Ты забудешь мою любовь

Гермиона

Я стою в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрю, как Малфой застёгивает манжеты — та же чёрная рубашка, что вчера, те же брюки. Он застёгивает пуговицы быстро, даже дёрганно, не глядя на меня, и я невольно отмечаю, что сегодня его лицо кажется мне более привычным. Острые скулы, вечно взъерошенные волосы, манера кривить рот, когда он чем-то недоволен — то есть почти всегда — теперь ощущаются как что-то, что было рядом со мной всегда, но я этого не помню… — Ну и чего мы ждём? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Я размышляю… — О, Мерлин, только не это, когда ты думаешь, у меня начинает болеть голова. Я не реагирую, что-то смутно подсказывает, что на его колкости лучше отвечать молчанием — это бесит его сильнее, чем любые аргументы. — Нам нужно систематизировать то, что мы знаем, — говорю я. — Чтобы ничего не упустить… Он вздыхает — громко, театрально, всем своим видом показывая, как ему надоели мои «лекции», но не спорит — и за это спасибо. — Факт первый, — я загибаю палец. — Мы находимся в Малфой-мэноре, но не можем выйти. Все внешние двери заперты, окна зачарованы, не бьются и не открываются. — Это мы уже вчера выяснили, — он складывает руки на груди, поджав губы, всем своим видом показывая, как его бесит этот разговор. — Факт второй. Часть комнат заперта: кабинет твоего отца, подвал и несколько гостевых спален в западном крыле. — Очевидно… — Факт третий. Еда появляется сама, и мы не знаем, кто её готовит. Домовиков нет. — Угу. — Факт четвёртый, — я делаю паузу. — Ночью, когда мы засыпаем, кто-то раздевает нас и переносит в твою спальню. Никто из нас не знает, как мы там оказываемся. Он молчит, желваки ходят под кожей. — Факт пятый, — продолжаю я. — У нас нет палочек, простая магия не работает, по крайней мере у тебя. — У тебя тоже, я полагаю. — Я не пробовала. — Так попробуй, а то делаешь из меня какого-то сквиба! Вокруг ничего нет, на чём можно протестировать магию, и я топчусь на месте, растерянно озираясь. Малфой какое-то время смотрит на меня, а затем шарит в своих карманах, доставая оттуда свечу. — Странно, я положил её в карман вчера, и она не исчезла… Я тут же проверяю свои и нахожу коробок спичек. Тот, кто складывал наши вещи не мог не заметить этих предметов в карманах, значит он оставил нам их намеренно, как бы разрешая этим пользоваться? Палочки у нас забрали, чтоб мы не смогли расколдовать двери, а свечу со спичками посчитали не опасными, что ж, хоть что-то… Я поднимаю руку и смотрю на свечу, которую Малфой всё ещё держит в руке. Просто зажечь фитиль… Я знаю, что когда-то умела это — это так же легко, как завязывать шнурки. Я сосредотачиваюсь, фитиль не дымится, пробую ещё раз, чувствуя, как внутри что-то напрягается — мышца, которой я не могу дать названия, орган, которого будто нет. Пусто. — Ничего, — говорю я, опуская руку. Он кивает — без ехидства и это почти хуже, чем если бы он съязвил, потому что это значит, что он тоже надеялся… — Ладно, — говорит он. — Давай проверим твою теорию, обойдём дом ещё раз. Посмотрим, что изменилось. Но ничего не изменилось… Мы проходим по тому же маршруту, что и вчера: коридор второго этажа, кабинет Люциуса — заперт. Библиотека — открыта, некоторые книги всё так же пусты. Гостиная — камин холодный, портреты не шевелятся. Гостевые спальни в западном крыле — заперты. Парадная дверь — не поддаётся. Чёрный ход — глухо. Окна первого этажа — зачарованы. Я запоминаю каждую запертую дверь, мысленно нанося на карту дома. Если бы у меня были чернила и пергамент, я бы зарисовала план, но у меня нет ни того, ни другого — надо бы не забыть поискать, может где-то найдутся такие простые вещи, чтобы банально делать пометки. Мы спускаемся в восточное крыло: та же пыль, те же гардины, тот же запах старого дерева. Свеча в руке Малфоя дрожит, тени на стенах пляшут. Мы доходим до лестницы в подвал. Дверь заперта — как и вчера. — Ну вот, — говорит он, дёргая ручку. — Никаких сюрпризов. — Подожди. Я наклоняюсь и провожу пальцами по петлям. Металл холодный, чуть влажный. Я пытаюсь нащупать хоть что-то — царапину, скол, след магии. Ничего, просто старая дверь, которая не открывается. — Если бы мы могли попасть туда, — говорю я, выпрямляясь, — мы бы нашли ответы. Я уверена. — Или там ничего нет и мы просто зря теряем время, — он пожимает плечами. — Пошли дальше. Мы возвращаемся в холл, и тут он замирает. Я вижу, как он смотрит на что-то у окна гостиной — стул, тот самый, который вчера он разнёс в щепки, колотя по стеклу. Я смотрела на это со смесью ужаса и любопытства — он орал, швырял стул снова и снова, пока дерево не треснуло, а ножки не разлетелись по полу. Мы оставили груду обломков тогда. Но стул стоит у окна — целый, невредимый, будто только что из мастерской. Малфой подходит к нему медленно, как к раненому зверю, трогает спинку, проводит пальцами по сиденью. — Какого… — говорит он. Голос звучит глухо. — Я вчера разбил его, я точно помню, у меня плечо до сих пор болит. Я подхожу и тоже трогаю дерево — ни трещины, ни царапины. — Здесь кто-то был ночью, — говорю я. — Кто-то прибрался, починил сломанное… а ты замечал, чтобы другие вещи были не на своих местах? Он внимательно посмотрел на меня, в его серых глазах — та же смесь злости и страха, которую я чувствую сама. — Не думаю, если не считать этот стул, то всё выглядит, как и вчера. Значит, кто-то ходит по дому, пока мы спим? — говорит он. — Чинит мебель, раздевает нас, и мы ни черта не чувствуем. — Значит, мы были правы, — я сглатываю. — Это не просто клетка, это что-то другое… Мы добираемся до столовой только через полчаса — вымотанные, злые и растерянные. Стол накрыт, как и вчера, но меню другое: яичница на двоих, овсянка в горшочках, горячий кофе в серебряном кофейнике. От кофе идёт пар, и я чувствую запах — горьковатый, насыщенный, такой живой в этом мёртвом доме. Как же я давно не слышала запах кофе… Хочется наплевав на осторожность просто залпом выпить одну чашку за другой, но я вовремя себя останавливаю — не хватало еще слушать насмешки Малфоя по этому поводу. — Вчера были сэндвичи и тыквенный сок, — я внимательно разглядываю тарелки. — Еда меняется, кто-то продумывает меню. Это не случайно. Драко игнорирует мои слова, возможно он пришел к такому же выводу. Он спокойно садится за стол, и я сажусь следом, но не притрагиваюсь к еде. В голове крутится мысль, которая пришла ко мне ещё ночью, когда я лежала без сна после голосов: а что если в еде что-то есть? — Ты будешь есть? — спрашивает он, накладывая себе яичницу. — Нет, — хотя, когда я смотрю на кофе и овсянку рот предательски наполняется слюной. — Мы не знаем, что в ней. Он замирает с вилкой в руке и смотрит на меня, как на умалишённую. — Ты серьёзно, Грейнджер? Вчера ты спокойно ела. — Вчера я не думала об этом. — А сегодня ты думаешь, что неизвестный повар решил нас отравить именно сегодня, хотя вчера кормил нормальной едой? Я молчу, да это звучит глупо, когда он так формулирует, но что-то внутри меня сопротивляется. Слишком много совпадений, слишком много странностей. — Если бы нас хотели убить, Грейнджер, — он отрезает кусок яичницы и отправляет в рот, — нас бы уже убили. Мы спим, как убитые, даже не чувствуем, как с нами делают какую-то хуйню. Тот, кто это делает, может войти к нам в любой момент, может задушить подушкой или перерезать горло, но он этого не делает. Значит, еда — последнее, чего стоит бояться. В его словах есть пугающая логика. — И ещё кое-что, — продолжает он, намазывая масло на тост. — Я думал о том, почему мы просыпаемся голыми… Ситуация и без того выглядела пугающе, а, учитывая это так совсем вызывала у меня озноб. Кто бы ни стоял за этим, в каждом его поступке, даже таком — был какой-то свой извращенный смысл, иначе зачем это делать… — Всё просто, мы заложники какого-то извращенца, — сказал он таким будничным тоном, будто в этом не было ничего жуткого. — Кому-то нравится нас раздевать и укладывать вместе, как кукол, он играет нами как будто мы игрушки. — Он делает глоток кофе и смотрит на меня поверх чашки. — Так что если ты хочешь найти «того, кто это делает», ищи извращенца или целую команду извращенцев… Я отвожу взгляд, его слова попали в цель — возможно, за этим стоит не один человек, ведь следить за целым домом в одиночку даже с помощью магии трудно. Но я даже не могу представить того, кто мог бы это делать. Приспешники темного лорда? Но ведь… Мы сражались против него: я, Рон, Гарри и Драко — я это точно знаю, мы были на одной стороне. А чем закончилась последняя битва? Я совершенно не помню этого, будто все те события вырезали из моей памяти, на их месте лишь пустота. От этого холодок бежит по позвоночнику. — Значит, нужно проверить, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но от одной мысли столкнутся с кем-то в этом доме без палочки или любого другого оружия, меня передёргивает. А на что я рассчитываю? Но вслух говорю: — Я не буду спать сегодня ночью. — Собираешься лично застукать этого извращенца? И что ты сделаешь, лекцию ему расскажешь, чтоб он от скуки помер? — он смотрит на меня насмешливо, его серые глаза поблёскивают. Я не отвечаю, вместо этого встаю из-за стола и иду к камину. Вчера я не обратила внимания — мы просто проходили мимо, отмечая детали, но сейчас, когда в голове крутится мысль о том, что ночью, возможно, придётся встретиться с тем, кто держит нас взаперти, я смотрю на каминную полку по-другому, ища глазами то, что можно использовать. Подсвечники — бронзовые, тяжёлые, с острыми краями, массивные щипцы для углей и кочерга — длинная, кованая, с заострённым концом. Я беру её в руки. Вес приятный, рукоять ложится в ладонь так, будто её делали под меня. Я делаю пробный замах — кочерга рассекает воздух с негромким свистом. — О, Мерлин, — доносится из-за стола. Малфой откинулся на спинку стула и смотрит на меня с выражением человека, который только что увидел особенно глупого котёнка, пытающегося достать собственный хвост. — Ты серьёзно? Кочерга? — А у тебя есть идея получше? — Я не оборачиваюсь, взвешивая кочергу в руке. — Палочек нет, магия не работает, мне нужно хоть что-то. — Ну, если наш противник уголь, то у тебя есть шансы. — Она тяжёлая и острая, этого достаточно! Смысла слушать его насмешки нет, от этого сил у меня не прибавится. Я окончательно решила не есть эту подозрительную еду, но запахи вызывают в животе предательское урчание. От греха подальше, иду в гостиную, ища там что-нибудь полезное. Мои глаза останавливаются на небольшом секретере у дальней стены, я подхожу к нему, выдвигаю ящики один за другим: пыль, старые счета, огрызок карандаша и — в нижнем ящике — несколько листов пожелтевшей бумаги. Не идеально, но сгодится. — Пергамент, — бормочу я себе под нос. — И карандаш. Слава Мерлину… Я забираю находки и иду к дивану, теперь у меня есть кочерга, карандаш и бумага — не арсенал, но лучше, чем ничего. Малфой наблюдает за мной с явным неодобрением — конечно, я же посмела рыться в его доме, ходит за мной, как надзиратель, допил кофе и теперь сидит, закинув ногу на ногу, и в его взгляде — смесь скепсиса и любопытства. — Ты закончила обустраивать убежище? — спрашивает он. — Или ещё парой подсвечников запасёшься? — Смеёшься, — я кладу бумагу и карандаш на столик перед диваном. — А что будешь делать ты, когда ночью кто-то появится? — Я хотя бы не обольщаюсь насчёт своих боевых навыков. — Он потягивается и вдруг добавляет: — Кстати, о ночи. Дежурить первым буду я. Я замираю с карандашом в руке. — Что? — Ты слышала, первая смена моя. — Как это любезно с твоей стороны, и вовсе на тебя не похоже, — я смотрю на него, прищурив глаза. Что он задумал? — Ты не ела, не спала толком и вчера вырубилась посреди дня. — Он смотрит на меня в упор. — Если ты будешь дежурить, то уснёшь к полуночи. Я открываю рот, чтобы возразить, но он не даёт мне вставить ни слова. — К тому же, — продолжает он с той же ленивой интонацией, — если этот «извращенец» и правда существует, я хочу увидеть его первым. У меня к нему накопились вопросы. Например, какого хера он распоряжается моим домом. Я сжимаю карандаш, он просто невыносим и специально выводит меня из себя, чтобы я не думала о том, что на самом деле он просто берёт на себя самый ответственный и опасный отрезок ночи. Не доверяет мне? Ну, учитывая, что его дневник называет меня лгуньей, он сейчас может считать меня врагом. И более того, у меня самой нет ни одного доказательства того, что он не причастен ко всему этому, ведь заперты мы как раз в его доме — это ведь не просто случайность? — Хорошо, — говорю я. Если Драко не замешан в этом, то я хотя бы высплюсь, нет смысла отказываться. Он встаёт с дивана и направляется к двери. — А теперь, раз уж я дежурю первым, у меня есть полдня, чтобы поспать перед ночной сменой. Разбуди меня, когда начнёт темнеть. — Здесь не темнеет. — Тогда разбуди меня, когда часы покажут вечер или когда найдёшь ещё что-нибудь интересное, кроме кочерги. — Он оборачивается в дверях. — И, Грейнджер, поешь, ты худая, как метла, и если ты вырубишься в момент опасности, я не собираюсь бросаться тебя спасать. Он выходит, не дожидаясь ответа. Я смотрю на закрытую дверь и чувствую, как внутри борются злость и обида. Если моя безопасность только в моих руках, то зачем вызвался дежурить первым? «Я не собираюсь бросаться тебя спасать», — он выплюнул это грубо, почти жестоко, но я не обижаюсь — и это удивляет меня саму. Вместо обиды внутри что-то сжимается, где-то глубоко, под слоями пустоты, оставленной стёртой памятью, я знаю, как неоспоримый факт: он не всегда был таким. Тот Драко которого, мне кажется, я знаю — он не говорил так, он был колючим, циничным, но не жестоким. Не со мной. А этот — этот отталкивает меня каждым словом, каждой усмешкой, каждым «Грейнджер», брошенным через плечо. Как будто ему нужно, чтобы я держалась подальше. Неужели он боится, что если я подойду ближе, случится что-то, чего он не сможет контролировать? Или я просто придумываю оправдания человеку, который, возможно, держит меня в ловушке… Я остаюсь в гостиной одна, на столе передо мной — бумага, карандаш и кочерга. От камина веет холодом. Я беру карандаш и начинаю зарисовывать план дома — пока помню каждую запертую дверь. Рука двигается машинально. Я откладываю карандаш, смотрю на дневник, который взяла с собой и он так и лежит у меня на коленях. Хочу ли я знать, что там написано? Да. Боюсь ли я того, что там прочитаю? Ещё как. Но я должна всё изучить, потому что если я не узнаю правду — или хотя бы ту версию правды, которую я сама себе оставила, — я не смогу понять, что происходит сейчас. «Я пишу это и всё ещё не верю, что пишу. Но если я забуду — а с каждым днём мне кажется, что это возможно, — пусть эти слова останутся здесь. Всё началось на четвёртом курсе. Турнир трёх волшебников, Гарри, влипший в очередные неприятности, Рита Скитер… и ты, Драко. Ты тогда впервые перестал быть просто «Малфоем». Мы никогда с тобой особо не общались, не считая общих занятий Гриффиндора и Слизерина, когда нас иной раз ставили в пару. Все слизеринцы так или иначе подкалывали гриффиндорцев, и ты порой тоже отпускал шуточки, но я никогда не обижалась на тебя по-настоящему. Хоть твои друзья и были из чистокровных семей, которые считали всех вокруг грязнокровками и отребьем, ты выделялся на их фоне своими исключительными манерами. Я никогда не думала о том, что судьба сведёт нас вместе… Я не знаю, как это вышло, мы столкнулись в библиотеке — в моём убежище, куда ты раньше заходил не часто в одиночестве. Ты искал книгу по зельям для эссе, а я как раз сидела над тем же разделом. Ты мог бы уйти, мог бы отпустить какую-то шутку про «зубрилу Грейнджер» и удалиться, но ты сел напротив, и мы заговорили. Сначала о зельях, обсуждая эссе, потом о Турнире и о чём-то ещё — я уже не помню о чём. Помню только, что мы просидели до отбоя, и когда мадам Пинс выгнала нас, ты сказал: «Завтра в то же время? Потому что я не написал ни строчки». И я согласилась. Это стало нашим ритуалом: библиотека, поздний вечер, разговоры шёпотом. Ты оказался совсем не таким, каким я тебя представляла. Ты высмеивал мои «гриффиндорские замашки» и мою веру в справедливость, но всегда меня слушал, даже когда я жаловалась на Рона, который в очередной раз был слишком легкомысленным, ты закатывал глаза, но потом говорил что-то такое, от чего мне становилось легче. Когда Гарри опять втянул нас в опасную авантюру, ты бесился — бесился так, будто тебе было не всё равно, и я начала думать: может, тебе и правда не всё равно? Ты стал моим самым неожиданным другом, странным, невозможным, о котором никто не знал. А потом появился Виктор Крам. Он был настойчив, иногда даже очень. Я не знала, как отказать, не обидев его, а он не понимал намёков. Он ждал меня после уроков, провожал до гриффиндорской башни, приглашал на Святочный бал. Я согласилась на бал — отчасти потому, что не смогла отказать, отчасти потому, что Рон наконец заметил меня и начал злиться, и это было… приятно. Но Крам решил, что это значит больше, чем было на самом деле. А потом был тот вечер. Я возвращалась из библиотеки одна — ты не пришёл в тот день, сказался больным. Крам ждал меня в коридоре, сначала просто шёл рядом, что-то говорил о бале, о том, как я выглядела, о том, что хочет «продолжить вечер». Я отшучивалась, ускоряла шаг, пыталась уйти. Тогда он схватил меня за локоть и прижал к стене. Я помню запах — от него пахло потом и алкоголем, хотя в школе алкоголь был запрещен. Помню, какая у него была тяжёлая рука — она легла мне на плечо и придавила так, что я не могла пошевелиться. Помню его лицо слишком близко, его дыхание, голос, который говорил что-то на болгарском — я не понимала слов, но смысл был ясен. Я сказала «нет» — тихо, потом всё громче. Он не слушал… А потом появился ты. Я даже не слышала твоих шагов — просто в какой-то момент твоя рука легла Краму на плечо, ты развернул его, как тряпичную куклу. Один точный удар в нос, раздался хруст, кровь хлынула на его мантию, на твои пальцы. Крам взвыл, отшатнулся, схватился за лицо, а ты встал между нами, загородив меня своим телом. — Она сказала «нет», — твой голос вибрировал от ярости. — Ты что, не расслышал? Или тебе перевести на болгарский? Крам что-то прорычал, но ты даже не шелохнулся. Ты был ниже его на голову и легче на пару стоунов, но ты выглядел так, будто был готов убить его голыми руками, и он это почувствовал. Крам ушёл. Ты не обернулся, просто стоял ко мне спиной, плечи ходили ходуном, и в свете факелов я видела, как твои пальцы сжимаются в кулаки. Я дотронулась до твоего локтя — ты вздрогнул в ответ на это прикосновение, будто не ожидал. — Спасибо, — сказала я. — Никогда не благодари меня. — Ты всё ещё не смотрел на меня, и твой голос был глухим, сдавленным, будто ты говорил сквозь стиснутые зубы. — Я просто сделал то, что должен был сделать ещё в тот день, когда он впервые на тебя посмотрел. — Ты ведь был болен. Не надо было приходить… — Я соврал. — Что?.. — Я не был болен. Я просто… — ты наконец обернулся, твои глаза были красными от бешенства. — Я видел, как он смотрит на тебя, думал, ты сама разберёшься — ты же умная девушка, самая умная на курсе, всегда всё знаешь. Но ты не разобралась, и я… — ты осёкся. — Я не мог больше сидеть в своей гостиной и делать вид, что меня это не касается. Я запомнила этот момент, не только из-за того, что ты сломал нос чемпиону мира по квиддичу, ты признал, что тебя «это касается». Ты — Малфой, чистокровный волшебник, наследник рода, который должен ненавидеть таких, как я. Но ты заступился за меня… На следующий день Крам вышел на первое испытание с драконом со сломанным носом. Вся школа гадала, что случилось. Гарри сказал, что Крам, наверное, неудачно упал с метлы. Я молчала, а вечером ты подошёл ко мне — не в библиотеке, а прямо в коридоре, при всех, — и сказал: — Грейнджер, нам нужно поговорить. Мы отошли за угол, и ты сказал — глядя куда-то мимо, пряча взгляд: — Я подумал… если бы мы встречались, это отбило бы охоту у таких, как Крам, приставать к тебе, а заодно позлило бы моего отца и твоих друзей — двойная выгода. Ты пытался превратить это в шутку, в очередной циничный слизеринский план, но я видела твои руки — они едва заметно дрожали, как будто ты боялся, что я откажу. — Ты предлагаешь мне встречаться ради моей безопасности? — спросила я. — Ну… да, и ради удовольствия посмотреть на лицо Уизли, когда он узнает. — Тогда я согласна. Ты моргнул. Я видела, как ты пытаешься сохранить невозмутимое лицо, но уголок твоего рта дрогнул. Ты явно не ожидал, что я скажу «да» вот так сразу, без спора, без возражений, без длинного списка вопросов и условий. — Правда? — переспросил ты, и в твоём голосе мелькнуло что-то такое уязвимое, чего я никогда раньше не слышала. — Правда, но у меня есть одно условие. — Я так и знал, — ты закатил глаза, но тут же посерьёзнел. — Какое? — Никаких тайн, — сказала я. — Если это притворство, пусть оно будет притворством для других, не для нас. Я не хочу гадать, что из того, что ты говоришь, — правда, а что — игра. Если ты когда-нибудь пожалеешь об этом, если захочешь всё прекратить — просто скажи мне без увиливаний и «случайных» исчезновений. Просто скажи. Ты долго смотрел на меня. Свет факелов дрожал на твоём лице. — Договорились, — сказал ты наконец. — Но с одним встречным условием. — Каким? — Если тебя кто-то обидит — не важно, Крам, очередной Уизли или кто угодно — ты сразу скажешь мне. Не будешь геройствовать, не будешь молчать, чтобы «не беспокоить». Просто скажешь напрямик. Поняла? — Поняла, — я улыбнулась, и твои губы легонько дрогнули в ответ — впервые за всё время, что я тебя знала, мне показалось, что ты улыбаешься. Вот так всё и началось — с дружбы, которая переросла во что-то большее и сломанного носа Виктора Крама. С твоих дрожащих рук и моего условия — никаких тайн. Ты ни разу не нарушил этого обещания, даже тогда, когда правда была страшной, когда молчать было бы легче. Ты всегда говорил мне правду до самого конца и именно поэтому я знаю, что ты не враг мне…» Я закрываю дневник. Руки дрожат. Я перечитываю последние строки — «ты не враг мне» — и чувствую, как внутри что-то сдвигается, словно эхо воспоминания, как звук, который долетает до тебя спустя секунду после того, как источник замолчал. В комнате тихо, часы на каминной полке мерно отстукивают секунды. За окном всё тот же неестественный полусвет. Я откладываю дневник, беру кочергу и усаживаюсь поудобнее, прислушиваясь к тишине. Где-то наверху спит Малфой. Я представляю, как он лежит на диване, закинув руку за голову, и лицо его сейчас не такое, как днём — никакой язвительности, никакой жестокости. Просто усталый человек, которому тоже страшно, даже если он никогда в этом не признается. А потом я слышу это. Тихий отчётливый стук — он доносится не из коридора и не с лестницы. Он идёт из-за стены — той, что граничит с восточным крылом и ведёт к запертой двери в подвал. Я замираю, пальцы сжимают кочергу. Стук повторяется. Три ровных, размеренных удара — не так, как стучит старая половица или оседающий дом. Так стучит человек костяшками пальцев. Я узнаю этот сигнал, Малфой сказал, что постучит так если что-то случится. — Драко, это ты? — мой голос звучит тихо, но твёрдо. Тишина. А потом — шёпот. Тот самый, что я слышала ночью. Он доносится не из стен, а будто из моей собственной головы, но я точно знаю — он снаружи. — Грейнджер… Я вскакиваю с дивана с кочергой в руке, сердце колотится где-то в горле. Я смотрю на дверь в коридор, потом на стену, из-за которой донёсся стук. Там, за ней — восточное крыло, пыльные гардины, старая лестница, запертый подвал. Мы были там час назад, там никого не было. — Малфой? — зову я, но тут же осекаюсь. Он наверху, в западном крыле. Он не мог оказаться в восточном, не пройдя мимо холла, а я бы это услышала. И он точно не стал бы шептать мою фамилию из-за стены. Шёпот повторяется — тише, но ближе: — Ничтожная… оскорбляющая эти стены… Я не жду, не знаю, что заставляет меня двигаться — храбрость, глупость или отчаяние, но я перехватываю кочергу покрепче и выхожу в коридор. Дверь в восточное крыло приоткрыта. Мы закрыли её, я точно помню — Малфой захлопнул её за нами, когда мы уходили. Сейчас она приоткрыта на ладонь, и из щели тянет холодом — не похожим на сквозняк, как будто он идёт из подвала. Я медленно подхожу, кочерга наготове. Свободной рукой толкаю дверь — она открывается с тихим, протяжным скрипом. За ней — темнота, пыльные гардины, знакомая лестница вниз и запах сырости, старого камня и чего-то сладковато гнилостного, как увядшие в вазе цветы. Я делаю шаг в темноту, потом ещё один. — Если там кто-то есть, — говорю я в пустоту, и голос мой звучит громче, чем я ожидала, — покажись. А потом до меня доносится тихий скребящийся звук, что переходит в отчётливое царапанье — такое слабое, отчаянное, как будто кто-то скребёт ногтями по дереву с той стороны двери. А потом дверь в подвал — та самая, что была заперта, — медленно, с протяжным скрипом, приоткрывается. Из щели тянет холодом, смешанным с запахом крови, и в этой щели, на уровне моей груди, появляются глаза — огромные, как теннисные мячи, полные ужаса. Я узнаю их мгновенно — даже в темноте, даже сквозь пелену страха. Эти глаза я видела сотни раз, они смотрели на меня с обожанием, с восторгом, с преданностью, которой я не заслуживала… — Добби?.. — мой голос срывается на шёпот. Дверь открывается чуть шире. Полусвет из коридора падает на существо, и я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать от ужаса увиденного. Да, это точно он, но не тот Добби, которого я помню, не тот милый домовик, что носил наволочку и бесконечно кланялся Гарри. Этот Добби измождён до предела — кожа туго обтягивает маленький череп, ключицы выступают так остро, что, кажется, вот-вот прорвут посеревшую плоть. Его наволочка изорвана в лохмотья, пропитана чем-то тёмным и влажным. Босые ноги стёрты в кровь, оставляя тёмные следы на каменном полу. Но хуже всего — его глаза. Один смотрит на меня с прежним отчаянием и мольбой, а второго… нет — просто пустая, тёмная глазница, из которой по щеке стекает струйка крови. — Мисс Грейнджер… — его голос — тень прежнего писка. Он хрипит, как сломанный инструмент. — Мисс Грейнджер… помогите Добби… Добби не может выбраться… Добби так больно… Я бросаюсь к двери, забыв про кочергу, забыв про страх, забыв про всё на свете, потому что это Добби… Добби, который спас нас из Малфой-мэнора ценой собственной жизни. Добби, ради которого я создала ГАВНЭ. — Добби, я здесь! — я хватаюсь за край двери, пытаясь открыть её шире, его худенькая ручка едва-едва просовывается в дверной проем. — Держись, я помогу тебе, я сейчас… Мои пальцы скользят по дереву. Дверь не поддаётся. Я упираюсь ногами в пол и тяну изо всех сил, но она не двигается ни на дюйм, будто кто-то держит её с той стороны. — Мисс Грейнджер… — его голос становится тише, слабее. — Добби так холодно… Добби больше не может… Добби… Он тянет ко мне руки — тонкие, как спички, с обломанными ногтями, с пальцами, скрюченными от боли, из пустой глазницы течёт кровь, уголки рта сочатся слюной пополам с чем-то чёрным. Он тянется ко мне, пытается дотянуться, и я толкаю дверь всем телом, пытаясь пробиться к нему, но она не двигается. — Добби! Держись за меня! Дай мне руку! — я просовываю руку в щель, пытаясь дотянуться до него, и наши пальцы почти соприкасаются… Но вдруг меня отбрасывает от двери, она захлопывается с оглушительным стуком прямо перед моим лицом. Я отшатываюсь, но тут же бросаюсь обратно, колочу кулаками по дереву, потом хватаю кочергу и пытаюсь поддеть ею край двери. — Откройся! Откройся, чёрт тебя побери! Я бью кочергой по петлям, по ручке, по дереву. Щепки летят в стороны, металл скрежещет. Я бью снова и снова, пока руки не начинают гореть от напряжения, пока плечи не заходится болью. — Добби! Ты слышишь меня?! Добби! В ответ тишина: ни скребущихся звуков, ни хриплого голоса, ничего, только моё собственное дыхание, рваное и громкое, и стук сердца в висках. Я сползаю по двери вниз, на холодный каменный пол. Кочерга со звоном падает рядом. В глазах — горячие слёзы, которые я не могу остановить. Кто-то держит его там в подвале, а может и других эльфов, что служили в этом поместье. Мучает их, истязает, а я не могу пробиться внутрь, будто какая-то неведомая сила сдерживает меня… Возможно, на то, чтоб приоткрыть эту чёртову дверь он собрал всю оставшуюся в нём магию, а я даже не додумалась вставить туда кочергу, чтоб она не закрылась… Какая же я идиотка. — Прости меня… — шепчу я в темноту, захлёбываясь слезами. — Прости меня, Добби… За дверью — молчание, только холод и запах крови, и пыль танцует в луче полусвета из окна. Я не знаю, сколько времени я сижу так, привалившись спиной к двери с кочергой, прижатой к груди. Часы на каминной полке в гостиной бьют полночь. Я вздрагиваю от каждого удара. Нужно обо всём рассказать Драко…