Ты забудешь мою любовь

Гермиона

Пятый курс встречает меня пожелтевшими страницами, исписанными ещё более нервным, рваным почерком. Драко больше не выводит буквы с чистокровной безупречностью — перо то и дело глубоко прорезает бумагу, оставляя жирные кляксы. Год, когда в Хогвартсе появилась Амбридж. Год Инспекционной дружины… Я вчитываюсь в строчки, пока за дверью кабинета Люциуса Драко упирается лбом о дверь, и его сбивчивое дыхание звучит так близко, словно он сидит прямо со мной на полу. «Октябрь. Всё становится слишком опасным. Поттер собирает свой подпольный кружок, и эта заучка, конечно же, в первых рядах. Амбридж требует имён, но сдаётся мне на этом просто так не закончится… Мне приходится лавировать между ними всеми, как на минном поле. Грейнджер устроила мне сцену в Выручай-комнате, когда мы столкнулись в коридоре. Плакала, дура. Спрашивала, почему я вступаю в Инспекционную дружину, неужели я перешёл на сторону Министерства. Пришлось снова включить режим «верного пса». Я объяснил ей, что так смогу знать все ходы Амбридж наперёд, и что нас теперь не должны даже случайно видеть вместе — ради её же безопасности. Она убежала, глотая слёзы, но послушалась меня. Отлично, всё идёт по плану. Отец прислал сову: Лорд недоволен темпами сбора информации. Если я провалюсь, пострадает мать. Мне плевать на грязнокровку, мне нужно вытащить свою семью. Пусть Грейнджер считает, что я её спасаю — так будет проще сдать их всех, когда придёт время». Я судорожно выдыхаю, и этот звук больше похож на хрип тонущего человека. Внутренности скручивает спазмом. «Мне плевать на грязнокровку…» И тут же, словно в противовес этой жестокости, в моей голове взрывается отголосок собственного воспоминания. Пятый курс. Тёмный, заброшенный коридор на третьем этаже, прямо перед тем, как Амбридж накрыла Отряд Дамблдора. …Драко зажимает меня в углу за гобеленом. Но его лицо… на нём нет той высокомерной ухмылки, о которой пишет дневник. Его руки трясутся, он держит меня за плечи так сильно, что остаются синяки, и лихорадочно, задыхаясь, шепчет прямо в лицо: «Уходи отсюда, Грейнджер. Забирай Поттера, Уизли, бегите из Выручай-комнаты, прямо сейчас! Жаба знает всё. Вас сольют через полчаса. Пожалуйста, Гермиона, послушай меня хоть раз в жизни, уходи!» Я помню, как от страха за него я коснулась его щеки, и он на мгновение прижался к моей ладони, закрыв глаза с такой мукой, словно шёл на эшафот. «Если они узнают, что я предупредил тебя… нам конец», — прошептал он тогда. — Драко… — тихо, едва слышно шепчу я в полумрак кабинета Люциуса, сжимая чёрную тетрадь. Два воспоминания. Два абсолютно полярных факта. По его дневнику — он хладнокровно шпионил и готовил слив Отряда Дамблдора по приказу Люциуса. По моей памяти — он рисковал ведя двойную игру, постоянно предупреждая меня об опасностях, что поджидали. За дверью раздаётся глухой удар. Драко снова бьёт кулаком в дерево, но в этом ударе уже нет прежней ярости — только выжженная дотла, пустая безнадёжность. — Грейнджер… — его голос через замочную скважину звучит так, словно из него вытащили все кости. Он хрипит, задыхаясь от собственного бессилия. — Не читай, закрой тетрадь, пожалуйста… Я умоляю тебя, Гермиона. Ты не вынесешь того, что там написано. Я… я сам этого не выношу. Он впервые назвал меня по имени за всё это время… Без яда, без привычного Малфоевского высокомерия, и это «Гермиона», прозвучавшее из-за запертой двери кабинета его отца, пугает меня сильнее, чем все его угрозы убить. Разве так может быть… По моей памяти, Драко рисковал всем. Он ведь вступил в эту проклятую инспекционную дружину только ради того, чтобы шпионить за Амбридж изнутри, чтобы перехватывать её приказы. Он прибежал тогда, задыхаясь, чтобы спасти нас. Но Гарри… Гарри никогда не верил ему. Поттер до последнего исходил паранойей, считая Малфоя змеёй, пригретой на груди. И то, что Отряд Дамблдора в итоге всё равно накрыли, не было виной Драко — их сдал кто-то другой. Малфой не мог разорваться. Он не мог повлиять на то, что случилось потом в Отделе Тайн, не мог остановить Люциуса. Моя память кричала, что он не враг. Но его дневник… эти проклятые записи извращали всё с такой циничной жестокостью, будто паранойя Гарри с самого начала была единственной истиной, будто это я была круглой, слепой дурой, которую водили за нос. «Мне плевать на грязнокровку…» — строчки жгли глаза. Кто же из нас слеп?! Вдруг над Мэнором пронёсся глухой, раскатистый грохот. Я вздрогнула, решив, что это началась гроза, но звук был странным — сухим, шуршащим, нарастающим с каждым мгновением. Это не похоже на гром от раската молний. Земля задрожала от вибрации тысяч и тысяч плотных, кожистых крыльев, мембранный, оглушительный гул покатился по коридорам. В следующую секунду окна кабинета Люциуса потемнели. Серый свет исчез, сменившись сплошной, живой чёрной массой — летучие мыши. Они налетали на витражные стёкла волна за волной, со всего размаха врезаясь в массивные рамы. Грохот стоял такой, что я почти оглохла, зажимая уши руками. Дверь за моей спиной судорожно заходила ходуном. В неё снова начали яростно молотить, но интонация Драко изменилась. В его крике больше не было контроля или злости — только чистый, первобытный ужас. Неужели за меня?.. — Гермиона! Открой! Открой эту хренову дверь, слышишь меня?! Грейнджер! — его голос пробивался сквозь лопотание крыльев, и я ловлю в нём нотки того самого Драко из моих воспоминаний… Твари снаружи напирали сплошной стеной, их слепые морды бились о стёкла, когти царапали рамы. Я застыла посреди кабинета, парализованная этим кошмаром, когда центральное окно с оглушительным звоном лопнуло. Осколки рассыпались во все стороны, и чёрный, пищащий вихрь ворвался внутрь. Они налетели на меня в ту же секунду. Острые когти мгновенно впились в волосы, зубы начали раздирать кожу на плечах и шее. Я закричала, отбиваясь руками, но их было слишком много. Тяжёлые, пахнущие гнилью и старой кровью тела облепили меня, раздирая одежду, вгрызаясь в живую плоть. Мир сузился до невыносимой боли и удушья. Из последних сил, ослепшая от собственной крови, застилавшей глаза, и налипшей шерсти, я рванулась назад к двери. Пальцы соскользнули по окровавленной ручке, я судорожно повернула ключ и рухнула вперёд, когда дверь распахнулась. Я падала прямо в руки Драко — израненная, задыхающаяся, едва не теряя сознание от пережитого ужаса.

Драко

Дверь кабинета отца наконец поддаётся, и Грейнджер буквально вываливается мне на грудь. Я перехватываю её, сгребаю в охапку, готовый за шкирку вышвырнуть её из комнаты, переломать крылья любой твари, что посмела к ней прикоснуться, но… В кабинете тихо. Я замираю, тяжело дыша, и оглядываю комнату через её плечо. Окна целы, массивные витражи Люциуса идеально чисты, сквозь них мирно льётся серый безликий свет поместья. Никакого дикого шума, никакого лопотания крыльев, ни одной чёртовой визжащей летучей мыши в воздухе. Абсолютная, звенящая, мертвенная тишина Мэнора, которая держится здесь всё это время. Но Грейнджер в моих руках бьётся в сильнейшей истерике, её мелко трясёт, а из её горла вырывается свистящий, задушенный хрип. И самое страшное — её тело. Её джемпер разорван в клочья, словно по нему прошлись десятком лезвий. На бледной коже шеи, ключиц и плеч прямо на моих глазах набрякают глубокие, рваные, кровоточащие полосы от когтей. На щеке горит рваный укус, из которого толчками бежит тёмная кровь, пачкая мои пальцы. Она вся изрезана, изорвана, как будто её только что протащили через адскую мясорубку. У меня внутри всё обрывается и летит в бездну. Если здесь никого нет… Если окна целы… Кто, блять, сотворил с ней это?! Кто-то был в комнате или её собственное сознание материализует те кошмары, которые она читает в моём чёртовом дневнике? Вся моя злость, вся эта глупая, жалкая ярость, с которой я только что колотил в дверь, испаряется, оставляя после себя лишь липкий, омерзительный страх. Я ведь только что сам орал на неё. Я хотел отобрать чертову тетрадь, хотел заставить её замолчать, а теперь она едва дышит у меня на руках, и её теплая кровь быстро пропитывает рукава моей рубашки. — Тихо… Тихо, Грейнджер, слышишь меня? — я опускаюсь вместе с ней на паркет, потому что её ноги окончательно перестают её держать. Плевать на маски, плевать на дневник. Я прижимаю её к себе, пачкаясь в её крови, и мои забинтованные пальцы судорожно зарываются в её спутанные, искусанные кудри. — Всё, нет никого. Слышишь? Я здесь, смотри на меня, Гермиона! Она не слышит — закрывает голову руками, продолжая отбиваться от невидимых врагов, а рядом с ней на полу лежит выроненная тетрадь в чёрном переплёте. Мой дневник, открытый на странице, которая едва не стоила ей жизни… К чёрту! К чёрту всю эту спесь, к чёрту маски, к чёрту эту дурацкую игру в холодного, безразличного ублюдка. Это больше не имеет никакого смысла, когда она бьётся в моих руках, как растерзанная птица. Я вспомнил слишком много. Мой собственный мозг плавится от этого пиздеца, от этой закольцованной системы, от Мэнора, который, кажется, сходит со ума вместе с нами. — Я придурок, Грейнджер… слышишь? Я конченый кретин. Я просто испугался твоей реакции, испугался этого блядского дневника… Я сам прочту его тебе, весь, до единой строчки, только дыши, пожалуйста! — слова вылетают из меня рваным, бессвязным потоком, я несу абсолютно всё, что приходит в голову, лишь бы заглушить этот её свистящий, мертвенный хрип. Она замирает, всхлипывает и вдруг каменеет в моих руках нервным, мелко дрожащим комком. Я осторожно убираю прилипшие от крови и пота кудри с её лица, пытаюсь заглянуть в глаза. Сердце ухает куда-то в желудок. Бледная, в крови… Она выглядит так, словно действительно только что перешагнула порог смерти. Я подхватываю её на руки — легко, как куклу, Мерлин, в ней совсем не осталось сил — и быстро несу по коридору в ванную комнату. Здесь уже всё восстановлено. Проклятые тюремщики вылизали каждый угол: ни осколков зеркала на полу, ни пролитой воды, ни моей крови на кафеле. На секунду в голове вспыхивает та жуткая картинка — как я лежал здесь на полу в крови, совсем как тогда, в Хогвартсе, после сектумсемпры Поттера… Я с силой трясу головой, отгоняя наваждение. Не сейчас, сейчас важнее она. Я опускаю её прямо в ванну, на ней вместо одежды — окровавленные лохмотья, пропитанные грязью и потом. — Надо снять это, Грейнджер, слышишь? Снять эти тряпки, мне нужно промыть раны, — мой голос звучит глухо, я стараюсь говорить мягко, но пальцы так сильно дрожат от нервного тремора. Она сжимается в комок, испуганно обнимая себя руками за плечи. В её глазах — первобытный, запредельный ужас. Она отчаянно мотает головой из стороны в сторону, как бы говоря: «Не буду. Не хочу. Не трогай меня». — Гермиона, прекрати, надо снять! Тебе больно, кровь нужно смыть, я должен обработать раны! — я пытаюсь надавить, тянусь к краю её разорванного джемпера, но она упрямо забивается в угол ванны, продолжая тупо, беззвучно мотать головой. Я тяжело вздыхаю. К чёрту деликатность. У меня нет плохих намерений, видит Мерлин, меньше всего на свете я хочу причинить ей вред, но оставлять её в этих гнилых обносках нельзя. Я перехватываю край ткани и просто начинаю рвать остатки этой одежды. В голове бьется только одна паническая мысль: под грязной тканью раны могут загноиться, я должен увидеть, насколько всё плохо, должен помочь. И в этот миг Грейнджер вскидывает голову. Её взгляд на долю секунды становится осмысленным, и этот взгляд… он вышибает из моих легких весь воздух. Она смотрит на меня с таким диким, звенящим ужасом, словно я собираюсь её обесчестить или причинить ей невыносимую боль. Точно таким же взглядом она смотрела на меня тогда, когда моя безумная тётка Беллатриса повалила её на пол прямо посреди гостиной и пытала на моих глазах. Тётка притащила меня, чтобы показать, как надо отрабатывать Круциатус, а потом медленно, с наслаждением вывела кинжалом это уродливое слово на её руке - грязнокровка. А я стоял... стоял как вкопанный, парализованный страхом, и не мог сделать даже блядский шаг вперед, и этот её взгляд — что тогда, что сейчас — буквально кричал: «Прекрати это, пусть это прекратится». Воспоминание бьет под дых с такой силой, что я задыхаюсь. Мне нет оправдания... — Я не мог ничего сделать… — хриплю я, чувствуя, как горло перетягивает удавкой, пока я лихорадочно рву на ней одежду. — Не мог тогда, понимаешь?! Я знаю, что я урод! Знаю, что я трусливый слабак! Знаю! Гермиона вдруг взрывается, шоковая апатия слетает с неё, сменяясь яростным, отчаянным сопротивлением. Она упирается руками мне в грудь, бьет меня ногами — слабо из-за пережитого шока, но очень отчаянно. Я вслепую тянусь к крану и врубаю воду. Тёплые струи ударяют сверху, мгновенно размазывая кровь по её бледной коже. Грейнджер вопит — то ли от резкой боли, когда вода попадает на открытые раны, то ли от дикого унижения, что я вижу её такой беспомощной, то ли просто от скопившегося отчаяния. Она пытается выкарабкаться из ванны, скользит по мокрому акрилу, я хватаю её за плечи, пытаясь удержать, фиксируя на месте, и тут её ладонь с размаху прилетает мне по лицу. Хлёсткий, звонкий удар. Звук пощёчины эхом разносится по кафельной комнате, на мгновение перекрывая шум воды. Я замираю на секунду, а затем просто перешагиваю через бортик и залезаю в ванну прямо в одежде. Я прижимаю её спиной к холодному борту, наваливаясь всем телом, блокируя её движения. Гермиона превращается в дикую кошку — она рвет на мне мокрую рубашку, впивается ногтями в грудь, колотит кулаками по моим плечам, но я просто крепко, намертво обнимаю её, прижимая к себе. Вода хлещет по нашим головам, заливает глаза, смывает кровь с её шеи прямо на мою одежду. — Давай! Ну же! — кричу я ей в самое ухо, пытаюсь перекричать оглушительный гул воды. — Не сдерживайся, Грейнджер! Я это заслужил! Она бьётся в моих руках, её удары становятся всё слабее, переходя в судорожные толчки. Из её груди вырывается надрывный, удушающий плач, переходящий в крик: — Я ненавижу тебя! Ненавижу! Слышишь ты, Малфой?! Я ненавижу тебя! Она вымещает всю свою боль, всю обиду за то, что мы заперты в этом аду, за то, что я ей не помог, за то что вёл себя как последний урод, что её память разрывается на куски... А я сжимаю её ещё сильнее, зарываясь лицом в её мокрые волосы, пока вода смывает её слёзы вместе с кровью. Я мысленно соглашаюсь с каждым её ударом, с каждым криком. «Я знаю, Грейнджер. Я тоже себя ненавижу».