Иммортал значит бессмертный

— И это всё, что ты можешь? Я ожидал большего от такого самоуверенного придурка. Скалл изогнул накрашенные губы в издевательской ухмылке и прищурил горящие смертельным фиолетом глаза. В его груди клокотало предвкушение не просто драки, а настоящего разрывания оппонента на части. Ему было в радость подстрекать противника, выводя его из себя, смакуя каждую крупицу чужой злости, чтобы утолить свою собственную. Но, честно, он и вправду ожидал большего от Архонта дождей. Ну, хоть чего-то, кроме жалкого ливня, больше похожего на мелкую морось, чем на шторм. Не может же быть, что эта склизкая гадина настолько слаба. Как-то же Нурей одолел Роугхман, которую последние два года Иммортал тренировал самолично, вкладывая в каждое движение частицу своей силы, укрепляя человеческое тело. Его подопечная не могла проиграть в прямом столкновении, Скалл знал это как никто другой, когда убирал слабости и хрупкость её организма. А значит, у мерзкого крокодильего ублюдка были фокусы в рукаве. Но сейчас он почему-то не показывал их, хотя Иммортал искренне жаждал увидеть, чем именно тот убил его малышку-облачко. Ему хотелось прочувствовать каждую секунду её боли, чтобы сполна вернуть её обидчику. Скалл горел желанием раскрошить всякую надежду на спасение в этой блядской рептилии, превратить его последние минуты в бесконечную агонию. — Ну же, чего ты молчишь? Где твой грязный язычок, Нурей? Всего десять минут назад ты был смелее. — Голос Иммортала сочился ядом, каждое слово падало на землю раскаленной каплей. — Проваливай с моей территории, Иммортал. Я не трогал ничего твоего, чтобы ты лез ко мне. — Ящероподобный мужчина опасливо отступал к деревьям, крепче сжимая секиру [единственный предмет, который по его мнению ещё отделял его от неминуемой расправы]. Левое плечо было наискось изрезано оружием Скалла, и из раны сочилась кровь. Нурей с трудом сдерживал стон, но не сдавался. Он в принципе не понимал, зачем этот дурной адепт, обычно изничтожающий скверну или творящий всякую бесполезную хрень, пришёл к нему и атаковал сходу, без единого слова предупреждения. — Что-то я не видел, чтобы ты участвовал в войне Архонтов. — Не трогал, значит. Ну-ну. — Скалл медленно покачал головой, и в этом движении читалось что-то звериное, нечеловеческое. — А как же та девушка, которой ты, слабоумный червь, посмел пронзить грудь? Она была моим облачком. И такие, как ты, не имеют права касаться даже подошвы её сандалий. На дне фиолетовых омутов плескалось безумие, шепчущее о смерти всем, кто смеет бросать ему вызов. Этот шёпот отдавался в висках пульсирующей болью, заглушая любые голоса разума. Скалл был зол. По-настоящему зол — той холодной, вымораживающей всё вокруг яростью, от которой трескается камень и закипает вода. Всё внутри него желало выплеснуть на противное насекомое всю тьму, что адепт таил за маской самодура. Мало было убить, нужно было запытать Нурея до состояния скулящей тряпки, сломить словами и вывернуть наизнанку, оставив в живых до тех пор, пока зверь в груди не насытится его муками, не утолит голод по чужому страданию. — Ты... Ты пришёл в мой дом из-за грязной шлюхи?! — Голос Нурея сорвался на истеричную ноту, а в глазах смешалось презрение с высокомерием. — Какое право ты имеешь, жалкий... А-а! Иммортал не стал дослушивать невразумительные крики. Ему сорвало крышу. Планы на медленное уничтожение, которые он так тщательно выстраивал у себя в голове, таяли, как сахар в воде, стоило только этому глупому божку открыть пасть и осквернить память о Роугхман своим грязным дыханием. Ухмылка мгновенно сменилась оскалом, и в глотке зародился глухой рык — низкий, вибрирующий, будто где-то глубоко в нём просыпался древний хищник. В следующее мгновение Скалл оказался перед блондином, сократив расстояние быстрее, чем тот успел моргнуть, и прижал его к земле всем своим весом, железной хваткой сжимая горло. — Закрой рот, — прошипел Иммортал, и в его голосе не осталось ничего человеческого — только ледяное, всесокрушающее спокойствие палача. — Иначе я сам займусь им, уёбан ты этакий. Ты потерял шанс на жизнь уже в тот момент, когда тронул моё. Не усугубляй положение. Скалл безжалостным жестом надавил на челюсть черноглазого Архонта и проник пальцами в его рот, впиваясь ногтями в скользкий язык. Нурей взвыл, и этот звук пронзил тишину рощи, разогнав птиц с окрестных веток. Инстинкт взял своё: ящер судорожно сжал челюсти, пытаясь откусить плоть от руки. Но Скалл, ожидавший подобного, молниеносно переместил ладонь так, чтобы у того ничего не вышло. Послышался мокрый хруст — отвратительный, тошнотворный звук, от которого у нормального человека побежали бы мурашки по коже. Нурей завопил от боли ещё громче, когда несколько окровавленных зубов с глухим стуком упали на траву рядом. Кровь смешалась со слюной и залила подбородок Архонта. — Ро всегда была слишком мягкой для этого мира, — заговорил Скалл, не прекращая своего занятия. Он говорил медленно, почти ласково, но от этого его голос становился только страшнее. — Она желала закончить вашу войну и вернуть мир Тэйвату, чтобы никто больше не познал горе потери. Я, блядь, говорил ей, что у неё не получится, но не настаивал, не желая погасить её свет. Только присматривал, чтобы никто не причинил ей боли. Он скривился, продолжая методично вырывать клыки визжащего в агонии бога. Один за другим они падали на землю, превращаясь в бесполезные осколки. — Но стоило мне отвернуться, всего на мгновение, как она сбежала, чтобы доказать правдивость своего обещания. И на её пути попался ты. Когда в залитом голубоватой жидкостью рту не осталось зубов, Скалл переключился на когтистые пальцы. Регенерация у адептов стихий была хорошей, но облачное пламя, которое Иммортал пускал в ход, увеличивало вероятность того, что раны не заживут в ближайшее время — или не заживут вообще, учитывая его планы. — Ты убил её, — каждое слово было как гвоздь в крышку гроба Нурея. — И скинул тело в воду, как дохлую кошку. Река донесла разбухший труп к берегам моего дома. Знаешь ли ты, мразь, что я делаю с такими, как ты? Я покажу тебе. Наслаждайся. У Иммортала была богатая фантазия и фотографическая память, что не даёт забыть ни одной детали, даже если он желает этого. И в ней до сих пор хранились все методы убийства и пыток, которые ему удалось узнать за долгую жизнь. Скалл редко прибегал к ним, не видя особого смысла в причинении боли другим просто ради удовольствия, но иногда, в особых случаях, этот опыт ему пригождался. Например, однажды он расчленил девушку-кукловода, которая посмела манипулировать его другом. Скалла не интересовало, что стало с её освежёванным телом — он развернулся и ушёл, едва она перестала дышать. Но потом он слышал, что кто-то приготовил её мясо и съел. И это лишь один пример из многих. Кажется, только семпаи могли без последствий задевать его сферы интересов. И то каждый из них знал ту невидимую черту, которую Иммортал проводил вокруг своих людей. Даже Реборн-семпай, жестокий и непредсказуемый, отступал, стоило лишь Скаллу затихнуть и перестать выражать любые эмоции, кроме тяжести в остекленевших глазах. — Больно, кха... Пощади... — едва слышно прошамкал Нурей беззубым ртом, едва не захлёбываясь в собственной крови, слюне и слезах. Он выглядел жалко. Так жалко, что любое живое существо, увидев это, содрогнулось бы от омерзения и жалости одновременно. Скалл на мгновение замер. Может быть, стоило вырвать ему язык? — Нет, — ответил Иммортал на свой собственный мысленный вопрос и слова Нурея одновременно. — Ты забрал у меня облачко, и теперь я заберу у тебя всё. Очередной болезненный стон, полный агонии и скулежа, пронзил воздух. Роща и её обитатели, казалось, замерли в ужасе. Даже ветер стих, и листья перестали шелестеть, словно боясь привлечь внимание палача. --- Скалл вернулся домой только ближе к полуночи. Луна висела низко над горизонтом, заливая поляну бледным, болезненным светом. Голубые вязкие капли тяжело падали с его одежды — всё ещё тёплые, пульсирующие остатками чужой жизни. Они звонко разбивались о камни, впитывались в песок, оставляя после себя маленькие пятна. На лице обычно весёлого юноши не было никаких эмоций. Только поджатые губы с размазанной помадой, рассеянный взгляд, устремлённый сквозь этот мир куда-то в пустоту да мелкая судорога, иногда пробегавшая по пальцам, выдавала, что внутри всё ещё бушует буря. Он не стал заходить в уютную постройку на цветочной поляне. Сейчас эти стены показались бы ему насмешкой, слишком живыми, слишком тёплыми. Вместо этого фиолетоволосый адепт направился к одиноко стоящему древу, усыпанному рябиновыми ягодами. Их ярко-красные гроздья горели в лунном свете, как капли застывшей крови. То было любимое лакомство юной смертной — Ро обожала собирать их и заваривать из них чай, приговаривая, что в каждой ягоде спрятано маленькое солнце. Иммортал взял её под крыло ещё в детстве, когда воюющие Архонты стёрли с лица земли родное поселение Роугхман, убив всю её семью и соседей. Малышка выжила лишь чудом: провалилась в узкий зазор между обломками стен, откуда смогла почти без проблем выползти. И вместо того чтобы плакать над телами родителей, десятилетняя девочка пыталась вытащить из пылающего завала перепуганную кошку. Скалл, в тот момент наблюдавший за разрухой деревни со стороны, сразу заметил её. Он пришёл в эту местность уже после погрома, и ему не было дела до смерти незнакомых людей. Но ребёнок — этот маленький, перепачканный в саже и крови комочек — почему-то заставил его остановиться. Сначала Иммортал хотел просто отвести девочку к взрослым, которые смогут о ней позаботиться. Но потом, день за днём, неделя за неделей, он привязался к этой доброй малышке. Её доброта была способна осветить весь мир. Такой уж наивной, чистой и искренней она была, что это больно ранило Скалла, привыкшего к скрытой тьме людей [Он не осуждал их за это, просто привыкнув и уподобившись, пока взрослел и формировался]. Иммортал окрестил её своим облачком. Скалл не мог остаться с ней, потому что он бродил по всему миру, и рядом с ним всегда было опасно. Но ничто не мешало ему часто навещать девочку, для которой он нашёл лучших опекунов, каких только можно было отыскать. Роугхман была его облачком, его территорией [В отличие от обычных пользователей пламени Облака, что сторожили куски земли, Скалл отмечал людей]. Он не видел смысла метить какой-то грунт, когда сам часто перемещался по всей галактике. Но нельзя того же сказать про живых существ. Конечно, они рано или поздно умирали, и Скалл из раза в раз оставался один. Сначала это выбивало его из колеи, заставляло кричать и разрушать всё вокруг. Потом он привык. Или думал, что привык. Потому что сейчас, стоя на коленях у свежей могилы, он не мог сдержать воя. Не человеческого плача, именно воя, низкого, горлового, полного такой первобытной утробной боли, что, казалось, сама земля содрогалась от него. Пальцы впивались в рыхлую почву, ногти ломались о мелкие камни, но Скалл не замечал боли. Он царапал землю, будто пытался добраться до неё, до своего облачка, вытащить обратно, вдохнуть жизнь в холодное тело. Иммортал не мог этого сделать, как бы не желал. Даже тёмная энергия, которой он владел когда-то, не смогла бы вернуть личность умершего полностью. Иммортал сам себе напоминал одичавшего зверя, загнанного в угол. В голове билась лишь ярость и ни с чем не сравнимое чувство потери, да такое огромное, что оно не помещалось в груди и выплёскивалось наружу дрожью и слезами, смешанными с кровью убитого врага. «Почему? — билась в висках одна единственная мысль. — Почему я не могу очерстветь к этому? Почему мне снова больно?» Он устал. Бесконечно устал терять и снова привязываться. Скалл не мог с этим ничего поделать. Он хотел бы стать камнем, холодным и бесчувственным, но снова и снова надевал на шею петлю из нитей связи. Иммортал не мог жить без общества — одиночество сводило его с ума быстрее любой пытки, вынуждая вернуться в толпу. Но существование среди людей каждый раз причиняло боль. Тупую, ноющую, незаживающую. «Прекратите это. Заберите меня с собой. Хватит бросать меня среди пепелища былых воспоминаний». Он не заметил, как рядом появился Моракс. Не услышал шагов, не почувствовал чужого присутствия — настолько глубоко Скалл ушёл в своё горе. Но сильные руки, подхватившие его тушку, заставили натурально вздрогнуть. Моракс поднимал его с земли аккуратно, но неумолимо, с терпением вытаскивая комки земли из скрюченных, дрожащих пальцев Скалла. Архонт камня молчал, не решаясь прерывать такой интимный момент пульсирующей скорби. Но и видеть страдания близкого существа он не мог. Он является порождением камня, но даже это не спасало его от ноющего ощущения где-то под рёбрами, похожего на то, как если бы в груди завелась маленькая, очень злая льдинка. Моракс просто прижал не сопротивляющегося Скалла к груди, одной рукой поддерживая его под колени, другой за спину. Иммортал не боролся. Наоборот, он подался ближе, обхватил дракона за плечи, скинув с него капюшон, и спрятал лицо в сгибе его шеи. Он кусал свои губы до крови, лишь бы не выть на ухо Архонту, но сдержаться полностью не получалось. Его тело прошивала мелкая, судорожная дрожь, а влажные дорожки с лавандовым отливом пропитывали белые одежды Моракса. На них же оставались и разводы от помады — там, где губы касались ткани. Им обоим было всё равно. Вещи легко заменить. Но на душах у обоих скребли кошки. Просто Моракс умел скрывать это лучше. — Я убил его. Разорвал на части и испепелил останки. — Голос Скалла дрожал, срывался на хрип, слова вылетали вместе с влажными, неровными всхлипами. — Облачко могла бы победить этого слабака. Легко. Одной левой. Но она сдержалась. Она всегда сдерживалась, чтобы не причинять никому боль, даже тем, кто заслуживал смерти тысячу раз. — Он судорожно вздохнул, пальцы вцепились в одежды Моракса так, будто от этого зависела жизнь. — Я плохо воспитал её. Нужно было разбить эти грёбаные розовые очки. Вырвать из сердца всю эту дурацкую доброту, чтобы она стала жёстче. Чтобы выжила. Но я не мог... не мог из-за своего чёртова эгоизма. Не хотел терять её свет. Я так любовался им, что не заметил, как он сжёг её саму. Я так виновен перед ней, Моракс. Так чертовски виновен... — Ты не виноват, баобэй. — Моракс говорил тихо, почти беззвучно, но в каждом слоге чувствовалась непоколебимая уверенность скалы. Он сдвинулся с места, бережно унося свою драгоценную, содрогающуюся ношу прочь от могилы туда, где было тепло и безопасно. Не в ту скромную хижину на цветочной поляне, где Иммортал иногда останавливался, навещая Ли Юэ, Роугхман или самого Архонта. Нет. Он направился в Золотую палату — сердце своей власти, место, куда немногие ступали без приглашения. Туда, где Моракс был не просто гостем, а хозяином. — Ты хотел сохранить цветок в его первозданном виде. Не дать миру измять его листья, не позволить ветрам сломать стебель. Это не эгоизм, Скалл. Это... забота. Иногда самая нежная. — Я должен был научить её защищаться, — упрямо прошептал Скалл, но в голосе уже не было прежней горечи. Только усталость. — И ты научил, — мягко возразил Моракс, вопреки своей обычной манере речи. — Лучше многих. Но она сама не подняла оружие, когда враг направил на неё своё. Ты дал ей клыки. Она решила не использовать их. Это её выбор, а не твоя вина. Скалл замолк. Только тихие, судорожные выдохи разрывали тишину каменных сводов Золотой палаты. Он слышал каждое слово Моракса. Понимал. Где-то глубоко внутри даже соглашался. Но смириться сейчас, в эту секунду, под гнётом только что совершённой жестокости и недавней потери он не мог. Рана была слишком свежая, слишком глубокая. Она кровоточила невидимой кровью. Скалл знал: пройдёт десять лет, тридцать, быть может, целая вечность, и ему станет легче. Как всегда. Как уже бывало не раз. Но именно сейчас, в этом «сейчас», разрыв связи с тем, кто был частью его территории, его души, его пламени, ощущался как ампутированная конечность. Фантомная боль пульсировала в пустоте там, где раньше теплился кусочек Роугхман. Пламя Облака внутри бушевало, металось, не находя привычного якоря, и это безумие просачивалось в самую суть Иммортала, отравляя её. — Ты тоже покинешь меня, — вдруг сказал Скалл. Голос его, только что полный надрыва, вдруг выровнялся, стал почти безжизненным, пугающе спокойным. Он переключился, словно щёлкнул внутренним тумблером, чтобы не захлебнуться в новой истерике. — Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь... жизнь надоест и тебе. Или кто-то сильнее заберёт тебя, как забрал Ро. И тогда меня снова бросят. Все в итоге бросают меня. Всегда. Никто не остаётся рядом. А я... не умею умирать. — Его голос угасал, с каждым словом становясь всё тише, едва различимым шёпотом на грани слышимого. — Лишь я всегда остаюсь. Один. Среди мёртвых имён и разбитых жизней. Он замолчал. А потом добавил — так тихо, что даже Моракс, чей слух был острее любого зверя, едва различил: — Смерть ненавидит меня. И в этом шёпоте, сорвавшемся с истерзанных губ, было столько пустоты, что даже вечный камень внутри Архонта дал трещину. Одну из многих, что пронзали его суть с момента знакомства с этим эксцентричным существом, похожим на многогранный аметист. — Я не могу обещать, что буду жить всегда. — Голос Моракса звучал ровно, как гладь древнего озера, но в этой ровноте чувствовалась тяжесть тысячелетий. Он сосредоточенно смотрел на растрёпанные фиолетовые волосы, что-то решая в уме, и его брови сошлись на переносице. — Благодаря своей природе я мог бы, наверное. Но эрозия... она заберёт меня так же, как забирает всех Божественных. Капля за каплей. Я не вечен, Скалл. Никто не вечен в этом мире. — Он сделал паузу, и в тишине Золотой палаты разлилось что-то большее, чем просто обещание. — Но пока я жив... пока во мне теплится хотя бы искра сознания... я не брошу тебя. Это мой контракт. С самим собой. И я никогда не нарушал своих контрактов, что будет и впредь. Скалл поднял голову. Дрожащие ресницы, слипшиеся от слёз, разлепились с усилием, и на свет снова выглянули его глаза: призрачно-фиолетовые, опухшие, но живые. В их глубине, там, где ещё минуту назад зияла чёрная бездна утраты, медленно разгорался огонь. Не тот, что пылал несколько часов назад — испепеляющий, безумный, жаждущий крови. Нет. Этот огонь был другим. Тихим. Тёплым. Почти беззащитным. В нём читалась та самая бездумная, всепоглощающая, почти собачья преданность, на которую способны лишь те, кто слишком часто терял и слишком отчаянно боялся привязываться снова. Скалл смотрел на Моракса так, будто тот держал в руках не его тело, а всю его расколотую, истекающую болью душу. И не сжимал пальцы, не причинял боли, а просто... держал. Аккуратно. Надёжно. Как единственную ценность. Губы Иммортала дрогнули. Он хотел что-то сказать, слова рвались наружу, комкались в горле, спотыкались друг о друга. «Спасибо». «Не уходи». «Ты даже не представляешь, как мне страшно вновь оказаться одному». «Я люблю тебя, чёрт возьми, так сильно, что это причиняет боль». Но ни одно из этих «что-то» не было достаточно большим, чтобы вместить всё. Ни одно не казалось достаточно правильным, чтобы не рассыпаться прахом на выходе. Поэтому Скалл просто молчал. Сжимал пальцами ткань одежд Моракса. Дышал — прерывисто, носом, стараясь не разреветься снова [он всегда был плаксой в такие моменты, и часто гиперболизировал эту черту, играя на публику, но не сейчас]. И смотрел. Смотрел так, как смотрят на последний маяк в бушующем море. Как смотрят на рассвет после самой долгой ночи в своей жизни. — Я сделаю всё, чтобы отдалить этот момент настолько, насколько смогу. — Голос Скалла всё ещё дрожал, но в нём прорезались знакомые нотки упрямства. Он говорил быстро, словно боялся, что Моракс перебьет, не даст договорить, не поверит. — Моя сила в увеличении. В умножении. В том, чтобы разгонять любые явления до невозможных пределов. — Фиолетовые глаза, только что мутные от слёз, снова фокусировались, в них возвращалась искра безумной решимости, почти сумасшествия. — Я, блядь, смог бы побороть чёртову Тринисетте, если бы захотел. — Его пальцы сильнее вцепились в одежды Моракса, и теперь в этом жесте читалось не только отчаяние, но и вызов. Всем всевышним. Селестии. Самим законам мироздания. — И эрозию я тоже смогу. Замедлить... Нет. Не отсрочить, а побороть. Понял меня, каменная ты глыба? Ты не рассыплешься. Не сейчас. Не через тысячу лет. Не через миллион. Я не позволю. Он замолчал, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон или снова кого-то убил. В груди клокотало — смесь страха, надежды и той самой бесконечной, жертвенной любви, ради которой Скалл был готов сражаться даже с самой Вселенной. Это не всегда получалось. Рвать ткань мироздания было трудно, и требовало огромных усилий и особого подхода, а Иммортал никогда не был хорошим тактиком. Только на бараньем упрямстве и выезжал. Моракс смотрел на него сверху вниз в прямом и переносном смысле. Что-то дрогнуло в его золотых глазах, что-то, напоминающее удивление. Или, может быть, благоговение. Он привык к чужим обещаниям. Привык, что слова рассыпаются быстрее песчаника под дождём, если их не закрепить клятвами с помощью стихии. Но в голосе этого странного, нестабильного, бесконечно уставшего, но всё ещё горящего существа не было лжи. Была только воля. И Моракс, сам того не замечая, поверил. Скалл видел это. Видел, как в глазах Моракса, в этих медовых, как янтарь омутах, белые зрачки сначала расширились, будто он пытался вобрать в себя всю полноту только что услышанного, всю ярость этого обещания. А потом сузились. До размеров игольного ушка. До тончайшей, едва заметной щёлочки. Совершенно по-змеиному. По-драконьи. И от этого взгляда — прищуренного, внимательного, испытывающего — у Скалла внутри что-то перевернулось. Сладко и больно одновременно. Как удар под дых. Как первый глоток воздуха после того, как тебя держали под водой. Как же он любит этого дракона. Мысль пришла неожиданно, но улеглась где-то глубоко в груди с поразительной, пугающей окончательностью. Скалл прожил долгую жизнь. У него был богатый опыт в этом плане: он много с кем экспериментировал, впутывался в романы, разбивал сердца и разбивался сам. Он влюблялся: ярко, жарко, до потери пульса. Он любил: нежно, трепетно, отчаянно. Но никогда... никогда раньше не было этого. Этого чувства, когда чужое существование становится таким же необходимым, как собственное дыхание. Когда мысль о потере вызывает не страх, а ледяную, парализующую уверенность, что после этого ничего уже не будет. Никогда. Что он рассыпется на миллиарды кусочков, а его сознание сойдёт с ума. И никакие отказы бледной госпожи не помогут. Сейчас, в этот момент, прижатый к груди Моракса, всё ещё пахнущий чужой кровью и собственной болью, Скалл понял одну простую, страшную вещь. Он просто не сможет оторваться от этого существа. Сколько бы времени ни прошло. Двадцать лет. Сто. Тысяча. Всю оставшуюся бесконечность. Иммортал — эгоист. Собственник. И он сам это знал. Знал, и не стыдился. В нём этой собственнической жилки было похлеще, чем в самом драконе. Скалл не метил земли. Он метил души. И теперь Моракс... Моракс сам подписал себе приговор. Посмел пообещать, что не бросит. У Архонта камня просто не осталось выбора. [Он сам, по доброй воле, по собственной дурацкой тяге к этому раненому, сумасбродному, прекрасному существу, шагнул в ловушку]. Подписал контракт, которого Скалл не даст ему расторгнуть никогда. Иммортал не сдержался. Он потянулся вверх. Резко, почти отчаянно, будто боялся, что если сделает это на секунду медленнее, то передумает. Его губы, искусанные в кровь, шершавые и припухшие, нашли щеку Моракса. Потом кончик носа. Линию подбородка, с её вечной, ничем не смягчённой жёсткостью. Изгиб челюсти. Шею, туда, где под бледной, почти мраморной кожей бился пульс. Целовал жадно. Небрежно. Всюду, куда мог дотянуться, не разжимая хватки на плечах дракона. Ощущения были странными. Из-за искусанных губ каждый поцелуй отдавал лёгкой, щиплющей болью. Но Скаллу было всё равно. Более того, эта боль только подстёгивала, только сильнее разжигала пожар, вспыхнувший где-то в солнечном сплетении. Страсть ползла по венам, охватывала грудь, опутывала рёбра, спускалась ниже, заставляя пальцы сильнее вцепляться в ткань белых одежд. Он целовал Моракса так, словно пытался выжечь на его коже клеймо. В тишине Золотой палаты было слышно только прерывистое дыхание Скалла и тихий, почти незаметный скрип зубов дракона, который, кажется, изо всех сил пытался сохранить хотя бы видимость спокойствия. Но золотые глаза всё так же смотрели на него — прищуренные, горячие, полные того, что сам Моракс никогда бы не назвал вслух. Он отклонился ровно настолько, чтобы урвать мгновение замешательства адепта. Дать себе и ему передышку: крошечную, почти неуловимую паузу, в которой можно было выдохнуть, прийти в себя и не сорваться в пропасть с разбегу. Но в глубинах янтаря уже разгорался тот самый огонь, который он так старательно прятал за невозмутимостью. И он спросил. Сдерживая порыв просто продолжить, не заботясь о мелочах, не думая ни о чём, кроме тепла чужих губ и горячего дыхания на своей шее. — Ты уверен, что хочешь этого сейчас? — Голос Моракса звучал ниже обычного, с хрипотцой, но слова были твёрдыми. В них не было сомнения, только забота. Та самая, от которой у Скалла перехватывало дыхание, заставляя растечься влюблённой лужицей. — Мы можем подождать. Пока ты не отдохнёшь. Пока... не придёшь в себя. Скалл мученически скривился. Это была целая гамма эмоций, промелькнувшая на его лице за долю секунды: возмущение, обида, нетерпение, и где-то глубоко — тёплая, щемящая благодарность. Он заерзал в руках Моракса, окончательно устраиваясь поудобнее, обвил его шею руками и надул губы, но это выглядело скорее искушающе, чем обидчиво. — Мне не нужен отдых, — протянул он канючаще-ноющим тоном, в котором, однако, звенели стальные нотки. — Великий Скалл-сама будет в полном порядке, если ты прямо сейчас, откладывая на потом эту дурацкую заботу, позволишь мне затащить тебя в постель. Для убедительности он дёрнул Моракса за воротник-стойку, притягивая ближе, и посмотрел снизу вверх — с вызовом, с нетерпением, с той самой безудержной, почти болезненной нежностью, что переполняла его грудь. Так и не скажешь, что он любит этого Архонта всего десять лет, а не целую вечность. — Я сказал, что хочу. Значит, хочу. А если ты ещё раз спросишь, я обижусь. — Пауза, за которую Скалл перебирает пальцами по плечу Архонту, выражая желание продолжить. — Сильно. — Ещё одна пауза, короче, более наигранно. — И буду игнорировать. Долго, пока ты не осознаешь всю глубину своей ошибки. Губы Моракса дрогнули в том, что можно было бы назвать усмешкой, если бы не тепло, разлившееся в расплавленной карамели глаз и лучинках в их уголках [глаза этого Архонта вообще были почти единственным индикатором эмоций на словно каменном лице]. — Как скажешь, баобэй, — ответил он, и в его голосе наконец сдала та самая плотина, которую он так долго удерживал. Больше Моракс не видел смысла сдерживаться, властно целуя возлюбленного в припухшие губы и с глухим урчанием проникая в призывно приоткрытый рот. Их ждала долгая ночь...