Пари на ночь

Мы стояли на набережной. Дождь лил как из ведра, но мне было плевать. Стоя в его объятиях, я не ощущала ни холода, ни воды, ничего. Он, кажется, тоже. Его присутствие грело изнутри, разливалось по венам тёплым, тягучим светом, который я так долго пыталась погасить, но он всё равно теплился где-то глубоко, под слоями боли, обиды и недоверия. Я хмыкнула своим мыслям и закрыла глаза. Странное дело — всего пару месяцев назад я была готова выцарапать ему глаза за одну только фамилию. А сейчас стою, мокрая до нитки, прижимаюсь щекой к его плечу и чувствую, как под тканью куртки бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Будто он тоже наконец выдохнул. Будто всё это время он тоже ждал этого момента. Дождь стучит по асфальту, по воде за перилами, по моим волосам, которые давно превратились в мокрые завитки, липнущие к щекам и лбу. Холодные капли стекают за шиворот бомбера, но я даже не вздрагиваю. Вокруг ни души. Только мы, фонари, размыто-жёлтые сквозь стену воды, и где-то далеко сигналит машина — водитель, кажется, тоже устал от этой погоды. Где-то на той стороне реки, в туманной дымке, виднеются силуэты домов, и их окна светятся тёплым, уютным светом. В каждом из этих окон — чья-то жизнь, чьи-то истории, чьи-то ссоры и примирения. А у нас — своя. Но сейчас, стоя под этим дурацким ливнем, я понимаю, что Марк был прав. Я люблю этого придурка и, наверное, это навсегда. И как бы ни пыталась убедить себя в обратном, как бы ни строила стены вокруг своего сердца, он всё равно нашёл лазейку. Пролез, и теперь сидит там. И я, кажется, не хочу его оттуда выгонять.

***

Всё началось в воскресенье вечером, когда мы с Марком сидели на кухне. Он приехал, как и обещал, с гитарой, с ноутбуком и с двумя пиццами — «Пепперони» и «Четыре мяса», потому что он до сих пор не мог запомнить, что я не ем мясо, и каждый раз удивлялся, когда я отодвигала кусок с колбасой. Мы смотрели «Властелина колец» и я, кажется, заснула на середине второго фильма. Так и не узнала, чем там закончилось. А проснулась уже в титрах, и с пледом на плечах, который Марк, видимо, укрыл меня, пока я спала. Марк сидел на диване, перебирал тиэо струны гитары, и смотрел на меня с таким выражением, будто решал, сказать что-то или промолчать. Его зелёные глаза в полумраке комнаты казались почти чёрными, и в них читалась та самая задумчивость, которая всегда появлялась у него перед серьёзным разговором. — Чё уставился? — спросила я, зевая и потягиваясь. Плед сполз на пол, и я машинально подобрала его обратно. — Думаю, — сказал он, откладывая гитару в сторону и поворачиваясь ко мне всем корпусом. — Слушай, Варь. А ты не хочешь ему написать? Я села резче, чем планировала. Плед снова сполз на пол, но на этот раз я даже не попыталась его поднять. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, как всегда, когда кто-то касался этой темы. — Кому? — Ну.. Этому.. Бля, забыл... Ну твоему этому ...чудику. — Чудику? — уголок губ дрогнул. — Ну ты поняла! — Я поняла. Я вздохнула, чувствуя, как напряжение возвращается. Взяла кружку с остывшим чаем — заваривала его ещё перед фильмом, но так и не выпила, — сделала глоток. Горько. И холодно. — Не знаю, — наконец сказала я, ставя кружку обратно на стол. — Но, блин.... — Но? — он подался вперёд, опираясь локтями на колени. Я отставила кружку. Пальцы дрожали — от холода, от разговора, от того, что я собиралась сказать. Слова застревали в горле, но я заставила себя вытолкнуть их наружу. — Я скучаю по нему, — выдохнула я. — Вот. Скучаю по его идиотским шуткам, по его наглости, по тому, как он называет меня «Колючка». Я скучаю по дням, которые мы провели вместе. По вечерам, когда сидели на кухне до трёх ночи и болтали о всякой ерунде. Я скучаю по тому, как он держит меня за руку, когда мы идём по улице. По времени проведенное вместе. По... Я замолчала. Потому что поняла: перечислять можно бесконечно. Каждый момент, каждая мелочь — всё это было частью него, частью нас. И это пугало меня больше всего. Потому что если я могу перечислить столько всего, значит, он действительно занял слишком много места в моей жизни. Марк посмотрел на меня, сложил руки на груди, и в его взгляде появилась серьёзность. — Варь, а ты не думала, что вы оба ведёте себя как дети? Я подняла на него глаза, недоумевая. Он не улыбался. — Я серьёзно. Он был не самым хорошим— это факт. Идиотом, который не подумал о последствиях. Но и ты не лучше поступила, не думаешь? — В смысле? Я.. — я попыталась возразить, но слова застряли в горле. — Ты сбежала, — брат перебил меня, — Не дала объяснить, не выслушала. Просто собралась и ушла. И теперь сидишь тут, грустишь и скучаешь. Ты даже не дала ему шанса сказать что-то, кроме того, что он уже сказал. Я понимаю, что в тот день, ты была на эмоциях, но почему ты не поговорила с ним позже? Я сжала пальцы в кулаки. Перевела взгляд от брата в кружку, и в её тёмной поверхности отражался мой собственный взгляд. — Я испугалась, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Знаешь, не легко переварить то, что любимый человек поспорил на тебя. Посмотрела бы я на т.. — Варь, посмотри на себя, — Марк взял меня за плечи, повернул к себе так, чтобы я смотрела ему в глаза. — Ты — сильная, умная, красивая. Ты — та, кто никогда не позволяла собой управлять. И ты сейчас боишься какого-то парня? И какого-то разговора? Серьёзно? — Я не боюсь его, — ответила я, и голос мой звучал глухо, — Я боюсь... боюсь того, что если я прощу его — он подумает, что мной можно манипулировать и что я всё равно вернусь. Понимаешь? Мне страшно пробовать.. — А если не попробуешь — никогда не узнаешь, — брат вздохнул,— Ты взрослый человек, Варя. Он взрослый человек. Взрослые разговаривают. — Он откинулся на диван и сложил пальцы вместе, прижав их к большому, а затем несколько раз раскрыл ладонь, имитируя говорящий рот.— Взрослые дают шансы. Взрослые не бегут при первой же проблеме, а садятся и обсуждают. Ты же сама не любишь, когда с тобой не разговаривают, а делают вид, что ничего не случилось. Ты же сама всегда говорила, что ненавидишь, когда люди исчезают без объяснений. Так почему ты сделала то же самое? Я молчала. Потому что он был прав. Я сделала ровно то, что ненавидела в других. — Вот и поговори с ним, — Марк сложил руки за головой. — Встреться. Выслушай. А потом решай — хочешь ты его простить или нет. Но хотя бы выслушай. Заслужил он этого или нет — не мне судить. В конце концов, твой Князев не последний парень на земле. Не простишь — найдёшь получше. Того пацана, например, с твоего потока. — Мы с Ветерком, то есть Витей, просто одногруппники, — фыркнула я, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Ты чё несёшь. У него вообще девушка есть, между прочим. — А мне он показался очень даже... — Марк! — У него ещё волосы в такой цвет прикольный покрашены... Может, мне тоже сиреневый бахнуть? — бубнил Марк себе под нос, смотря на пряди своих кучерявых шатенистых волос. Я цокнула, закатила глаза и взяла телефон. Экран загорелся — семь пропущенных от Алёнки, несколько сообщений от других девочек. Я проигнорировала их все, открыла чат с Владом. Последнее сообщение от него было отправлено три дня назад. Я перечитала его снова. «Колючка, я знаю, что ты не отвечаешь. Но я буду ждать. Хоть год. Хоть десять лет. Просто знай — мне жаль, что всё так вышло. За то, что заставил тебя страдать. Прости, если сможешь.» Я перечитала это сообщение раз пять. Потом десять. Слова не менялись, но каждый раз они отдавались где-то в груди, в том самом месте, где жила любовь, которую я пыталась убить. — Пиши уже, задолбала, — буркнул Марк, отпивая пиво из бутылки и глядя на меня. Я кивнула. Пальцы дрожали, когда я набирала: «Привет, Морок. Можем встретиться на набережной завтра?» Ответ пришёл через минуту. «Конечно» Я убрала телефон на стол и выдохнула. Так глубоко, будто задерживала дыхание всё это время. Марк улыбнулся. Я встала, чтобы пойти на кухню и налить себе сока. — Наконец-то. А то задолбали со своей драмой всех, — шутливо сказал Королёв, отпил пиво и раскинулся на диване, закрывая глаза с довольным видом.

***

Ночь я почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, перебирала в голове диалоги. Что скажу? Как начну? А если он скажет что-то, после чего я окончательно пойму, что всё кончено? Или наоборот? В голове крутились сотни вариантов, и каждый был хуже предыдущего. К пяти утра я плюнула на сон и пошла на кухню. Налила чай — зелёный, с жасмином, — села у окна. За окном было темно, только редкие фонари горели вдалеке, разгоняя утреннюю мглу. Город спал. А я нет. В голове гудел рой мыслей, и я никак не могла заставить его замолчать. В семь утра встал отец. Он зашёл на кухню, увидел меня сидящей у окна, и не стал спрашивать, почему я не сплю. Просто улыбнулся мне, пожелал доброго утра и ушёл собираться на работу. В девять проснулся Марк. Зашёл на кухню растрёпанный, с опухшим лицом, сонно щурясь на утренний свет, и сразу потянулся к кофеварке. — Ты чего такая кислая? — спросил он, зевая и протирая глаза. — волнуюсь. — Да ладно, всё пучком будет, — брат похлопал меня по плечу, — Он тебя любит. Ты его любишь. Остальное — детали. — Детали? Он меня на деньги поставил! — И сам же отказался от них, — напомнил Марк, наливая себе кофе. — Если верить твоим рассказам. Ну, побеситесь друг на друга пару минут, потом гланды друг другу проверять будете.) В Марка полетела подушка. Он увернулся и рассмеялся.

***

День тянулся бесконечно. Я переоделась три раза — сначала чёрные джинсы и свитер, потом платье, потом снова джинсы, — потом снова надела то, что было в первый раз. Марк сидел в гостиной, бренчал на гитаре и отпускал комментарии типа «че так выряжатся?», «ты на свидание или на похороны?». К шести я уже была готова. Надела джинсы клёш — спасибо, Юль, — чёрное боди. Волосы, как обычно, собрала в косу. Натянула бомбер Марка и вышла. Набережная встретила меня ветром и мелким дождём, который начинал накрапывать. Я пришла на пять минут раньше, встала у парапета, сжала в кармане зажигалку — просто чтобы занять руки. Зажигалка была его, оставшаяся с тех времён, когда он курил на балконе и спорил со мной о чём-то. Я тогда стащила её просто так, чтобы он злился. Он шёл по набережной. Быстро, словно боялся опоздать. На нём была чёрная кофта, капюшон накинут на голову, но я всё равно узнала его по походке. Узнала и сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Он заметил меня за десять метров. Остановился. Снял капюшон, и дождь тут же принялся мочить его тёмные волосы, превращая их в мокрые прядки, падающие на лоб. Мы смотрели друг на друга. Молча. Долго. Ветер хлестал по лицу, но я не чувствовала его. Я смотрела в его глаза и видела в них всё. Боль, надежду, страх, любовь. А потом он улыбнулся. И я не выдержала — сделала шаг. Потом ещё один. А через секунду уже подбежала к нему, не чувствуя ни земли под ногами, ни дождя, ничего. Он поймал меня на полпути, прижал к себе. И замер. Я чувствовала, как колотится его сердце — так же бешено, как моё. — Ты пришла, — выдохнул он в мои волосы. — Сама же написала, — прошептала я, прижимаясь к нему и чувствуя, как внутри разливается тепло, которое я так долго пыталась погасить. — Я думал... что передумаешь. И мы стояли так. Дождь усиливался, становясь почти стеной, хлестал по спинам, по головам, по лицу, но нам было плевать. В этом ливне не было никого, кроме нас. Только мы, и это ощущение было невероятным. — Прости меня, Колючка, — сказал Влад, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Его ладонь легла на мою щёку, пальцы погладили скулу, стирая капли воды, или слёзы, я уже не разбирала. — Я знаю, что наговорил тогда много. И что ты не обязана верить. Но я правда люблю тебя. С того самого вечера, когда мы в лес ездили, помнишь? Я тогда стоял и думал: «Господи, какая же она классная.».и Я не сдержала усмешку. — Прости меня, — повторил он. — За то, что не сказал сразу. За то, что ты узнала от Арта. За то, что я заставил тебя сомневаться в себе, в нас, в моих чувствах. За каждую минуту, когда ты плакала из-за меня. Прости. Пожалуйста. Я миллион раз извинюсь, если надо. Хоть сейчас, хоть завтра, хоть через год. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты — значишь очень многое для меня. Я просто... я дурак. Я не умел по-другому. Потому что ты... ты самый важный человек в моей жизни. И девушку, такую как ты, я никогда больше не найду. Я обещаю тебе, что исправлю всё, что сделал, если ты дашь мне шанс. Я прошу только одного — дать мне возможность доказать это. Позволить попытаться снова. Я смотрела на него. На его мокрые волосы, прилипшие к вискам. На его синие глаза, в которых не было привычной наглости, только усталость, боль и надежда. И я вдруг поняла, что больше не злюсь. Вообще. Ни капли. Вся обида, весь гнев, вся боль — всё это куда-то ушло, оставив после себя только светлую, чистую тоску по тому, что могло бы быть, и желание попробовать снова. — Влад, — сказала я, — Я хочу верить, что ты не врёшь мне. И... — я запнулась, собираясь с духом, — и я скучала, придурок. Князев усмехнулся и поцеловал меня в лоб. — Можно я ещё раз извинюсь? На всякий случай. — Влад, прекрати. — Прости. — Я серьёзно. — Прости, — он чмокнул меня в щёку. — Прости, прости, прости. Я толкнула его в грудь. — Просто обещай, что со спорами ты завязал. — Клянусь, — парень приложил руку к своему сердцу, и я рассмеялась. Мы стояли на набережной под этим бесконечным дождём и улыбались друг другу как два идиота. — Я люблю тебя, Колючка. — Я знаю. И я тебя тоже ненавижу. — Ну Колючка! — Я шучу. Я тоже люблю тебя. Он снова притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как его руки обвивают меня, согревая в этом холодном, мокром мире. Дождь лил как из ведра, но мне было тепло. Потому что мы были вместе. И это было главное.