Ты забудешь мою любовь

​Драко

— Малфой! Малфой, очнись, Мерлина ради, вставай! ​Меня бесцеремонно трясут за плечо. Я открываю глаза, готовый содрать кожу с любого, кто посмел прервать мой сон, и натыкаюсь взглядом на Грейнджер. Она тяжело дышит, её лицо перекошено от ужаса, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в ткань рубашки. ​— Какого хера, Грейнджер?! — хриплю я, отталкивая её руку. — Я же просил разбудить меня, а не устраивать истерику! ​— Там Добби! — выпаливает она, игнорируя мой мат. Её голос срывается на высокие ноты, губы дрожат. — Там, в подвале! Дверь… она приоткрылась! Он звал меня, Малфой! Он весь в крови, у него нет глаза… Он просил о помощи! ​Я мгновенно трезвею. Что за бред? Галлюцинация? Но Грейнджер не выглядит как человек, которому просто приснился кошмар — она бледная, как смерть, а её ладони мелко дрожат. ​— Что ты несёшь? — я резко сажусь на диване, сбрасывая остатки сна. — Какой, к чёрту, Добби? Он же… ​Договорить я не успеваю. Она хватает с пола кочергу, которую притащила днём, и буквально силой тащит меня к двери. ​Мы летим по тёмным коридорам Мэнора. Полусвет за окнами кажется ещё более зловещим. Мы врываемся в восточное крыло, проносимся мимо пыльных гардин и слетаем по каменной лестнице вниз. Я жду увидеть распахнутую пасть подвала, кровь на полу, домовика… ​Ничего. ​Дверь в подвал закрыта. Абсолютно ровное, глухое дерево, ни капли крови на полу, о которой она лепетала по дороге. ​— Она закрылась! — Грейнджер бросается к ручке, дёргает её с остервенением, бьёт по дереву кочергой. Металл со звоном отскакивает от поверхности. — Она захлопнулась прямо передо мной! Я не успела, я… я не вставила кочергу в щель, я такая идиотка! Он был там, Малфой! Живой… он там живой! ​— Грейнджер, прекрати! — я перехватываю её запястье, силой отбирая у неё чёртов кусок железа. — Хватит! Здесь никого нет! ​— Он был там! — она кричит мне в лицо, и из её глаз наконец брызжут большие, злые слёзы отчаяния. Она безвольно опускает руки, утыкается лбом в холодное дерево запертой двери и беззвучно всхлипывает, содрогаясь всем телом. — Я почти коснулась его пальцев… Ему так больно… ​Я смотрю на её согнутую спину, на эти дурацкие кудри, на то, как беспомощно она выглядит перед этой глухой стеной, и внутри меня словно лопается какая-то натянутая струна. Подкатывает бешеная, необъяснимая волна тепла, смешанная с острой, фантомной болью. ​Моя рука поднимается сама абсолютно отдельно от разума. ​Я делаю шаг вперед, обнимаю её сзади за плечи и прижимаю к себе, утыкаясь носом в её макушку. Мои пальцы сжимают её предплечья, пытаясь остановить эту дрожь, согреть. «Я рядом. Ты не одна», — бьётся в моей голове глупая, чужая мысль. Тело действует так, словно успокаивать плачущую Грейнджер — это то, чем я занимался всю свою жизнь. ​Она на секунду замирает, переставая плакать, и этот момент тишины бьёт меня наотмашь. Я осознаю, что делаю. Липкий страх собственной неадекватности трезвит мозг. ​Я резко отпускаю её и отступаю на шаг, едва не выронив кочергу. ​— Всё, истерика окончена, — выплёвываю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно холоднее, хотя сердце готово пробить ребра. — Поиграли в спасателей и хватит. Иди в спальню, Грейнджер. ​Она оборачивается, шмыгая носом, смотрит на меня растерянно и испуганно. Она явно тоже не ожидала этого мимолётного порыва. ​— Но Добби… ​— Добби мёртв, Грейнджер! — отрезаю я, и это имя отзывается во мне глухим эхом. — Его тут не было и не могло быть. Ты перенервничала. Иди спать, моя смена началась. ​Она жуёт щёку, переводит взгляд с меня на дверь подвала, но спорить у неё нет сил. Она молча разворачивается и уходит вверх по лестнице. ​Я остаюсь один в подвальном полумраке. В руке — тяжёлая кочерга, на часах в холле — полночь. Я начинаю свой обход. Медленно, шаг за шагом, я обхожу первый этаж. Кочерга приятно утяжеляет руку. Я проверяю окна — наглухо мёртвые. Парадная дверь — всё тот же монолит. На часах половина первого. Часы тикают слишком громко, этот звук начинает выжигать мозг. ​Чтобы не сойти с ума от звенящей тишины Мэнора, я сажусь в кресло в гостиной и прикрываю глаза, возвращаясь мыслями к кошмару, который приснился мне, пока я отдыхал днём. ​Это был странный, нелепый сон. Святочный бал. Огромный зал, ледяные скульптуры, музыка. И Грейнджер — в каком-то летящем розовом платье, с уложенными волосами. Она искренне улыбалась, глядя прямо на меня. Мы танцевали, моя рука лежала на её талии, и это казалось самым правильным, что вообще могло происходить во вселенной. Мы были счастливы. Во сне я точно знал, что люблю её… ​Я открываю глаза и грязно матерюсь в пустоту гостиной. Какая же это чушь. Я — Драко Малфой, танцующий с грязнокровкой на балу? Мой отец заавадил бы меня прямо на паркете. Но почему этот сон оставил такое осязаемое чувство тепла? Почему моё тело там, у подвала, рванулось её утешать, будто этот танец был реальностью, а вся моя чистокровная спесь — лишь глупым капризом? ​Я встаю и снова иду в холл, хватит думать об этом. Не может её дневник быть правдивым. Сны врут, единственное, чему можно верить — это запертой двери. ​Я останавливаюсь прямо напротив огромных напольных часов в холле. Минутная стрелка медленно подползает к двенадцати. Часовая замерла на двойке. ​01:59. ​Я крепче сжимаю кочергу, глаза напряжены, я вглядываюсь в темноту коридора, ожидая увидеть тень, шаги, хоть какое-то движение. Ну давай, покажись, чертов извращенец! Я готов. ​Стрелка дёргается. Ровно 02:00. ​И в эту же секунду мир вокруг меня просто перестаёт существовать. Без фазы засыпания, без головокружения, будто кто-то невидимый просто нажал на рубильник и выключил свет в моей голове. ​Провал. ​Я открываю глаза оттого, что мне в лицо бьёт ровный, мёртвый полусвет. ​Я лежу на спине. Первое, что я чувствую — шёлк простыней. Второе — чужое тепло у правого бока. ​Я резко поворачиваю голову. Грейнджер спит, уткнувшись носом в моё плечо. Одна её нога перекинута через мою. Мы оба абсолютно голые под этим чёртовым одеялом. ​Я рывком сажусь в постели, сбрасывая её с себя. Она вскрикивает, просыпаясь, мгновенно натягивает простыню до самого подбородка и дикими глазами оглядывает комнату. ​— Опять… — шепчет она. Её голос дрожит. — Опять то же самое. ​Я перевожу взгляд на стул у кровати. Моя чёрная рубашка и её свитер сложены идеальной, аккуратной стопкой. Рядом на столике лежит кочерга — без единой пылинки. ​Внутри меня закипает бешеная ярость, пополам с холодным, липким ужасом. ​— Я стоял прямо перед часами, — говорю я, и мой голос срывается на рык. — Было ровно два часа ночи. Грейнджер, я не засыпал! Меня просто… вырубило за долю секунды. ​Она смотрит на меня, ловя каждое слово, и я вижу, как в её глазах страх сменяется лихорадочной работой мысли. Она нервно сглатывает. ​— Ты не видел никого? Никаких звуков? ​— Никого, блядь! — я бью кулаком по матрасу. — Ни звука, ни тени. Просто щелчок — и я просыпаюсь здесь с тобой без трусов. ​Грейнджер обхватывает колени руками, кутаясь в простыню, и задумчиво смотрит в окно, где застыл всё тот же неизменный пейзаж. ​— Дело не в еде, — тихо, но твёрдо произносит она. — Вчера я вообще ничего не ела, Малфой. Даже глотка кофе не сделала. Так что версия со снотворным отпадает. Это не что-то в пище. ​— Тогда что это, чёрт возьми, такое?! ​— Может, какой-то алгоритм, — она поворачивает ко мне бледное лицо. — Заклинание или правила этого пространства, как если бы ровно в два часа ночи система совершала полный откат, она стирает все изменения: чинит сломанную мебель, убирает грязь, возвращает вещи на места… и переносит нас сюда в исходную точку. ​Я слушаю её, и под кожей пробегает мороз. Мы не просто в тюрьме. Мы в чертовом часовом механизме, где нас зациклили. ​— И тот, кто это сделал… — я смотрю на свои чистые ладони, которые ещё пару часов назад сжимали кочергу. — Нам его не поймать, потому что в момент его появления нас просто здесь нет, мы в отключке. ​Грейнджер в ответ молчит, переваривая информацию. Да уж, мы просто куклы, которых хозяйская рука каждое утро аккуратно укладывает в одну коробку, чтобы днём посмотреть, как мы будем пытаться из неё выбраться. Она права, спорить с этой очевидной, пугающей логикой бессмысленно. ​Мы одеваемся молча — это превратилось в какой-то извращённый, доведённый до автоматизма ритуал: натянуть вчерашние вещи, которые кто-то заботливо отстирал и погладил, застегнуть пуговицы, пригладить волосы. Мы двигаемся как заведённые куклы. ​Когда мы спускаемся в столовую, на столе уже ждёт завтрак, новое меню: овсянка на молоке, тосты, черничный джем и свежий чай, горячий, судя по вьющемуся над чашками пару. ​— Смысла голодать больше нет, — глухо говорю я, отодвигая стул. — Если это магия пространства, нас не травят через еду. Садись и ешь, Грейнджер, ты серая, как пергамент. ​Она не заставляет себя умолять. Два дня абсолютной голодовки дают о себе знать: Гермиона садится за стол, и я вижу, как у неё мелко дрожат пальцы, когда она берёт ложку. Она пытается сохранить свои дурацкие манеры, но инстинкты берут верх. Она ест лихорадочно, едва сдерживаясь, чтобы не проглотить всё, не жуя, и судорожно запивает тосты чаем. ​Я лениво ковыряю ложкой кашу, почти не чувствуя вкуса. Мой взгляд прикован к ней. В голове навязчиво крутится мысль: «Может ли она быть причиной всего этого?» Что, если весь этот Мэнор — изощрённая ловушка Поттера и Уизли, а Грейнджер просто играет роль жертвы, чтобы выудить из меня какие-то тайны Пожирателей? Мой параноидальный чистокровный мозг цепляется за эту версию, как за спасительный круг. Но логика разбивает её вдребезги. Нелогично… Грейнджер — паршивая актриса, она не смогла бы так натурально выть от ужаса у подвальной двери, да и морить себя голодом до обморока ради спектакля — не в её стиле. Она такая же пленница, как и я. ​— К тебе вернулись какие-то воспоминания? — спрашиваю я, нарушая стук фарфора. ​Гермиона замирает с чашкой у губ. Медленно опускает её на блюдце. ​— Нет. Сама я ничего не вспомнила, — тихо отвечает она, не смотря на меня. — Но то, что я читала в своём дневнике… Малфой, это кажется правдой. Мой разум этого не помнит, но всё внутри… словно отзывается. Каждое слово там написано моей рукой. Нам нужно изучить детальнее дневники, вдруг там, помимо наших… — она на миг запнулась, — свиданий, есть какие-то подсказки? Детали войны? Что-то, что зацепит память? ​Я неопределённо хмыкаю, утыкаясь в чашку. Я склонен сомневаться во всём, что написано на бумаге. Дневник можно подделать, но этот чёртов сон… Розовое платье, ледяные скульптуры и её смех, который до сих пор звенел у меня в ушах, казались слишком реальными для простой выдумки. ​Грейнджер резко встаёт, уходит в холл и через минуту возвращается, держа в руках кусок пергамента и огрызок карандаша. ​— Смотри, — она расстилает его прямо поверх скатерти, между тарелками. — Они не забрали его, видимо, то, что я нарисовала сама, не считается чужеродным элементом пространства. Это план первого и второго этажей. Я отметила крестиками все запертые комнаты, которые нам не удалось открыть. ​Я наклоняюсь над её каракулями, критически осматривая чертёж. Чертит она, надо признать, сносно, но кое-что сразу бросается в глаза. ​— Грейнджер, ты уверена, что верно нанесла пометки? — я тыкаю пальцем в левое крыло. — Вот здесь у тебя пусто. ​Она раздражённо вскидывает голову: — Я обошла каждый дюйм, Малфой! Если там стоит крестик — дверь заперта намертво. Если пусто — комната открыта. Можешь сам проверить, если сомневаешься в моей внимательности. ​— В твоей внимательности я сомневаюсь в последнюю очередь, а вот в твоей топографической ориентации — постоянно, — огрызаюсь я, забирая у неё карандаш и с силой стуча грифелем по одной из комнат в конце коридора. — Вот это — кабинет моего отца, и он заперт. Я лично дёргал ручку в самый первый день. Здесь нет твоего крестика. ​— Как это? Я же ставила... — упрямо заявляет она, сужая глаза. ​— Пойдём проверим, всезнайка. ​Мы поднимаемся на второй этаж. Шаги гулко отдаются от каменных стен. Я иду впереди, готовый ткнуть её носом в монолитную дубовую дверь, украшенную серебряной змеиной головой. Мы подходим к кабинету Люциуса. Я уверенно протягиваю руку, хватаюсь за холодную ручку, тяну на себя, собираясь победно усмехнуться… ​Дверь с тихим, маслянистым скрипом поддаётся и распахивается настежь. В лицо бьёт запах старого пергамента, дорогого табака и магии. Комната открыта. ​Я замираю на пороге, не в силах сделать шаг. Внутри всё каменеет. Грейнджер нервно выдыхает мне в спину, но я её не слышу, потому что в ту же секунду, как мои глаза фокусируются на массивном письменном столе из чёрного дерева, реальность вокруг меня трескается. На меня обрушивается лавина. Это не сон, это настоящее, тяжёлое, удушливое воспоминание, которое падает сверху и намертво прижимает меня к земле. ​В кабинете темно, окна зашторены. Пахнет железом и страхом. Мой отец стоит у камина, его руки дрожат, хотя он отчаянно пытается сохранить величественную осанку. У стола, спиной к нам, застыла высокая фигура в чёрной мантии. ​— Ты уверяешь меня, Люциус, что мальчишка Поттер ничего не подозревает? — высокий, шипящий голос заставляет волоски на моих руках встать дыбом. От него веет могильным холодом. ​— Мой Лорд… Драко сделал всё, как вы приказали, — лепечет отец, поджав хвост, как побитый пёс. — Он следил за ними. Информации, которую он передал Пожирателям, достаточно для поимки… ​Тёмный Лорд медленно оборачивается, его змеиное лицо, лишённое губ и носа, искажено брезгливой гримасой, маленькие глаза-щёлки впиваются прямо в меня. ​— Я не привык верить на слово остывающему роду Малфоев, — тихо шепчет Лорд. — Мальчишка что-то скрывает, его мысли хаотичны, а верность… пахнет гнилью. Я должен увидеть всё сам. ​Я стою посреди кабинета, парализованный ужасом. Мне семнадцать. Я знаю, что сопротивляться бессмысленно. Мой отец, великий Люциус Малфой, просто отводит глаза, предавая собственного сына, отдавая меня на растерзание ради минутного прощения. ​— Легилименс, — шелестит в воздухе. ​И мир взрывается. Безжалостный, раскалённый штырь вонзается в мой мозг, разрывая ментальные щиты, как дешёвую ткань. Тёмный Лорд роется в моей голове, переворачивая пласты памяти, круша всё на своём пути. Он ищет Поттера, но натыкается на другое. ​Выручай-комната, пыльные гобелены и Грейнджер. Она плачет, я вытираю слезы с её щеки... Мы целуемся в темноте астрономической башни, прячась от всего мира. Мои руки в её волосах, мой шёпот: «Я вытащу тебя, слышишь? Я найду способ…» ​Красные глаза Лорда расширяются от садистского удовольствия внутри моего сознания. Он находит мою самую грязную, самую страшную тайну. Раздаётся его леденящий душу, торжествующий смех… ​Я прихожу в себя рывком, хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из ледяной воды. Лоб залит холодным потом, сердце лупит в груди как сумасшедшее, пальцы до боли сжимают дверной косяк. ​Мы встречались. Мерлин, мы правда с ней встречались. Это не бред. Это действительно было. ​Я перевожу дикий, затуманенный взгляд на комнату. Гермиона уже внутри, не заметила моей минутной агонии, она вовсю изучает кабинет, с любопытством дикаря трогая вещи моего отца: проводит пальцами по корешкам старинных книг, перебирает серебряные чернильницы на столе, касается тяжёлого малахитового пресс-папье. Она хозяйничает в святая святых моей семьи, в месте, где меня ломали и предавали. ​Внутри меня, из самой глубины перепуганного, униженного эха прошлого, поднимается глухая, бешеная ярость, как черная, токсичная волна. ​— Убери свои грязные руки! — ору я, и мой голос срывается на хриплый, животный рык. ​Грейнджер вздрагивает, испуганно отдёргивая руку от хрустального графина, и резко оборачивается ко мне. ​— Малфой, ты чего?.. ​— Вон отсюда! — я делаю шаг к ней, моё лицо перекошено, кулаки сжаты до белых костяшек. — Убирайся из этого кабинета! Живо! На выход, Грейнджер! Не смей здесь ничего трогать! ​— Да что с тобой такое?! Я просто смотрела… ​— Мне плевать! Выметайся! — я буквально выталкиваю её из комнаты за плечи, захлопываю тяжелую дубовую дверь прямо перед её носом и прислоняюсь к ней спиной, тяжело и рвано дыша. ​Я ору на неё, но эта ярость направлена не на Грейнджер. Я готов уничтожить самого себя в эту секунду... за то, что её дневник говорил правду, за то, что я был настолько слаб, что позволил Лорду увидеть это. И за то, что прямо сейчас, за этой закрытой дверью, стоит единственная девчонка, которую я, кажется, действительно любил всем своим сломанным сердцем — и которую сам же сдал пожирателям...