Грех

Брат Лука пришел к аббату после утрени. Антон видел, как он свернул в коридор, ведущий к настоятельским покоям. Не побежал, не заторопился — шел размеренно, степенно, как и подобает праведному монаху. Но Антон знал. Сердце подсказало раньше, чем разум. Он хотел побежать за ним. Схватить за рукав. Сказать: «Не надо. Мы прекратим. Мы уйдем. Мы сделаем всё, что вы скажете, только не ходите». Но ноги не слушались. Он стоял у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел, как брат Лука исчезает за углом. Весь день прошел как в тумане. Антон работал в саду — копал землю, пересаживал рассаду. Пальцы в кровь стерлись о черенок лопаты, но он не замечал. Только думал: «Скажет или не скажет? Что он им сказал в прошлый раз, что аббат собрал капитул? Что он скажет теперь?» Брат Андреас работал рядом, поливал грядки. Молчал, но поглядывал искоса. — Ты сегодня сам не свой, — сказал он под вечер. — Устал, — ответил Антон. — Молись, брат. Молитва успокаивает. Антон кивнул. Молитва не успокаивала. Она вообще ничего не делала. После вечерни он пошел в келью. Лег на лежанку, не раздеваясь. Ждал темноты. Братья укладывались, крестились, шептали молитвы. Брат Лука сел на свою лежанку — напротив, через проход. Посмотрел на Антона. Антон не отвел взгляд. Смотрел прямо в глаза брату Луке — в темноте не разглядеть, но он знал, что тот видит его ответ. — Не ходи сегодня, — одними губами сказал брат Лука. Антон молчал. — Не ходи, — повторил брат Лука. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Антон закрыл глаза. Повернулся на бок, лицом к стене. Когда все уснули, он встал. Ноги сами понесли его к двери. Босые ступни ступали бесшумно. Рука потянула засов — осторожно, без скрипа. Он вышел в коридор. Тени от дежурных свечей плясали на стенах. Антон пошел к складу — другим путем, не через сад, как обычно, а через кладбище, где после заката никто не ходил. Месяц светил ярко — полная луна висела над крышами, заливала все серебристым светом. Он шел быстро, почти бежал. Сердце колотилось в горле. «Скажу ему, — думал Антон. — Скажу, что брат Лука предупредил. Что мы должны уйти. Прямо сейчас. Этой ночью. Я соберу узелок, он возьмет четки, и мы уйдем через задние ворота. В лесу переждем, а потом...» Он не знал, что потом. Но что-то лучше, чем ждать, когда их схватят. Склад был в конце кладбища, за старой часовней. Антон подошел к двери — приоткрыта, как всегда. Арсений внутри — он чувствовал его запах, ладан и старость, даже через щель. Он толкнул дверь. — Арсений, — прошептал он. — Нам нужно... Он замолчал. Внутри горели свечи. Три — на сундуке, одна — на полу. Светло, как днем. И в этом свете он увидел. Арсений стоял у стены. Не один. Рядом с ним — аббат. С посохом, в черной рясе, с лицом, которое ничего не выражало. Рядом с аббатом — брат Лука. Тот самый, который только что сказал «не ходи». И двое монахов — брат-келарь и брат-ризничий, которых Антон знал много лет. Арсений был без рясы — только в нижней рубахе, тонкой, почти прозрачной. Босой. Волосы растрепаны. Он не смотрел на Антона — смотрел в пол. — Заходи, — сказал аббат. Голос спокойный, без гнева. — Не стой на пороге. Антон зашел. Ноги не слушались, но он зашел. Дверь за ним закрыл брат-келарь. — Ты пришел на свидание, брат Антон? — спросил аббат. — К отцу Арсению? В полночь? На склад? Антон молчал. Язык прилип к нёбу. — Мы знаем всё, — сказал аббат. — Брат Лука наблюдал за вами месяц. Видел, как ты ходишь по ночам. Как вы встречаетесь. Как... — он помолчал, подбирая слово, — грешите. — Я не... — начал Антон. — Молчи, — перебил аббат. — Сейчас будешь говорить только тогда, когда я спрошу. Антон замолчал. Посмотрел на Арсения. Тот не поднимал глаз. Стоял, прислонившись к стене, и молчал. — Отец Арсений, — сказал аббат. — Вы будете говорить? Арсений поднял голову. Голубые глаза — спокойные, усталые. — Что говорить? — Правду. — Правда в том, — Арсений посмотрел на Антона — быстро, на секунду, — что я виноват. Он пришел ко мне на исповедь. Я соблазнил его. Использовал свое положение. Он невиновен. — Невиновен? — переспросил аббат. — Он приходил к вам ночами. Он раздевался. Он... — Я приказывал ему, — перебил Арсений. — Я — его духовник. Он обязан мне подчиняться. Он боялся ослушаться. — Вы лжете, — сказал брат Лука. — Я видел, как он смотрел на вас. Он хотел этого не меньше вашего. — А вы — кто? — Арсений повернулся к брату Луке. — Подглядыватель? Шпион? Вы следили за братом во Христе, залезали в его келью, подслушивали под дверью? Это ли христианская любовь? — Это забота о чистоте монастыря, — ответил брат Лука, не опуская глаз. — Хватит, — сказал аббат. — Прекратите. — Он посмотрел на Арсения. — Вы признаете, что нарушили обет целомудрия? — Признаю. — С мужчиной? — С мужчиной. — С этим юношей? Арсений помолчал. — Да, — сказал он. — С ним. Аббат перевел взгляд на Антона. — А ты, брат Антон? Что скажешь? Антон открыл рот. Закрыл. Слова не шли. — Он не виноват, — повторил Арсений. — Я сказал уже. — Я спрашиваю не вас, — аббат не обернулся. — Я спрашиваю его. Антон смотрел на аббата, на брата Луку, на монахов у двери. На Арсения — в последнюю очередь. Тот кивнул — едва заметно. «Молчи», — говорил этот кивок. «Молчи, спасай себя». — Я... — голос сорвался. Антон сглотнул. — Я пришел к отцу Арсению на исповедь. Он... он сказал, что я должен приходить еще. Что так надо. Для очищения души. — И ты приходил? — спросил аббат. — Да. — И что вы делали? Антон закрыл глаза. «Прости меня, Господи», — подумал он. И сказал: — Молились. Брат Лука фыркнул. Аббат поднял бровь. — Молились? — переспросил он. — В полночь? На складе? Без ряс? — Мы... молились о прощении, — выдавил Антон. — Отец Арсений говорил, что я должен умерщвлять плоть. Что... что так я стану ближе к Богу. — Он вас обманывал, — сказал аббат. — Я не знал, — Антон открыл глаза и посмотрел прямо на аббата. Зеленые глаза горели — от страха, от лжи, от отчаяния. — Я верил ему. Он мой духовник. Я думал, что это правильно. Тишина. Аббат смотрел на него долго — изучал лицо, глаза, дрожащие руки. — Ты хорошо врешь, брат Антон, — сказал он наконец. — Жаль, что не так хорошо, как тебе кажется. Он кивнул брату-келарю. Тот подошел к сундуку, открыл крышку. Антон увидел то, что там лежало — их рясы. Сложенные вместе. Переплетенные рукавами, словно в объятиях. Брат-келарь достал их. Показал аббату. — Нашли вчера, — сказал он. — На этом складе. Под мешком с зерном. Аббат взял рясы. Посмотрел на Антона, потом на Арсения. — Чьи это вещи? — Моя, — сказал Арсений. — И его. — Вы признаете, что были здесь вместе? — Признаю. — И что вы делали? Арсений посмотрел на Антона. Долгим взглядом — тем, от которого у Антона заледенела кровь. — То, в чем я уже признался, — сказал Арсений. — Грешил. Нарушал обет. Погубил свою душу и его чуть не погубил. — А вы, брат Антон? — аббат повернулся к нему. — Вы признаете? Антон смотрел на рясы — свои и Арсения, сплетенные вместе. На брата Луку, который стоял с каменным лицом. На монахов у двери, которые крестились и отворачивались. — Признаю, — сказал он. Голос не дрожал — только потому, что он заставил себя не дышать. — Что вы признаете? — Что грешил. Что нарушил обет. Что... — он запнулся, посмотрел на Арсения. Тот качнул головой — чуть-чуть, незаметно для других. — Что отец Арсений вовлек меня в этот грех. Я был послушен. Я не знал, что это неправильно. — А теперь знаешь? — Теперь знаю. Аббат кивнул. — Уведите его, — сказал он брату-ризничему. — В отдельную келью. Под замок. Ни с кем не разговаривать. Брат-ризничий взял Антона за локоть. Рука была тяжелой, властной. — Арсений! — вырвалось у Антона, когда его повели к двери. — Простите меня! Арсений поднял голову. Голубые глаза были сухими. — Не за что прощать, — сказал он. — Иди. Антона вывели в коридор. Дверь склада захлопнулась. В коридоре было темно — только луна светила в окно, заливая пол серебром. Брат-ризничий вел его через кладбище, мимо могил, к дальней части монастыря, где была старая келья для провинившихся. — Зачем вы пошли туда? — спросил брат-ризничий, не оборачиваясь. — Знали же, что брат Лука следит. — Знал, — ответил Антон. — И пошли? — Пошел. — Глупый, — вздохнул брат-ризничий. — Молодой и глупый. Келья была маленькой — каменный мешок с узким окном под потолком. Внутри — солома на полу, деревянная чаша для воды, больше ничего. Брат-ризничий толкнул Антона внутрь. — Сиди здесь, — сказал он. — Аббат решит, что с тобой делать. — А с отцом Арсением? — спросил Антон. — Не твое дело. Дверь захлопнулась. Задвижка лязгнула. Антон остался один в темноте. Он опустился на солому. Обхватил колени руками. В груди — пустота. Такая огромная, что, казалось, туда можно упасть и не найти дна. — Отче наш, — прошептал он. — Сущий на небесах... Слова не шли. Только слезы — тихие, соленые, бесконечные. За стеной, на складе, аббат смотрел на Арсения. — Вы знаете, что вас ждет? — спросил он. — Знаю, — ответил Арсений. — Сожжение. Публичное. Чтобы другим неповадно было. — Знаю. — Вы не боитесь? Арсений поднял голову. Посмотрел на аббата — спокойно, без страха. — Боюсь, — сказал он. — Но не огня. — Чего же? Арсений не ответил. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Антон. — Позаботьтесь о нем, — сказал он. — Он не виноват. Я — да. Он — нет. — Это не вам решать, — сказал аббат. — Вам — решать, — Арсений опустил голову. — Но если есть в вас хоть капля милосердия — не дайте ему сгореть. Он еще молод. Он может спастись. Аббат молчал долго. Потом кивнул брату Луке. — Уведите его, — сказал он. — В подвал. Ждать суда. Брат Лука взял Арсения за плечо. Повел к выходу. У двери Арсений остановился. Обернулся. — Благослови вас Господь, — сказал он аббату. — За всё. — Господь не благословляет грешников, — ответил аббат. — Тогда простите вы. По-человечески. Аббат отвернулся. Арсения увели. Склад опустел. Горели свечи. Пахло ладаном, страхом и смертью. А за стеной, в темной келье, Антон сидел на соломе и шептал: — Прости нас, Господи. Прости нас. Прости нас... Ему некому было ответить.