэтти попросила меня уехать из дома на время и разделиться — боялась, что он вернётся с полицией, позвонит в полицию анонимно, или заявится сам с сообщниками. Я согласился, но прежде всего мне нужно было закончить дела. Подписание контракта с миссис Грант было назначено в этот же вечер, я не мог уехать сразу же, но согласился, что отвезу нас обоих в безопасное место после того, как завершу работу. Приехала миссис Грант, мы подписали документы, потом пришли офицеры, сообщив об анонимном звонке. Я ожидал чего-то такого, но честно высказал свои мысли о звонке. После того, как моя коллега уехала, мы с Кэтлин тоже почти сразу же сели в машину, не дожидаясь, когда поступит ещë один анонимный звонок или что-то такое. У меня есть камеры. Они постоянно пишут происходящее, но не настроены на извещения. Перед отъездом я настроил их на автоматическую съёмку при движении, на всякий случай, если незванный гость или гости окажутся настойчивыми. Мой телефон разрядился, и я не успел поставить его на зарядку, поэтому на звонки в ту ночь не отвечал. — Что произошло на следующее утро? — Двадцать пятого ноября я вернулся в дом, чтобы забрать кое-какие вещи и проверить записи с камер. Обнаружил, что со мной пыталась связаться полиция — на автоответчике было несколько сообщений. Также при детальном осмотре дома я заметил, что из гаража пропал болторез. В гараже у меня только одна камера, она не захватывает стенда с инструментами, но захватила тень с прошлой ночи. Видимо, незваный гость захватил болторез с собой, когда не смог помочь Кэтлин "освободиться". — Вы перезвонили в полицию? — Да. Я связался с шерифом. Он сообщил, что поступил анонимный звонок о проникновении в мой дом, дом проверили поверхностно, но не обнаружили следов чужого вторжения. Я ответил, что ничего не пропало и претензий у меня нет. Это было неправдой — я знал, что в доме кто-то был, знал о пропаже кредитной карты и о том, что болторез исчез. Я заморозил кредитку, проверил записи с камер, и там действительно было зафиксировано движение. Ближе к ночи двадцать четвëртого система безопасности зафиксировала новое проникновение. На этот раз в доме было двое: Шон Фалько и Дерек Сэндован. Я к тому моменту уже покинул дом вместе со своей девушкой, опасался за свою и еë безопасность после случившегося. Они что-то искали в кабинете, сбежали через окно у полиции из-под носа. Я сразу не проверил камеры в виду сбоев интернета да отсутствия зарядки на телефоне, о которых уже сказал. Все записи хранятся на отдельном сервере, куда я могу зайти с телефона или компьютера в доме. — Почему вы солгали? — Я дал им шанс. — на этом предложении из уст ублюдка Шон едва не смеëтся в голос. Этот человек хладнокровно убил двух людей, подбросил улики, разрушил его жизнь — и теперь сидит с лицом благодетеля? Это не просто лицемерно, это высший пилотаж лицемерия. — Подумал: молодые парни, просто испугались, наделали глупости. Я не хотел ломать им жизнь из-за одной ошибки. Это было... снисхождением, за которое я позже заплатил. Шон смотрит на присяжных и видит, что они верят. Верят этой спокойной, уверенной лжи. Правда Шона звучит как бред, а ложь Кейла — как разумная речь. И тот ни раскаивается в том, что говорит, он верит в свои слова. — Что было дальше? — продолжает Харт. — В тот же день, позже, ко мне приехал шериф — уже лично. Он не говорил, что это было по просьбе господина Фалько. Я как раз заканчивал уборку, собирался покинуть дом. Мы поговорили. Я сказал, что у меня достаточно женщин для кратких связей и, возможно, кто-то из них был недоволен — отсюда и анонимные звонки с обвинениями. Я также упомянул про болторез, сказав, что одолжил его другу. Это тоже была ложь — я не хотел, чтобы шериф копал глубже, и всё ещё надеялся, что парень и его друг, с которым он, тогда залез в мой дом, тоже весьма молодой, сами остановятся. Но и оставить всë просто так не мог, им нужен был небольшой урок предупреждения, — последнее слово Кейл сказал с секундным сомнением. Прикидывал, насколько логично будет назвать предупреждение уроком, должно быть. — Я позвонил в ресторан «У Нино» и сообщил управляющему, что по вине его сотрудников, как я понял, — меня едва не ограбили, предупредил проверить лицензии. Если бы ребят не уволили, им бы сделали выговор. И я спешно покинул город. — Вы хотели, чтобы их наказали? — уточнила Карина, чем несказанно удивила. — Честно — нет, просто припугнули, — не стал уходить от ответа мужчина. — Хорошо. Что произошло вечером двадцать пятого ноября? — Было довольно поздно. Фалько сам полез в мой дом вновь, в этот раз уже один. Без перчаток и маски, что несколько наивно с его стороны. У меня система умного дома, и в этот раз она сработала с небольшим сбоем — начала съёмку, заблокировала двери и окна в тот момент, когда парень уже заложил взрывчатку на кухню и активировал еë. Он быстро понял, что двери заблокированы, стал искать выход. В ходе этого обнаружил ключи от машины с гаражом. Я заменил свою мазерати на порш, когда покидал дом с вещами — это вторая моя машина, с ней мне было удобнее. Ключи от первой были не нужны, вот и оставил на месте. Шон воспользовался ими, открыл гараж и покинул дом на моей машине за несколько секунд до взрыва. Мой дом сгорел дотла. Я узнал об этом, когда был у старого знакомого, мистера Тёрнера, добирался попуткой, оставив вторую машину у отеля, неподалëку от места, куда отвëз Кэтти. — У вас есть предположения, зачем подсудимый это сделал? — Харт смотрит внимательно, идëт до конца. — Думаю, он запаниковал. Или, когда увидел девушку, похожую на похищенных, фотографии которых мне показали, подумал, что меня можно удобно подставить. После второго проникновения с сообщником он понял, что их могли опознать. Осознал, что камеры зафиксировали их лица во время второго проникновения. Запаниковал и решил уничтожить улики с домом, не зная, нахожусь ли я внутри. Его сообщник, скорее всего, от этой затеи отказался и, следовательно, был им же и убит. Но вся история с похищениями, которые якобы совершал я, нужна для того, чтобы перевести внимание на меня и выставить не жертвой, а монстром. — Что вы почувствовали, когда услышали эти обвинения? Кейл стал говорить медленнее, с расстановкой, будто каллиграфическим почерком подписывал приговор. — Опустошение. Мой дом сгорел. Моя репутация — то, что я строил десятилетиями, — не была растоптана сразу, но подкосилась, — Кейл вздохнул. — Несколько деловых партнёров отвернулись, пришлось заморозить прибыльную да важную сделка с продажей. И всё это — из-за человека, который проник в мой дом, а теперь изображает из себя спасителя. Я не мстителен, мисс Харт, говорил это мистеру О'Брайену и подсудимому, скажу и остальным. Я просто хочу, чтобы это закончилось. — Мистер Эрендрайх, вам известно что-либо об убийстве Дерека Сэндовала и его матери Наиры Сэндовал? — Харт немного смягчается. В еë голосе есть приказной тон, но Эрендрайх к этому абсолютно лоялен. Он позволяет ей задавать больше вопросов, вскрывать больше дыр. — Только из материалов дела, — Кейл полностью проигнорировал взгляд Шона на него в этот момент, словно сам верил в то, что сказал. — Я узнал об этом позже и не имею к этому отношения, в тот момент в городе меня не было. — Среди файлов на ноутбуке подсудимого были найдены ваши фотографии, сделанные на взломанную камеру в ванной комнате. Вы знали о том, что камера взломана? Последовала короткая пауза. Кейл оставался сдержанным, но для присяжных эта пауза многого стоила. Если бы мужчина ответил сразу, это выдало бы отсутствие у него эмпатии да эмоций по этому поводу. Как поступили бы девушки на его месте? Кейл решил пройтись по краю. — Нет. Я обнаружил это только из материалов следствия. Это... — он попытался подобрать слово, продолжив в этот раз быстрее, чем в прошлой паузе. — Неприятно. Осознавать, что кто-то наблюдал за мной в моём собственном доме, в моменты, когда я считал себя в безопасности. Насколько я понял, за моими шагами он следил давно, но я не всемогущ, чтобы сразу увидеть это. О как... Кейл говорит «Это неприятно. Осознавать, что кто-то наблюдал за мной в моём собственном доме» — Шон впервые видит в нём что-то похожее на уязвимость. Но он не верит ей. Он знает: Кейл не чувствует стыда. И всё же какая-то часть Шона задаётся вопросом — а вдруг нет? Вдруг этот человек действительно способен чувствовать? И от того, что эту мысль собственный мозг допустил, становится не по себе. Судья Мириям Холден ждëт, пока прокурор сядет. И даëт слово защите. О'Брайен встаёт. Перекрёстный допрос. Что ни допрос, так сложный, каверзный или важный в его карьере. Этот был последним из всех этих вариантов. Чем бы он не завершился, именно слово этого бизнесмена способно на многое. — Мистер Эрендрайх, вы только что сказали, что солгали полиции... — адвокат выдержал паузу, наклонившись немного вперëд. — И не один раз. Вам знакомо понятие «препятствование правосудию»? — Да, знакомо, — спокойно ответил Кейл. — И я признаю, что поступил неправильно. Я уже понёс за это репутационные издержки. Если суд сочтёт нужным привлечь меня к ответственности за дачу ложных показаний — я готов. Но это не делает мистера Фалько и его сообщника невиновным. — Вы солгали полиции, чтобы «дать им шанс». Это ваши слова, — процитировал Эрендрайха О'Брайен. — Позвольте уточнить: есть ли у вас запись первого проникновения постороннего в ваш дом? — На первой записи грабитель был в маске и единственное, что попало в видеокамеру — кудрявые волосы, когда он снял еë один раз, — Кейл мельком взглянул на Шона, и в этот момент по позвоночнику парня побежали мурашки. Цепочкой муравьëв вдоль хребта, Шон слегка поëрзал на скамье, съезжая ниже и пытаясь избежать повторных взглядов. Однако хищник не стал долго задерживаться на том, кто несколько наивно попытался его остановить, его взгляд снова вернулся на адвоката, приняв деловую оболочку. — У меня были только подозрения, указывающие на парковщика, и в ту ночь я не мог проверить камеры. — Но вы не сообщили шерифу о своих подозрениях, — надавил немного седовласый мужчина. — Более того, вы не попросили его проверить парковщиков после того, как вы поняли, что в вашем доме побывали двое, работая сообща. Вместо этого вы солгали. Дважды. И после этого вы утверждаете, что хотели «дать шанс»? — Да. — Кейл не сворачивал на попятную. Он был уверен, держал всë под контролем, даже те вопросы, что задавал ему О'Брайен, словно были отрепетированы заранее. Словам Эрендрайха верили не только из-за фактов, он делал так, чтобы верили ему ещë и оттого, что ему нечего скрывать, он остановился на одном и подтверждает это. Оборона обвинения становилась железобетонной. — Я хотел, чтобы они остановились сами. Без вмешательства системы, которая сломала бы им жизнь за одну ошибку недопонимания. — Великодушно, — кивнул О'Брайен. — Теперь о девушке в кабинете. Вы сказали, что Кэтлин Хопгуд находилась там добровольно, беспокоилась о вас. Но офицерам, что приехали на анонимный звонок о похищении, вы сказали, что в доме никого не было. Это была ещё одна ложь? Вопреки мыслям Шона, отрицать и это Кейл не стал. Он не превращал прорехи в закрытые дыры, он позволял эти прорехи, позволял цепляться за них, приглашал забраться ближе. Западня. Что тогда, что сейчас, это была западня, чем выше заберëтся жертва — тем большая вероятность, что, падая, она убьëтся с первого удара о начало пути. — Да. Я не хотел компрометировать мисс Хопгуд. — То есть вы трижды солгали полиции, — подытожил адвокат. — Два раза — чтобы «дать шанс» грабителям, которых вы даже не знали. Третий раз — чтобы защитить репутацию девушки. Вы часто лжёте полиции из благородных побуждений, мистер Эрендрайх? — Возражение! — Харт заслужила внимание Кейла на несколько мгновений, когда озвучила именно то, что он сам хотел сказать. — Вопрос носит саркастический характер! — Поддерживаю. Мистер О'Брайен, переформулируйте, — потребовала судья, сложив руки в замок. — Хорошо, ваша честь. Мистер Эрендрайх, есть ли что-то ещё, о чём вы солгали полиции в этом деле? — Майкл спокойно смотрел что на человека перед ним, что на судью и присяжных. — Что-то, о чём мы ещё не знаем? Кейл выдержал паузу, не сводя с О'Брайена взгляда. Злоба? Мстительность? Этого не было. Того, что пытался вытащить О'Брайен, он не получил. — Нет, — Кейл позволил себе обернуться к присяжным, чтобы посмотреть на них, потом обратно к собеседнику. Уважение, отточенное уже до рефлекса. — Я рассказал суду всё. Три лжи были ошибками, которые я совершил из лучших побуждений, и я искренне сожалею о них. — Перейдём к хижине, — Майкл сменил тактику, пробуя зайти с другой стороны. — Мой подзащитный утверждает, что у вас есть удалённая собственность — хижина в лесу, где вы держали других девушек. Клетка, цепи. Что вы на это скажете? Кейл слегка наклонил голову к плечу. — Это фантазия, так далеко мы с Кэтлин не заходили. У меня есть загородный дом — да, это не секрет. Полиция проверила его. Там нет ни клеток, ни цепей, ни следов пребывания людей. Мистер Фалько утверждает, что «забыл адрес» после удара. Это удобно, не правда ли? Обвинять человека в преступлениях, которых он не совершал, и не мочь указать место, где эти преступления якобы происходили. — Мой подзащитный вспомнил адрес и указал на него. В ходе экспертизы обнаружилось, что хижина полностью вычищена с хлоркой, а убранство словно переделали — вплоть до замены досок. Это тоже фантазия? — Я не знаю, в каком состоянии была хижина на момент проверки. Я не был там несколько дней. Если мистер Фалько утверждает, что я что-то зачищал, — пусть докажет. — И вот что любопытно, — О'Брайен отошëл к своему месту, заглядывая в свои листы, выискивая нужное. — Согласно документам, эта хижина числится за фондом «Шëпот Тихих Поступков». — мужчина оставил листы, возвращаясь на прежнее место к главному свидетелю. — Этот фонд был открыт вами в две тысячи третьем году и до сих пор активен, захватывает США и Канаду. Специализируется на помощи поисковым волонтëрским группам, в том числе с собаками, на сдаче лесных домиков под такие группы при необходимости — в остальное время они сдаются приезжим или туристам, а так же на поддержке природы и животных. За время своего существования с фондом был лишь один крупный скандал — когда он выступил за запрет на усыпление служебных собак с расстройствами поведения, угрожающими безопасности людей. Среди организаций в Орегоне, которым Фонд активно помогает в числе прочих, я выделю: несколько приютов для собак и подразделение К-9; зоны управления табунами при Бюро землеустройства — это защита всех 177 зон на территории 10 западных штатов; все некоммерческие организации по защите кигер-мустангов, включая две крупные в Орегоне и частные проекты вроде гостевого ранчо «Стинс-Маунтин» — это семейное ранчо при месте обитания мустангов. Я прав? — Да. Мне было почти двадцать два, и уже тогда я очень любил природу да животных, особенно диких и редких. А уж тех, которых испортили люди и собирались убить за это — тем более, — в этот момент Кейл не лукавит. Это замечает и судья, и присяжные, а вот Шон считает отчего-то иначе. Ему трудно определить, искреннен сейчас этот человек или же пытается просто использовать компромат себе на руку как будто добрая личность. То, что должно было указать на ЧРЕЗМЕРНУЮ доброту и факт того, что Кейл лошадьми заинтересован, как и их приручением, внезапно перевернулось в его сторону. — Фонд мой, хижина — собственность фонда. Мы готовили еë для сдачи новым арендаторам. Хижина в Сэнди долгое время почти не пользовалась спросом. Вы заострили внимание на последнем проекте, словно бы то, что там есть приручëные дикие лошади, заставит меня приручать людей? Объяснение, притянутое за уши. Фонд бы не стал финансировать проект, где страдают животные, не важно, какого они вида. Семью, держащую ранчо, я лично несколько лет знаю, и ещë до моей просьбы они прекратили мучать диких животных укрощением, сейчас там лишь уже ручные лошади и дети этих лошадей. Никто не страдает. О'Брайен решается на рискованный ход, сложив руки перед собой в замок. — Мистер Эрендрайх, у меня последний вопрос. Вы богатый человек. У вас есть ресурсы, связи, возможность нанимать экспертов и влиять на людей. Если бы вы захотели подставить человека — у вас бы получилось? Харт вскочила, с такой резвостью, что вздрогнули даже несколько присяжных. — Возражение! Это провокационный вопрос без фактической основы! Судья Холден строго посмотрела сначала на прокурора, потом на О'Брайена, нахмурившись. — Мистер О'Брайен, это уже граничит с оскорблением свидетеля. У вас есть конкретные доказательства того, что мистер Эрендрайх кого-либо подставлял? — Нет, ваша честь, — Майкл чуть поклонился, отступая. — Я снимаю вопрос. Харт вскинула руку, требуя внимания. Мириям сразу же осеклась, нехотя позволяя женщине сказать, что она хотела. Харт решила быть очень краткой, когда встала. — Мистер Эрендрайх, всего один дополнительный вопрос, — она взяла в руки два листа, проверяя, сходится ли на них информация. — Почему вы не назвали имя мисс Хопгуд полиции при первом допросе? — Потому что она просила меня не раскрывать наши отношения, — Кейл не юлил, что с прокурором, что с адвокатом он был примерно на одной волне холодного спокойствия. — Её отец — строгих правил. Я уважал её желание и обещал не говорить о наших отношениях публично. Когда ситуация стала угрожающей для моей жизни и свободы, я был вынужден нарушить это обещание. Я сожалею об этом, но у меня не было выбора. — Спасибо. У меня всё. Судья Холден уже собиралась отпустить свидетеля, когда заметила, что старшина присяжных — тот самый мужчина в очках — поднял руку. В ней было два сложенных листка. — Ваша честь, у присяжных есть вопросы к свидетелю. Пристав забрал листки и передал судье. Мириам развернула первый, пробежала глазами. Потом подозвала Харт и О'Брайена к себе. Несколько секунд они совещались вполголоса. О'Брайен кивнул. Харт, чуть помедлив, тоже. Судья повернулась к свидетелю. — Мистер Эрендрайх, присяжные спрашивают: как вы думаете, зачем подсудимому понадобилось взламывать камеру в вашей ванной? — Я не знаю, — Кейл взглянул на скамью присяжных, отвечая им. — Возможно, он искал компромат, чтобы шантажировать меня. Возможно, у него была личная неприязнь. Возможно, для личного пользования. Это вопрос к нему, а не ко мне. — Вы сказали, что были у Тёрнера, когда дом взорвался. Кто-то ещё может это подтвердить, кроме самого Тёрнера? — после похожей процедуры с согласием и прокурора, и адвоката защиты, Мириям прочитала и второй листок — Я отвëз Кэтлин в безопасное место и оставил машину, — сказал Эрендрайх, кивнув. — Пересел на заправке на попутку по пути к Тёрнеру, камеры с заправки это подтвердят. Машину и камеры на заправке уже отсматривали, в материалах дела это должно быть. — Свидетель может быть свободен, — рапортует Холден. — Присяжные, вы должны игнорировать последний вопрос защиты. Объявляется перерыв до девяти утра завтрашнего дня. Кейл покидает трибуну, держа лицо бесстрастно. Когда Кейл, проходя мимо, встречается с ним взглядом, Шон читает в этом взгляде всё, что нужно. Там нет злорадства, только холодное, спокойное удовлетворение, с которым можно было произнести только: «Твой адвокат старался, но недостаточно». Шон не отводит глаз. Он хочет, чтобы Кейл увидел: он ещё не сломлен. Ещё нет, Фалько опасался, но это опасение уже не было страхом, при котором впору было вжаться в угол и молчать. Четверг. 10 января 2019г. День защиты. Предпоследний день этого затянувшегося ада, что решал одну единственную судьбу. Важный день, полностью отданный стороне защиты — их свидетели, слово подсудимого. Шон настаивал вызвать отца и мать, девушку, но О'Брайен остановился на двух свидетелях, что в такой позиции были более выигрышным вариантом. Сестра Дерека — она указала бы на дружбу и невозможность убить лучшего друга, мать — сказала бы, какой еë сын. Остальные могли сказать лишнее, неосознанно. Женщины в этом плане были более аккуратны и располагали к себе свидетелей. Райли, со слов Майкла, он предлагал прийти, но сегодня в зале еë не было и она отказалась от явки. После уже привычной церимонии приветствия, когда пристав попросил всех встать перед приходом судьи, Шон словил дежавю. Всë как в предыдущие пару дней. Мириям попросила О'Брайена вызвать первого свидетеля защиты, и Майкл пригласил на трибуну сестру лучшего друга подсудимого. Шон прикрыл глаза, пытаясь дышать ровнее. С уставшим лицом Элис, молодая девушка, поднялась за трибуну свидетеля. Скромное чёрное платье. Она работает медсестрой в больнице Святого Винсента и не спала нормально с тех пор, как узнала о смерти брата и матери. Зал встречает её тишиной. Шон смотрит на неё и чувствует, как к горлу подступает ком — она похожа на Дерека. Те же тёмные глаза, та же манера держаться слегка сутулой, но стоять устойчиво. Пристав подносит Библию, как же они с ней уже осточертели. Не помогает Бог никому, не помогает, Шон на себе это проверил. — Клянётесь ли вы говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, и да поможет вам Бог? — Клянусь говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, и да поможет мне Бог. В этот раз начинает О'Брайен, вызывал девушку не прокурор. — Мисс Сэндовал, спасибо, что согласились прийти. Знаю, это тяжело. Прошу, расскажите присяжным о вашей семье. — Нас было десять, — начала Элис, смотря перед собой. — У меня три старших брата, одна сестра, Дерек был средним в семье, трое младших братьев, я и мама. Отец то появлялся, то исчезал, я не считаю его. В основном сидел, буду честна. Дерек с двенадцати лет работал — где только мог. Мойщик, промоутер, грузчик, позже был в автосервисе, на стройке, где угодно. Всё, что зарабатывал, нёс в дом. Один из немногих, кто действительно всë нëс домой. Он помог мне с платой за обучение, помогал маме с лекарствами, возил её к врачам, следил, чтобы младшие не вляпались в то же, во что вляпался отец. И даже когда у него не получалось, он носил им передачки и поддерживал связь. — Он заботился обо всех членах семьи? — Да. Даже об отце, насколько мне известно. Мой брат передавал ему в тюрьму еду, иногда тëплые вещи. Дек всë порывался съехать от родителей, но ему так и не удавалось закрыть счета по лекарству матери, мы не могли нанять сиделку, что уж говорить о переезде. Даже когда отец выходил из тюрьмы и снова исчезал, Дерек был рядом с мамой. Где-то пару месяцев назад я узнала, что одна из моих коллег работает сиделкой, и попросила еë об услуге. Она иногда ходила к нам, когда ни я, ни Дерек не могли быть дома, — Элис сглотнула. — Он не мог убить маму! Это невозможно. Он любил её больше всего на свете. — Что случилось с вашей матерью три года назад? — О'Брайен посмотрел ласково. Шон поднял глаза на Элис, навострившись. Девушка почти начала плакать, но заставила себя собраться. — Она заболела, — начала Сэндовал, сделав глубокий вдох и выдох. — Деменция. Незадолго до инсульта. Сначала просто забывала вещи, потом стала забывать и переживать, почему пропускает или не приходит на события, потом — лица. Сначала медленно, потом стало хуже. Она перестала узнавать подруг, Дерека, меня, остальных. Иногда пугалась нас, кричала, звала на помощь, думала, что в доме чужие. Это было тяжело. Для всех. Мы все пытались помочь, чем могли, но будто бы всë становилось только хуже. К тому же, за год до этого мы потеряли одного из младших братьев. — Вы знали Шона Фалько? Элис подняла глаза на Шона — короткий, почти незаметный кивок: — Знала. Он был у нас дома каждую неделю. Иногда чаще. Когда у него были проблемы с отчимом или приëмным братом, он ночевал у нас. Мы ставили ему раскладушку в комнате Дерека. Наши матери быстро подружились, мисс Донна прекрасная женщина. Дерек чуть ли не весь год гордился тем, что она пригласила его с Шоном как-то покататься на машинках в парк, и оплатила ему билет. — Как долго дружили ваш брат и Шон? — С детства. Лет с десяти, кажется. Дерек как-то привёл его домой со сломанной ногой — сказал, что какой-то пацан полез защищать кошку от трëх старших, и он решил, что такой пацан не должен пропасть. — она почти улыбается, но улыбка гаснет сразу. — Они были как братья. Ближе, чем мы с Дереком, наверное. — Вы видели их вместе? Как они общались? — Они спорили постоянно. Дерек его всё время поучал — ну, вы знаете, старший брат. «Не тупи, ты знаешь как надо», «Остановись, подумай». А Шон огрызался, но слушал. Он уважал Дерека. И Дерек его уважал. Говорил: «Этот мелкий далеко пойдёт, если я его не прибью раньше». — она замолкает, подносит руку к лицу, но сдерживается. — Простите. — Всё в порядке. Не торопитесь, — О'Брайен ждёт, пока она справится. — Мисс Сэндовал, обвинение утверждает, что Шон Фалько убил вашего брата и вашу мать в ходе ссоры сообщников. Исходя из того, что вы знали обоих — был ли у Шона мотив убивать вашего брата и мать? Элис покачала головой. — Никакого. Шон никогда не причинил бы Дереку вреда. Они иногда ссорились, да, но это были... братские ссоры. Из-за ерунды. Из-за того, кто водит в игре. Или из-за того, какая машина или банка круче. Позже из-за того, чья очередь мыть машину и так далее. Они мирились через пять минут. А маму Шон вообще не видел три года. Зачем ему было её убивать? Она даже не могла бы свидетельствовать против него в суде — она не помнила своего имени. Какой в этом смысл? — Шон часто был у вас в доме, какие отношения у него были с вашей матерью? — Мама его обожала. Называла «вторым сыном». Когда Шон болел, она варила ему куриный суп и заставляла Дерека относить. Она говорила: «Этот мальчик хороший, просто жизнь у него не очень», — голос срывается, но она продолжает. — Шон не мог её убить. Она была для него... она была как член семьи. Он не мог. — Вы знали, что Дерек попросил Шона Фалько больше не приходить к вам домой? Как раз три года назад. — Да. Он сказал нам. Он переживал, что мама испугается Шона — она уже почти не помнила его, а когда приходил кто-то, кого она не узнавала, у неё начиналась паника. Шон понял. Он не обиделся, держал связь с Дереком, спрашивал, не нужно ли чего, но в дом не заходил. — Когда вы в последний раз видели Шона Фалько до этих событий? — Пару лет назад, наверное. Мы столкнулись на улице. Он спросил, как мама, как моя учëба. Я сказала, что почти окончила магистратуру и официально выхожу на работу медсестрой, а мать — без изменений. Он попросил передать Дереку, что на связи и попросил прощения, что нагрубил ему. И всё. — Спасибо, мисс Сэндовал. Харт встаёт, подходит к трибуне, её голос ровный, но не жесткий — она понимает, что давить слишком сильно на скорбящую сестру нельзя. — Мисс Сэндовал, вы сказали, что Дерек заботился о всей семье. Это правда, что он также имел судимости за кражи? — Да. Он сидел один раз. За попытку кражи. Он был молодой и глупый, — напряглась Элис. — Вы знали, что он продолжал грабить дома? Что он и Шон Фалько промышляли этим вместе? — Я знала, что у него были... проблемы. Но я не знала деталей. Он не рассказывал мне, защищал меня от этого. — Значит, вы не знали всего о жизни вашего брата? Элис взяла небольшую паузу, собираясь с духом: — Никто не знает всего о жизни другого человека. Но я знала его сердце. И у него не было сердца убийцы, как и у Шона. — Мисс Сэндовал, вы сказали, что окончили учëбу и официально работаете медсестрой. Сколько смен в неделю вы брали? — Когда училась и параллельно работала неофициально, на практиках — в основном шестичасовые. Сейчас у меня обычно четыре смены в неделю. — Это уже двенадцатичасовые смены, верно? — Да. — В ночь убийства вы были на смене и не видели, что произошло? — Да, у меня была ночная смена, — тихо ответила Элис. — То есть большую часть времени вас не бывает дома. Вы не видели, с кем общается ваш брат в последнее время, чем он занимается по вечерам, какие у него дела. — Я знала своего брата. — Вы знали того Дерека, каким он был до смерти своего брата и болезни матери. Но последние три года — самые тяжёлые, самые стрессовые — вы, по сути, наблюдали его урывками. Вы не можете сказать присяжным, что знали всё о его жизни в эти три года. Верно? — Я знала его достаточно, чтобы понимать: он не убийца. И его друг тоже. — Вы сказали, что Шон Фалько не заходил в ваш дом три года. Но он спрашивал о вашей матери. Он знал о её состоянии. Он знал, что она уязвима. И он знал, где она живёт. Вы не знаете, что произошло в ту ночь, потому что вас там не было. И вы не знаете, что было в голове у Шона Фалько. Согласны? — Да. — Спасибо, мисс Сэндовал. У меня больше нет вопросов. Элис покидает трибуну. Проходя мимо стола защиты, она на секунду встречается взглядом с Шоном. Он хочет что-то сказать, но не может, поэтому просто кивает и уходит. Шон смотрит ей вслед и чувствует, как что-то тяжёлое ворочается в груди. Небольшой перерыв, затем на трибуну О'Брайен вызывает второго свидетеля. Донна Фалько поднимается с заднего ряда галереи. Ей около пятидесяти, она выглядит уставшей, но держится прямо. Она не смотрит на Кейла — только на сына. Шон впервые за несколько дней улыбается — слабо, одними уголками губ, чтобы подбодрить её. Пристав подносит Библию. Донна приносит клятву. — Миссис Фалько, расскажите о своём сыне, — начинает О'Брайен. — Шон... он не идеальный ребёнок, делал глупости, как все дети, пожалуй. Но у него доброе сердце. Когда его младший брат Роуэн попал в плохую компанию, Шон сам пошёл и поговорил с теми ребятами. Не драться — просто поговорить. Чтобы они оставили брата в покое. Он всегда ввязывался в чужие проблемы, даже когда его не просили. И тот случай с кошкой в детстве, он сломал ногу, но кошка осталась целой. — Вы знали, что он грабил дома? — Нет. Я... я догадывалась, что что-то не так. Он скрывал. Но я никогда не думала... я не верила, что он может причинить кому-то вред. Он не такой. Он не убийца, — голос Донны дрогнул. — Спасибо, миссис Фалько. У меня больше нет вопросов. Харт встаёт, жёстко, но без грубости. — Миссис Фалько, ваш сын когда-нибудь говорил вам о Дереке Сэндовале? О том, чем они занимаются вместе? — Они были лучшими друзьями, — кивнула женщина. — Дерек частенько бывал у нас раньше. Я знала его мать и могу сказать, что относилась к еë сыну как к своему, это работало в обе стороны. — Вы знали, что Дерек Сэндовал был замешан в кражах? — Я... — Донна слегка замялась. — Слышала что-то о кратком аресте, но не верила. — А теперь, когда полиция нашла в его доме волосы пропавших женщин, вы по-прежнему не верите? — Я не знаю, что там нашли, — нахмурилась Донна. — Но мои дети не убийцы. Мать бы почувствовала, будь оно не так. — У меня больше нет вопросов. Донна покидает трибуну, свидетелям не позволяют задавать ей какие-либо вопросы. Проходя мимо Шона, она на секунду кладёт руку на перегородку — они не могут коснуться друг друга, но жест заметен. Присяжные видят это, некоторые отводят глаза. И вот он, момент истины. После обеда и полудня настаëт очередь Шона давать показания. Парень проходит к трибуне как в замедленной съëмке. Приносит присягу. Садится. Его голос звучит хрипло — он мало говорил эти дни, только слушал, как его жизнь разбирают на части. О'Брайен скоро появляется напротив. Он смотрит с вопросом, и Шон отвечает с почти ленивым «готов». — Шон, я задам тебе прямой вопрос, и ты ответишь честно. Ты грабил дома? — Да. — Ты проник в дом мистера Эрендрайха с целью ограбления? — Да. — Почему ты это делал? Шон посмотрел на свои руки. — Деньги. У меня была работа парковщиком, но прибыльной еë не назвать, и у Дерека были проблемы. Мы думали, что это... справедливо. Богатые дома — они наворовали больше нашего. Это звучит глупо сейчас, но тогда имело смысл. — Ты убил Дерека? Шон поднял глаза. — Нет. Клянусь. Я любил его как брата. Я звонил ему предупредить, что Кейл опасен. Когда он замолчал и я услышал выстрел по ту сторону трубки, я вызвал скорую. И приехал после неë, когда он уже был мёртв, — Шон вздохнул, объясняя это по десятому разу уже, теперь только официально. — Я не убивал его и понятия не имею, откуда появилась запись звонка. — Ты подорвал дом Кейла? — Нет. Я был внутри, когда начался пожар, еле выбрался. Я не знаю, как сделать бомбу, мне даже негде еë делать. Я в школе химию прогуливал. По залу пробегает тихий смешок — впервые за несколько дней. — Расскажи о девушке, — продолжает адвокат. — О Кэтлин. — Она была в кабинете. Прикована словно животное. Она была в ужасе. Я видел её глаза — это был не БДСМ, не игра. Это был страх. Она пыталась что-то сказать, но у неё был кляп. Когда я снял его, она попросила помощи. Я пытался помочь, но не успел — Кейл требовал машину. Мне пришлось бежать. Но я пообещал ей вернуться за ней. — Почему ты не пошёл в полицию? — Я звонил. Анонимно. Они приехали и уехали. Никто не проверил дом как следует. Я понял, что анонимные звонки бесполезны, и попросил у друга помощи. На следующее утро пошёл к шерифу лично, но к тому времени Кейл всё убрал. Кабинет был убран, ничего жуткого из того, что я видел, девушки тоже. — А хижина? Та, где ты видел клетку? — Я был там, — тяжело вздыхает Шон. — Видел клетку. Но когда Кейл ударил меня лопатой... после этого у меня было лëгкое сотрясение. Я не мог вспомнить адрес. Я пытался. И когда наконец вспомнил, там уже ничего не было. Он всё вывез. — У меня больше нет вопросов. Поднимается Харт. Шон сразу же отводит взгляд, эту женщину он уже просто ненавидит. — Мистер Фалько, вы утверждаете, что увидели в кабинете мистера Эрендрайха девушку в цепях и решили, что её удерживают силой. Вы сделали фотографию. На фотографии — Кэтлин Хопгуд. Она была здесь, в этом зале, и под присягой заявила: «Всё было по-моему согласию». Вы слышали её показания. — Да. — И вы по-прежнему утверждаете, что она была в опасности? — Я видел её глаза. Я слышал её голос. Она была в ужасе. — Шон мельком пробегает взглядом по залу, чтобы посмотреть на реакцию. — Я могу лишь предположить, почему она говорит другое сейчас. — То есть вы считаете, что Кэтлин Хопгуд лжёт под присягой? — Я считаю, что она запугана, — поправил Шон. — Это не одно и то же. — Удобно. И насчёт хижины — вы не помнили адрес. Насчёт поджога — вы были внутри, но «ничего не делали». Насчёт убийства Дерека — вы звонили ему, но «не убивали». У вас на всё есть объяснение, кроме одного: улик. Где улики, мистер Фалько? Шон молчит несколько секунд, мысленно разделывая на кусочки одного человека в этом зале. Кейл смотрит. Внимательно, будто перед ним диковинная вещь, его взгляд почти осязаем. — Их уничтожили и подделали. Я не знаю как. Но я знаю, что я видел. И я знаю, что я не убивал Дерека и уж тем более не собирал фотографии девушек и не разрабатывал план подставы, — Шон начал тихо, потом повысил голос, указав на себя. — Посмотрите на меня. Я химию прогуливал, вы думаете это мне не мешало прогуливать и информатику? Я даже сайт школьного дневника взломать не смогу, а вы мне про частные камеры. По залу снова пролетел тихий смешок, разряжая атмосферу. — Мистер Фалько, вы гражданин Соединённых Штатов? — Харт не улыбнулась. — Нет. Я приехал сюда в детстве. У меня грин-карта. — То есть вы находитесь в этой стране с разрешения правительства, которое вы нарушали на протяжении нескольких лет — кражами, проникновениями, а теперь и обвинениями в убийстве. Правильно я понимаю, что ваше право находиться здесь зависит от вашего законопослушного поведения? — Я не убивал. Я... — Я спросила не об этом, — пресекла прокурор. — Правильно ли я понимаю, что ваше право находиться здесь зависит от вашего законопослушного поведения? — Да. — Перейдём к другому виду фотографий. На вашем ноутбуке найдены снимки со взломанной камеры в ванной комнате мистера Эрендрайха. Обнажённые снимки. Месяцы слежки. Зачем вам это было нужно, мистер Фалько? — Я этого не делал. Я говорил, что прогуливал информатику или опаздывал на неë. Соседскую собаку с кошкой кормил с карманных денег в это время, — Шон покачал головой. — Мне до хакера как до луны. К тому же, у меня есть девушка. — Но файлы на вашем ноутбуке. Если не вы, то кто? — Тот же, кто подбросил всё остальное. Эрендрайх. Или тот, кого он нанял. — Удобно. Все улики против вас — подброшены. Все свидетели против вас — запуганы или куплены. Вы — единственный, кто говорит правду. А весь мир — заговор. — Вы искажаете мои слова, — с нажимом Шон решил защитить себя. Теперь мог не просто молча да осуждающе смотреть. — Я не говорил, что весь мир — заговор. Я сказал, что один человек подставил меня. — У меня всё, ваша честь. Судья Холден уже собиралась отпустить подсудимого, когда заметила, что старшина присяжных поднял руку. В ней был сложенный листок. — Ваша честь, у присяжных есть вопросы к свидетелю. Пристав забрал листок и передал судье. Мириам развернула его, пробежала глазами. Подозвала Харт и О'Брайена. Несколько секунд они совещались вполголоса, похожая процедура, как в случае с Кейлом. Судья повернулась к Шону. — Мистер Фалько, присяжные спрашивают: если вы не убивали лучшего друга и его мать, кто, по-вашему, это сделал? Шон выдохнул. Этот вопрос он ждал с первого дня. Он посмотрел на присяжных — прямо, не отводя глаз. — Тот же человек, который подставил меня и сейчас разыгрывает спектакль. Кейл Эрендрайх. В зале пробежал шорох. Кейл не шевельнулся. Его лицо осталось бесстрастным — только пальцы на мгновение сжались в замок чуть крепче. «Убить его было бы проще,» — думал Кейл, глядя, как Шон отвечает на первый вопрос присяжных, и на его скулах играют желваки. «Проще и безопаснее. Несчастный случай, нападение другого заключённого. Самоубийство в камере — никто не удивится, учитывая приговор.» Он прокрутил в голове вариант, смаковал и взвесил каждый. Отработанные, чистые, без риска. Шон мёртв — дело закрыто. Никто не будет копать, никто не свяжет смерть осуждённого преступника с респектабельным бизнесменом. Просто ещё одна печальная статистика пенитенциарной системы. Но... Шон повернул голову. Их взгляды встретились. На секунду, никто, кроме них двоих, этого не заметил. Секунда, растянувшаяся в долгую паузу. В глазах Шона не было мольбы, не было робкого страха, были опасение и ярость — холодная, собранная, терпеливая. Ярость человека, который проиграл битву, но ещё не проиграл войну. Кейл видел такую ярость только однажды — в зеркале, много лет назад. «Он похож на меня.» — эта мысль пришла в голову Эрендрайха неожиданно и задержалась дольше, чем следовало. Шон не был похож на него внешне, не был похож по происхождению, по достатку, по образованию. Но там, глубоко, на уровне того, что Кейл называл «материалом», — было сходство. Упрямство, нежелание сдаваться, способность держать удар, падать и подниматься снова. Кейл отвёл взгляд первым только потому, что так было нужно для роли. Смиренный потерпевший, уставший от внимания прессы. Он опустил глаза на свои руки, сложенные на столе, и продолжил думать. Пожизненное — это бессмысленная вещь для такого материала, даже убийственная — это выброс в мусорку только что добытого бриллианта, который можно обработать в прекрасное украшение. Он слишком интересен, чтобы гнить в камере. «Он не оценит моего великодушия, если я просто позволю ему жить. Но если я заставлю его понять... » — мужчина немного прикрыл глаза, вздыхая. Он представил себе процесс. Не быстрый, нет. Быстрые результаты он получал от женщин — и они были неудовлетворительными, как фастфуд, которым наедаешься, но не насыщаешься. С Шоном придётся работать дольше. Месяцы, может быть, годы. Сопротивление, наказание, снова сопротивление — и так по кругу, пока круг не замкнётся в точку. Кейл никогда прежде не пробовал на парнях. С ними больше возни, они сильнее физически, их сложнее запугать, они не ведутся на те же трюки, что девушки. Но вот этот конкретный... Старшина передал второй листок. Судья прочла, снова сверилась с адвокатом и прокурором, которые почти синхронно переглянулись, и задала следующий вопрос: — Вы обратились в ФБР и полицию, но не оставили это им. Почему вы самостоятельно продолжали возвращаться в дом Эрендрайха? Карие глаза снова сфокусировались на Шоне. Решение пришло не как вспышка, а как холодная, просчитанная констатация. Кейл всегда принимал решения так: собирал данные, анализировал, выбирал оптимальный вариант. «Убить» было безопаснее, но «оставить» было интереснее, а Кейл доверял своему интересу больше, чем своему страху. — Я обратился, вы правы, — после небольшого молчания ответил наконец Фалько. — И в полицию, и в ФБР. Полиция приехала на анонимный звонок, поговорила с ним на пороге и уехала. Я пошёл к шерифу лично. Я рассказал агенту ФБР всё, что знал. Мне никто не поверил. А когда я понял, что время уходит, я просто... не мог сидеть и ждать. Я думал, если я найду доказательства, то мне придётся поверить. Но вместо этого я получил сотрясение и обвинение в том, чего не делал. Эрендрайх чуть наклонил голову к плечу, задумываясь глубже. Оставались детали, которые идеально ложились на то, что у него уже было. Он не продумывал под необычную жертву отдельный план, нет, для этого много чести. Он встраивал жертву в свои дела так, будто она всегда была элементом этих дел. Бежать? Очень подозрительно и муторно, не стоит так разбрасываться деньгами, надо быть умнее. Несколько дел в Орегоне, хижина в Сэнди, пару домов на продажу, всë это в целом реалистично разрешить за неделю. Трансфер тоже в кармане, нужно продать дом в Ванкувере Канады, всë было в планах задолго до этого всего. Кейл успеет поправить мелочи, на которые указали новые владельцы при просмотре: убрать старые вещи, починить скамью во дворе и пару ступеней на лестнице. Он обещал им, по документам всë было в порядке, дополнительное утверждение не требовалось, только отдать ключи и пожелать удачи с парой подписей в бумагах. Если сегодня утвердят время встречи в Ванкувере ещë и по крупной сделке, которая была перенесена по просьбе Кейла поближе к продаже дома, то прекрасно. Банк, в который Кейл просил перевести деньги Митчелла, как раз там — если нужно будет вложиться, он готов. А там или рвануть в Европу, или остаться в Канаде. В месте, где Кейл получил немного тепла, впервые осознав, как может звучать молчаливая теплота рядом с кем-то, и которое он покинул рано, уехав в Орегон из-за фонда и бизнеса. Он ещё не решил. Придётся задействовать связи, которые он берёг для экстренного исчезновения в тень. Придётся потратить ресурсы. Придётся рискнуть, подключить людей. Впервые за долгое время по-настоящему рискнуть, потому что похищение осуждённого преступника во время этапирования, попытки перевести груз в багажнике через границу — это не рядовое заметание следов. Если что-то пойдёт не так, последствия будут серьёзнее, чем всё, с чем он сталкивался раньше. Но если получится... Он не закончил мысль. Он редко заканчивал мысли о будущем — будущее было вариативным. — Я не герой. Я просто пытался исправить то, что натворил, — уже тише добавил тем временем Шон, то ли оправдываясь за свои слова, то ли пытаясь добавить им веса. Присяжные переглянулись. Старшина сделал пометку в своём блокноте. Судья подождала ещё несколько секунд, но других вопросов не поступило. — Свидетель может быть свободен. Объявляется перерыв до завтра. Завтра в девять утра суд заслушает заключительные прения сторон и вынесет вердикт. Шон покинул трибуну и вернулся за стол защиты. О'Брайен молча кивнул ему — коротко, одобрительно. «Ты справился». Шон не был в этом так уверен, но слегка кивнул в ответ. Кейл встал, поправил пиджак, перехватил взгляд Шона — короткий, но достаточно долгий, чтобы передать всё, что нужно. Шон, конечно, ничего не понял. Он всё ещё думал, что самое страшное уже случилось. Как же он ошибался... Кейл написал одно единственное сообщение в пустой чат с указанием: «Перезвони». Чуть позднее, ужиная в снятом номере отеля, Эрендрайх будет смотреть на поддельное водительское удостоверение. Поддельная личность, с которой он бы уже бежал, если бы был уверен в провале. Мужчина довольно долго смотрел на неë и думал, но в конце концов достал из ящика ножницы и разрезал тонкую бумагу документа на несколько мелких частей. Потом сжал их в кулаке и зажëг свечку, кинув туда маленькие части важной бумаги, окончательно уничтожая в огне. Он открыл окно и поставил свечу туда, чтобы не сработали датчики пожарной безопасности. Если они вообще тут работали, а не просто для вида висели, тот ещë отельчик. На телефон-пустышку позвонили. Неопознанный номер через соединение интернета отеля. Кейл взял трубку, догадываясь, кто звонил. И услышал два стука, кивая сам себе. Тот, кто нужен, кто уже работал идеально чисто. Он никогда не говорил первым, потому что оба знали, что им не нужна лишняя морока и всегда есть сообщения по сквозному шифрованию. Кейл слегка улыбнулся. — Заказ документов на крупного пса из приюта. Оформишь? Два стука — это согласие. — Его данные у тебя уже есть, внешний вид тот же. Боевой пëс, раньше звали Шоном, но хозяева погибли, в приюте стали звать по разному. Зарегистрируй новую кличку, что-нибудь созвучное, чтобы привык быстрее. Мой подопечный имеет проблемы с челюстью и с психической уравновешенностью после боевых задач, остальное в базе. Не оставляй ему ирландское происхождение, американец или канадец ... Жить планирую с ним в Канаде, рекомендовали просторы и тишину, — Кейл ненадолго отнял телефон от уха и вбил на экран цифры адреса, затем номер штата после принятия, и города в штате. — Хочу прописать туда. Буду в Ванкувере Канады где-то числах в тридцатых, дел на два дня, пса заберу по дороге, свяжусь с компаниями, которые могли бы перехватить, дам знать. Жду цифровую копию документов и оригинал при личной встрече. Точную дату скину завтра. Опять два стука пальцами по столу и клацанье по клавишам. Кейл не услышал просьбы повторить, связь разорвалась. Значит понял. Будет работать, ему за глаза хватит аж недели. Бизнесмен понял урок, который ему преподали в детстве и закрепили сейчас. Он слишком поверил в себя, поверил в управляемость общительного пса — это едва ли не стоило ему всего. Излишняя самоуверенность губит, шатает доверие, больше подобного допускать нельзя. Пятница, 11 января 2019 Настало утро, пришла пора слушать оставшихся. Шон уставился в стол, потому как смотреть на присяжных или судью больше не хотел. Судья Холден объявляет, что перед прениями суд заслушает заявления родителей трёх девушек, чьи волосы и личные вещи были найдены в доме Дерека Сэндовала. Это не формальный допрос — у них нет адвокатов, они не под присягой, это просто их право высказаться перед присяжными о влиянии преступления на их жизнь. Судья знает, что это влияет на эмоции, но таков закон, им нельзя отказать, как в случае с присяжными Первая мать — миссис Колдуэлл, мать Эмили. Худая женщина в возрасте, седая, с покрасневшими глазами. Она встаёт с места и просто стоит несколько секунд, собираясь с силами. — Мою дочь звали Эмили. Она пропала два года назад. Мы искали её, расклеивали листовки, молились. Мы думали, она просто сбежала — она была трудным подростком. А теперь нам говорят, что её волосы нашли в доме друга этого... человека. Я хочу знать: где её тело? Что вы с ней сделали? Почему вы не можете просто сказать нам правду? — она указывает на Шона, но смотрит не на него, а на присяжных. — Мы хотя бы похоронить её сможем. Пожалуйста. Она замолкает, позволяя залу погрузиться в тишину. Шон не смотрит на неё, но чувствует, как к горлу подступает ком. Он не убивал её дочь. Только сказать это сейчас — значит оправдываться перед матерью, которая потеряла ребёнка, поэтому он молчит. Она садится, еë муж обнимает её за плечи. Вторая мать — миссис Лопес, мать Ханны. Она моложе, одета строго, держится лучше, но видно, чего ей это стоит. — Моя дочь была медсестрой. Она работала в больнице Святого Винсента, спасала людей. Она не была трудным подростком, часто задерживалась до самой ночи. Она не употребляла наркотики. Она просто... исчезла. Три года. Три года я не знаю, где она. Теперь мне говорят — её волосы. Волосы! — она покачала головой. — Я не знаю, кто это сделал. Может, этот мальчик, — она указывает на Шона, — может, тот, мёртвый. Может, кто-то ещё. Но я прошу вас: если кто-то в этом зале знает правду... пожалуйста. Я устала ждать. Она садится, не плача, но её руки дрожат, когда она сжимает сумочку на коленях. Отец третьей девушки — мистер Харрис, высокий, седой дедушка, с обветренным лицом. Он не садится на трибуну, а просто встаёт со своего места в зале, и судья разрешает такой формат. — Я не буду тратить слова на того, кто сидит на скамье подсудимых. Я не знаю, виновен он или нет. Но я знаю, что кто-то виновен. Кто-то убил мою дочь Сару и спрятал её тело. — он посмотрел на Кейла, не на Шона. — И если этот кто-то сидит в этом зале и думает, что он умнее всех... я скажу только одно: справедливость есть. Не здесь — так там, — он показывает пальцем вверх. — Спасибо, ваша честь. Он садится. Кейл не поворачивается, но и не прячет глаз от судьи или присяжных. Его лицо непроницаемо. По просьбе присяжных Мириам Холден объявляет небольшой перерыв. После полудня всë продолжается, к этому моменту Шон уже не просто хочет, ему необходим уже финал всего этого. Харт встаёт. Она говорит ровно, без пафоса — подводит итог: — Леди и джентльмены. Вы слышали родителей. Вы видели фотографии сгоревшего дома. Вы видели файлы с ноутбука. А ещё вы видели десятки фотографий, которые подсудимый сделал, взломав камеру в ванной комнате мистера Эрендрайха. Месяцы слежки. Обнажённые снимки человека, снятые без его ведома и согласия. Это не импульсивный поступок, это планомерное вторжение в чужую жизнь. Домогательство в его самой расчётливой форме. Вы слышали Кэтлин Хопгуд — девушку, которую подсудимый якобы спасал и которая сама сказала: «Я была там добровольно». Вы слышали шерифа, который обыскал дом и не нашёл там ничего. Вы слышали мистера Эрендрайха, который признал свои ошибки, но чётко и последовательно описал события. У защиты остаётся история о маньяке без единого доказательства. Хижина, адрес которой подсудимый «забыл», потом вспомнил, когда уже там якобы всë было убрано. Девушка, которая сама отрицает принудительного насилия. Это не разумное сомнение, леди и джентльмены. Это фантазия, придуманная преступником, чтобы уйти от ответственности. Шон Фалько — не герой, как он и сказал. Он грабитель и вор. Он проник в чужой дом со знанием плана, уничтожил улики против себя и своего покойного сообщника, угнал чужую машину, и когда его поймали — придумал чудовищную ложь. Я прошу вас признать его виновным по всем пунктам, учитывая наличие видеозаписей. Спасибо. О'Брайен встаёт с кристальным спокойствием: — Леди и джентльмены. Моя коллега завуалированно сказала: «У защиты нет доказательств своей версии». Она права. У нас нет весомых доказательств. Но знаете, у кого есть все доказательства? У человека, у которого есть ресурсы их создать. Подумайте: мой подзащитный — парковщик. У него нет денег на хакеров, способных взломать ноутбук так, чтобы эксперт ФБР не нашёл следов, что уж говорить о какой-то камере в чужой ванной. Что касается фотографий — мой подзащитный отрицает, что делал их. Тот же, кто подбросил переписку и планы дома, мог подбросить и фотографии. Если вы сомневаетесь в одном — сомневайтесь и в другом. У него нет возможности подкинуть ДНК трёх пропавших женщин в дом друга. У него нет связей, чтобы вывезти целую хижину за сутки, а у Кейла Эрендрайха — есть. Я не прошу вас оправдать Шона Фалько. Он виновен в краже, и он признал это. Но я прошу вас задуматься: если человек солгал полиции трижды, почему он не мог солгать и в четвёртый раз? Если у него есть ресурсы, чтобы подделать улики, почему мы должны верить, что он этого не сделал? Шон Фалько — не убийца. Он дурак, который полез не в тот дом. Не наказывайте его за преступления, которые он не совершал. Спасибо. Кейл поднимается. Судья даёт ему слово как потерпевшему, представляющему свои интересы. Он говорит спокойно, без эмоций, но каждое слово ложится точно. — Ваша честь, леди и джентльмены присяжные. Я не буду утомлять вас долгой речью. Я бизнесмен, привык оперировать фактами. Факты таковы: в мой дом проникли, мою машину угнали, мой дом взорвали, мою репутацию попытались подорвать. Человек, который это сделал, сидит перед вами. Он утверждает, что я — чудовище. Но он не предоставил ни одного доказательства, которое было бы подкреплено чем-то, кроме слов других людей. Я неоднократно солгал полиции. Да. Я признал это. Но я солгал не для того, чтобы скрыть преступление, а для того, чтобы дать молодому парню шанс остановиться. Он не остановился. И теперь, когда его поймали, он обвиняет меня в том, чего я не совершал. Я не прошу о мести. Я прошу о справедливости. Спасибо. Судья кивает и поворачивается к присяжным, сканируя их поверх очков. — Старшина присяжных, подтверждаете ли вы, что присяжные готовы приступить к совещанию и будут руководствоваться данной ими присягой? — Да, ваша честь. Присяжные удаляются в совещательную комнату около трëх дня. Зал пустеет. Шона уводят обратно в камеру, Кейл остаётся в коридоре. Донна видит, что он разговаривает с кем-то по телефону — спокойно, как будто не ждёт вердикта и ему всë равно на судьбу мальчика, которому, якобы, давал шанс. Присяжные совещаются довольно долго. Им предлагают прерваться и продолжить утром, но старшина сообщает, что они почти готовы. Где-то в полвосьмого вечера зал снова заполняется. Старшина присяжных встаёт, держа в руках лист. — По обвинению в незаконном проникновении в жилище: виновен. Шон закрывает глаза, превращаясь в слух. — По обвинению в краже со взломом: виновен. По обвинению в угоне автомобиля: виновен. По обвинению в подрыве дома: виновен. По обвинению в покушении на убийство: виновен. По обвинению в клевете и ложном доносе: виновен. По обвинению в убийстве Дерека Сэндовала и его матери: виновен. По обвинению в соучастии в похищении и убийстве трёх женщин: присяжные не смогли прийти к единогласному решению. Судья Холден поднимает голову. — Ввиду невозможности вынесения вердикта по данному пункту, обвинения в соучастии в убийствах снимаются без права повторного предъявления. Шон выдыхает. Ни разу не победа — просто отсутствие ещё одного поражения. Хоть одна правда восторжествовала в стенах этого суда. — По обвинению в тяжëлом вторжении в частную жизнь: виновен, — завершает старшина. В зале — смешанные эмоции. Родители погибших девушек подавлены: они ждали ответа и не получили его. Мать Шона всхлипывает в заднем ряду. Отчим сидит с каменным лицом, сжимая её руку. — Суд благодарит присяжных за службу, — судья Холден снимает очки. — Слушание по назначению наказания состоится двадцать восьмого января. Подсудимый остаётся под стражей. Заседание объявляется закрытым. Стук молотка. Шона уводят. В дверях он оборачивается и встречается взглядом с Кейлом, чтобы увидеть холодное, спокойное удовлетворение человека, который только что завершил сделку. В коридоре Кейл проходит мимо О'Брайена. И притормаживает, чтобы вместе спуститься из здания суда. — Хорошая работа, Майкл, — Эрендрайх позволяет себе краткое касания плеча, чтобы не испугать чужого адвоката. — Правда. Вы сделали всё, что могли, на секунду я даже усомнился, что вы провалите это дело. — Ответьте честно, мистер Эрендрайх, — очки Майкл снял ещë в суде, поэтому сейчас выглядел слегка моложе, чем в них. — Сколько слов лжи вы произнести в суде? — Вам необязательно это знать, как и мне необязательно знать количество ваших дел и клиентов, — вернул прошлую монету в свою сторону Кейл. — Доброй ночи.