Ты забудешь мою любовь

Гермиона

Шум воды в ушах утихает, сменяясь глухой, ватной тишиной. Я сижу на краю огромной кровати в комнате Драко, забравшись на неё с ногами и плотно кутаясь в его тяжелый, пахнущий полынью и сухой хвоей изумрудный халат. Моё тело ноет, каждое движение отзывается тупой, пульсирующей болью под тугими белыми бинтами, которыми Драко бережно, дюйм за дюймом, стянул укусы и порезы на моих плечах, ключицах и груди. Рана на лице тоже обработана. Я медленно, почти неосознанно поглаживаю пальцами шершавую марлю на левом плече. Под ней — мазь от рваных ран, которая приятно холодит кожу, усмиряя боль. В комнате царит полумрак. Тяжелые портьеры задернуты, отсекая безликий, вечный серый свет Мэнора. На прикроватной тумбочке горит одинокая тусклая свеча, её пламя слабо подрагивает, отбрасывая длинные, изломанные тени на гобелены. Драко сидит в кресле напротив. Он успел переодеться в сухую черную рубашку, но его волосы всё еще влажные, непослушными прядями липнут ко лбу. Его пальцы, тоже заново перебинтованные после того, как он содрал кожу о дубовую дверь кабинета, лежат на обложке черной тетради — нашего общего палача. Он долго молчит, просто смотрит на обложку, словно пытается прожечь её взглядом. — Шестой курс, — хрипло говорит он, нарушая тишину. Его голос после нашей истерики в ванной звучит изорвано, плоско. — Сентябрь. Я прочитаю, Грейнджер — сам, как и обещал, но ты должна слушать меня до конца. Не перебивай, если ты начнешь кричать, я просто… я не смогу закончить. Я не шевелюсь, только плотнее перехватываю ворот халата у шеи, впиваясь ногтями в дорогую ткань и едва заметно киваю. Я выслушаю его, как бы больно это не было… Драко делает глубокий, судорожный вдох, открывает тетрадь и начинает читать. Его голос, поначалу дрожащий, постепенно становится ледяным и отстраненным — так читают чужие приговоры. «Сентябрь. Всё кончено. Клеймо горит на руке, как расплавленный свинец. Отец в Азкабане, а я — смертник с чертовой миссией. У меня есть задача — шкаф в Выручай-комнате должен заработать, иначе Лорд убьет мать. Мне приказано убить Дамблдора — старика, который видит меня насквозь. Я лихорадочно ищу лазейку, пытаюсь придумать, как обойти приказ, как починить этот проклятый шкаф, но никого не убивать… Но Поттер ходит за мной как привязанный. Этот шрамованный ублюдок сует свой нос везде, караулит меня у каждого угла. И Грейнджер… Грейнджер смотрит на меня своими огромными, всезнающими глазами, пытаясь отыскать во мне прежнего Драко. Дура. Она караулила меня у туалета плачущей Миртл. Припёрла к стене, требовала ответов. Думает, раз мы «встречаемся», она имеет право лезть мне под кожу. Мне нужно сделать так, чтобы она держалась как можно дальше, чтобы не вздумала помешать моим планам». Я зажмуриваюсь. Перед глазами вспыхивает Хогвартс. Тот самый душный, полутемный туалет, запах сырости, плач Миртл на заднем плане. И Драко — бледный, с темными кругами под глазами, вжимающийся спиной в холодную плитку. Я помню, как тянулась к его левой руке, как умоляла его рассказать мне, что происходит, почему он избегает меня, почему забросил учебу, а он… он смотрел на меня с такой смесью злости и отчаяния, что мне казалось, он сейчас ударит меня, но он просто оттолкнул. Плюнул в лицо ледяное: «Не смей трогать меня своими грязными руками, Грейнджер. Ты мне надоела». Я помню эту боль, помню, как бежала оттуда, задыхаясь от слез. — Но я не договорил, — Драко вдруг прерывает чтение дневника, поднимая на меня свои серые, пустые глаза. Он не читает со страницы, а говорит это, глядя прямо мне в душу. — Я не написал там главного, Гермиона. Люциус… Люциус читал этот дневник каждую неделю через каминную сеть. Он требовал отчетов, ему нужно было знать, что я держу тебя на расстоянии, что я не замараю честь семьи девчонкой из маггловского мира и что ты… что ты остаешься лишь удобным инструментом. Если бы я написал там, что сходил по тебе с ума… если бы я оставил на этих страницах хоть каплю жалости к тебе… тебя бы убили еще в октябре шестого курса. Мой отец лично прислал бы Пожирателей в Хогсмид, чтобы перерезать тебе горло на глазах у всей школы просто, чтобы проучить меня. Чтобы показать, что бывает с теми, кто смеет ставить кого-то выше, чем волю Тёмного Лорда. Он сглатывает, и я вижу, как на его шее судорожно дергается кадык. — Я наложил те чары сокрытия на Метку не для того, чтобы шпионить, — шепчет он, и его бинты на руках сжимаются на краях тетради так сильно, что бумага начинает трещать. — Я наложил их, потому что до смерти боялся, что ты увидишь этот чёртов знак. Боялся, что ты посмотришь на меня так же, как посмотрела сегодня в ванной. Как на чудовище. Я хотел… я отчаянно хотел, чтобы для тебя мои руки оставались чистыми. Хотя бы в те мгновения, что мы проводили вместе… В комнате повисает тяжелая, удушающая тишина. Свеча трещит, капля воска медленно сползает по подсвечнику, застывая уродливым наростом. Я смотрю на его бледное, изможденное лицо, на влажные пряди волос, на эти чертовы бинты. Опять два факта… Его дневник, написанный для Люциуса и Лорда, полный яда и цинизма, и его глаза прямо сейчас — полные такой беспросветной, выжженной боли, которую невозможно сыграть. Как мы докатились до того, что разрушили всё, во что верили?.. Шорох перелистываемой страницы звучит в тишине спальни как приглушенный взрыв. Драко умолкает на секунду, а затем его голос падает до глухого шепота. Он бережно, почти боязливо опускает тетрадь себе на колени, не разрывая нашего зрительного контакта. — Я действительно пытался всё исправить, Гермиона. Я не хотел убивать Дамблдора. Я до последнего надеялся, что смогу починить шкаф, впустить их, но как-то вывести старика из-под удара, пока Снейп не поймал меня в коридоре после Рождественского бала. Я вижу, как его заново перебинтованные пальцы судорожно впиваются в ткань брюк. — Он прижал меня к стене и сказал, что моя мать на коленях умоляла его защитить меня, рассказал про Непреложный обет, — Драко сглатывает сухой ком, и в его глазах вспыхивает отголосок того древнего, детского ужаса. — В ту секунду мой мир окончательно рухнул. Я понял, что у меня нет выбора. Дамблдор умрет в любом случае — если не от моей руки, то от руки Снейпа, потому что иначе Северус просто замертво упадет на землю. Спасти директора было невозможно… Мои пальцы сильнее сжимают ворот его огромного халата. Ткань пахнет им — полынью, дождем и чем-то неуловимо горьким. Я слушаю его, и картинка шестого курса, которую я годами считала единственной истиной, начинает позорно по швам трещать в моей голове. Драко опускает взгляд на свои перебинтованные ладони. — И тогда я понял, что могу спасти только тебя. Единственный способ уберечь тебя от Пожирателей, которые хлынут в школу, и от самого себя — это заставить тебя возненавидеть меня, чтобы ты бежала от меня, как от чумы. Внутри меня что-то обрывается и летит в бездну. Я судорожно втягиваю носом воздух, чувствуя, как под тугими бинтами на груди заныли свежие порезы. — Я выследил тебя тогда… — он говорит тихо, но каждое слово бьет мне прямо в виски. — Наговорил тебе столько мерзостей, сколько смог вспомнить. Смешал с грязью твое происхождение, твой ум, друзей. Ты плакала… Я видел, как ломается твоя вера в меня, и каждая твоя слеза выжигала мне легкие изнутри. Ты развернулась и убежала, глотая слезы, а я стоял там, ублюдок, и радовался, что теперь ты в безопасности. Я зажмуриваюсь, и перед глазами с пугающей четкостью встает лицо Гарри в тот день. Его безумный, карающий взгляд в гостиной Гриффиндора, глухая, непробиваемая ярость. — Но я не знал, что нас подслушивал Поттер, — Драко горько, почти беззвучно усмехается, качая головой. — Он видел всё, видел, как я довел тебя до истерики. Это стало для него последней каплей. Ему было плевать на подозрения, Снейпа, на шкаф… Но когда он увидел твои слезы, в нем проснулся его гребаный синдром спасателя. Он пошел за мной в туалет Плаксы Миртл. Драко медленно, неосознанно прижимает ладонь к своей груди — прямо туда, где под сухой черной рубашкой скрываются уродливые, рваные шрамы. У меня перехватывает дыхание. Мерлин… Гарри напал на него не из-за слежки или явных подозрений. Он напал на него из-за моих слез, из-за того, что Драко сделал мне больно, пытаясь меня защитить. Я помню тот день. Помню, как Гарри пришел в гостиную Гриффиндора — взвинченный, с диким блеском в глазах, с палочкой, сжатой в кулаке так крепко, что побелели костяшки. Он не сказал мне ни слова, только прошел в комнату мальчиков, но в его глазах я видела муку. Я смотрю на его руку, лежащую на груди, и чувствую, как по щеке медленно катится теплая, соленая капля. — Он напал на тебя из-за меня? — тихо спрашиваю я. Мой голос звучит чуждо в этой огромной, душной комнате. — Гарри… он знал? — Он ничего не знал, — Драко горько усмехается, качая головой. — Он просто ненавидел меня, но любил тебя — как сестру, как единственное светлое, что у него оставалось. Поттер видел, что я ломаю тебя изнутри, и он решил это прекратить. В тот день на кафеле… когда Снейп залечивал мои раны, а я захлебывался собственной кровью, я думал только об одном — что я всё сделал правильно. Ты возненавидела меня, Поттер был готов меня убить, а значит — ты была в безопасности. Ты была далеко от меня. Он резко закрывает тетрадь. Звук захлопнувшейся обложки бьет по ушам. — Но потом всё пошло к черту, — шепчет Драко, поднимая на меня глаза. — Ты сама разрушила всё, что я строил — все стены, все преграды, что должны были тебя обезопасить, а я… я поддался этому. Я сжимаю пальцами халат на груди, чувствуя, как под тканью бешено колотится сердце. Палатка — то самое воспоминание, которое я так бережно хранила в мыслях. Холодный ветер, шорох сухих листьев, полумрак брезентовых стен и… тепло его рук. Мы действительно были там вместе, но если его дневник гласит, что я враг, а мой — что мы любовники… — В палатке… — я сглатываю ком в горле, глядя на черную тетрадь в его руках. — Что было дальше согласно твоему дневнику?.. — Ты выбрала меня, Грейнджер… — тихо, почти беззвучно произносит Драко, и в его голосе впервые проскальзывает что-то похожее на благоговение пополам с ужасом. — Ты разорвала ваше золотое трио на куски ради того, чтобы вытащить меня из этого поместья и это… это то, за что я никогда себя не прощу. Ты отдала за меня всё, а я… Он не договаривает — просто смотрит на меня, и в полумраке спальни я вижу, как на его ресницах дрожит влага. Кто из нас чудовище, что предало дорогих нам людей, в этой истории, Малфой? И почему, глядя на твои бинты, я больше всего на свете хочу протянуть руку и коснуться твоих дрожащих пальцев? Тишина между нами становится осязаемой, густой, как предгрозовой воздух. Драко не шевелится, и я не могу отвести взгляд от его измученного лица. В этом полумраке, подрагивающем от умирающего пламени свечи, слова больше не нужны. Наша ментальная связь, выжженная самим Мэнором на подкорке сознания, сейчас оголяется до предела. Я смотрю в его серые, влажные глаза, и мне кажется, что я слышу его голос прямо у себя в голове — не тот плоско-ледяной, которым он читал строчки Люциусу, а его истинный голос — тот, который принадлежал только мне в моменты, украденные нами у мира. Я задаю ему вопрос одним лишь взглядом, едва заметным движением ресниц. «Значит, ты помнишь, что любил меня?» Драко вздрагивает, словно от прикосновения. Его зрачки расширяются, отражая тусклый огонек свечи, и в этом сером омуте вспыхивает такая отчаянная, болезненная нежность, от которой перехватывает дыхание. Да. Помню. Я всматриваюсь глубже, чувствуя, как по моим собственным щекам катятся горячие слезы. «Значит, всё это… шестой курс, Сектумсемпра, шрамы на твоей груди — это всё было ради меня?» Его пальцы на черной обложке сжимаются так, что бинты натягиваются до треска. Он не кивает, но его взгляд, полный выжженной, беспросветной преданности, отвечает яснее любых слов. Всё до единого вздоха. Ради тебя. Мои губы слегка приоткрываются, внутри всё скручивается в тугой, удушливый узел от осознания масштаба катастрофы, которую мы сотворили. «И я… я сломала твою игру. Это из-за меня мы здесь?..» На этом последнем, немом вопросе лицо Драко на мгновение искажается почти детской беспомощностью. Он медленно опускает голову, не выдерживая тяжести моего взгляда. Я вижу, как крупная, прозрачная слеза срывается с его ресниц и тяжело падает прямо на раскрытую страницу черной тетради, расплываясь темным пятном на старых чернилах. Моё сердце делает бешеный кувырок и падает куда-то вниз. Больше невозможно оставаться на расстоянии. Плевать на бинты, плевать на дневники, на весь этот проклятый мир. Я не дам тебе сломаться сильнее, чем ты сломал себя сам! Я не оставлю тебя с этим одного! Я резко поднимаюсь с края кровати и делаю шаг вперед, не обращая внимания на то, что распахнулся халат. Моя ладонь тянется к его дрожащим, перебинтованным пальцам… И в этот же миг мир вокруг меня будто проваливается под воду, пространство становится вязким и меня словно затягивает в болото. Одинокая свеча на тумбочке гаснет, словно её отсекло лезвием, секундная стрелка в моей голове замирает. Два часа ночи. Воздух вокруг меня мгновенно становится плотным, а пол под ногами просто исчезает. Я не успеваю даже вскрикнуть, не успеваю завершить этот шаг. Пальцы Драко, его заплаканное лицо, тяжелые портьеры Мэнора — всё это с дикой скоростью уносится вверх, растворяясь в безжалостной, глухой черноте. Я проваливаюсь в абсолютное ничто, так и не успев до него дотронуться.