Трус, который выжил

      Гарри Поттеру было одиннадцать лет, когда он узнал о том, что является национальным героем, ведь спас мир от Ужасного Злого Волшебника, чье имя нельзя было произносить даже шепотом, спрятавшись под одеялом. На первом курсе он узнал, что является самоотверженным храбрецом, хоть иногда и чуточку безрассудным, настоящим львом, достойным красно-золотого факультета. А заодно и о том, что он такой же смелый как его родители — точная папина копия с непокорной и дерзкой шевелюрой и мамиными глазами, не боящимися взглянуть с достоинством и гордым вызовом в глаза любому.       Всё это говорили о нём другие люди (и немного тряпичные предметы). Люди, что видели его впервые в жизни. Гарри не понимал, как те, кто его не знают, могут во всеуслышание заявлять подобные вещи, но не решался оспорить их и лишь скромно опускал взгляд. Стоило что-то сказать, разубедить их, доказать, что это какая-то нелепая ошибка. Что он не герой магического мира, а Гарри, просто Гарри. Но он не мог, потому что, по правде и большому-большому секрету в этом мире и совсем-совсем не секрету в том, другом, с Дурслями и школой, он был… ну… трусом.       И Гарри почти не было за это стыдно. По-крайней мере до тех пор, пока ему кто-нибудь об этом не напоминал или не начинал восхвалять героизм, мужественность и жертвенность, как мистер Доррингтон буквально на каждом уроке истории. Это совсем не укладывалось в голове. Почему окружающие пытаются его пристыдить, а главное, почему ему самому стыдно? Если бы он был храбрецом, то, скорее всего, его бы уже не было на этом свете. Да, сейчас он испытывал стыд, но был жив, а восхвалений своему героизму он бы точно под землей не услышал. Сколько раз его трусость спасала его от разъяренного дяди Вернона, от мстительного Дадли, от собак тёти Мардж, от подозрительного охранника в школе? Гарри не высовывался изо всех сил, никогда не огрызался и не пакостил, но его жизнь была далеко не сахар. Он и представить себе не мог, какие наказания последовали бы за его смелость и дерзость.       Нет, Гарри был благодарен своей трусости, она сохраняла ему жизнь и здоровье. А попав в волшебный мир и узнав правду о гибели своих родителей… О, лучше бы это была автокатастрофа. Хагрид рассказал, что мама и папа рвались в бой, участвовали в сражениях, а потом прятались вместе с ним, зная, что нарвались. Следуя благородным целям, добру и высшему благу они оставили его одного, страдать в чулане у Дурслей, оставаться днями без еды, не зная, что такое настоящая семья, праздники, да даже просто объятья! Он мог вообще не попасть в Хогвартс из-за этого и никогда не узнать о том, что он не просто «урод». И если раньше, лежа по ночам без сна, Гарри задавался вопросами о несправедливости жизни — о том, почему его родители были алкоголиками, зачем сели в машину в тот злосчастный день — то теперь, стараясь не моргать из-за непролитых слез, уставившись в красный балдахин над своей кроватью, он мучил себя вопросом «почему они были храбрецами, а не трусами, как сам Гарри?» и клялся себе никогда не повторять их ошибку.       Восхвалявшие его люди были просто глупцами: ну как младенец мог быть храбрым и смелым, да еще и кого-то победить? Младенцы — самые большие трусы на свете. Гарри сам видел, как дети в колясках пугались любой глупости и плакали навзрыд. Ну уж нет, спасибо, он был трусом с рождения — им он и останется. И пребывание в волшебном замке только подкрепило уверенность в этом выборе. Подстерегающие на каждом шагу опасности, двигающиеся лестницы, упоминание директором смерти в Запретном лесу в его приветственной речи, призраки и безумный полтергейст, опасные растения на Травологии и толпы учеников, носящих при себе буквально оружие и не стесняющиеся направлять его друг на друга по поводу и без. Опасностям не было конца и края и Гарри успешно и довольно легко избегал каждую из них, наученный опытом быть постоянно начеку, оценивать обстановку буквально на автомате, аккуратно лавируя в своей повседневной жизни. А уж когда двое учеников с его курса пострадали при нападении тролля, а лесника поймали за выращиванием в своей хижине настоящего дракона — он понял, что взрослые абсолютно ненадежны, какими бы великими и могущественными магами (или какими бы добродушными добряками) не считались.        Гарри плыл по течению и радовался этому, ненавязчиво уходя от любого настойчивого внимания. Он был всегда опрятен и аккуратен (дядя и тетя терпеть не могли любую грязь и всегда напоминали ему, что неряхи привлекают лишнее внимание), он был предельно вежлив и учтив (быть грубым и дерзким было опасно и глупо). Он покорно показал свой шрам Рону Уизли в поезде, уважительно пожал руку Драко Малфою и послушно исправлял свои ошибки под требовательным взглядом Гермионы Грейнджер. Но стоило кому-то из учеников попытаться вовлечь его в какую-нибудь авантюру — Гарри ускользал как песок сквозь пальцы. Он знал, что скоро все поймут, что он самозванец (хоть это понятие к нему никак не относилось, он-то себя никем не называл), что в Гриффиндор он попал по ошибке и вовсе никакой не герой. Что-то внутри него даже жаждало, чтобы момент истины случился поскорее. Пусть его все будут называть трусом как в прошлой школе или высмеивать как Невилла, зато груз возложенных ожиданий мгновенно испарится с его плеч. Боялся этого он не меньше.       Но шли месяцы, а мнение окружающих никак не менялось. Однокурсники постоянно ждали от него каких-то свершений, дополнительных баллов факультету за то, что «с ними Поттер», и, конечно же, его активного участия в перепалках со студентами Слизерина. Профессор Снейп продолжал настаивать, что Гарри такой же дерзкий и наглый, как его отец, стоило тому допустить ошибку на уроке. А директор все бросал на него лукавые взгляды, словно знал о Гарри какие-то секреты, которых тот и сам о себе не знал.        По-настоящему свободно вздохнуть полной грудью удавалось лишь когда Гарри выходил из спален в подаренной кем-то на Рождество мантии-невидимке. Он спокойно гулял по замку не опасаясь учеников и Пивза, исследовал все закуточки или сидел, просто наблюдая за окружающими. В эти моменты он явно вел себя смелее, но в чем тут смелость, когда ты невидим, а значит почти неуязвим? Наоборот, это был его Плащ Трусости, который он гордо носил на своих плечах как символ собственных убеждений. Да и носил не так уж часто, а то вдруг кто прознает о мантии кроме дарителя и отберет такой артефакт, чтобы Гарри не мог списать на экзамене например или не шпионил для Гриффиндора. Поэтому он никогда не гулял по ночам, зная, что преподаватели патрулируют замок, а предпочитал выходить ранним утром, пока все еще спят. Как и у Дурслей — утро оказалось волшебным, спокойным временем, когда он был совсем один.       В ведении такой спокойной и скрытной жизни был лишь один недостаток — когда что-то произойдет, люди не сразу заметят пропажу и далеко не сразу отправятся тебя искать. Гарри это не волновало до тех пор, пока он не проснулся в незнакомой комнате. Он определенно всё еще был в замке: каменные стены и пол, зачарованные свечи и сам сырой, прохладный запах Хогвартса были слишком узнаваемыми. Жмурясь от дискомфорта во всем теле, Гарри поднялся и принялся отряхивать мантию, хоть немного приводя себя в порядок. Обернувшись, он понял, что лежал за каким-то деревянным возвышением в центре комнаты. Надеясь определить, где находится, Гарри собрался было обойти его, как из-за него вышел профессор Квирелл. — Добрый день, профессор, — в голосе Гарри сквозило облегчение и он кашлянул, чтобы не выдавать свое волнение так явно. — Я не знаю, как очутился здесь, вы не могли бы помочь мне найти выход?       Квирелл не отвечал какое-то время и Гарри неловко взглянул на его лицо, отмечая столь непривычное для профессора выражение: в нем сквозила уверенность и расслабленность, прямая осанка сделала его еще выше, только сильный запах чеснока от мужчины остался прежним. От увиденных перемен страх вернулся почти мгновенно. Гарри вытер вспотевшие ладони о брюки и нервно улыбнулся. — Мистер Поттер, — заторможенно улыбнулся в ответ Квирелл. — Конечно я вам помогу, но для начала окажите мне небольшую услугу. Видите ли, я почти ночь бился над одной загадкой, но магия этого артефакта оказалась слишком хитра. Мне необходим свежий, я бы даже сказал, невинный взгляд на проблему, — он приглашающе махнул рукой и Гарри, повинуясь жесту, обошел деревянную доску и увидел с обратной стороны красивое резное зеркало.  — Только вы оказались столь ранней пташкой из всех студентов, но в этом есть некая ирония, — улыбка профессора стала неприятной, — Извиняюсь за доставленные неудобства, в эту комнату довольно сложно попасть.       Тихий, убаюкивающий голос лишь нагонял на Гарри еще больше страха. Он знал этот тон, им говорят люди, которые просят в первый раз, прежде чем сорваться, если не получат желаемого сразу же. Его утренние вылазки оказались совсем не безопасными, как и Хогвартс, как и его собственный профессор. На самом деле в этом знании не было ничего нового, но было до дрожи обидно вот так попасться. Усыпление, похищение, завуалированные угрозы… Он не должен позволить этому зайти дальше. — Конечно, сэр, — голос почти не дрожал, — Что я должен сделать? — О, все очень просто, — профессор начал нетерпеливо прогуливаться по зале, но объяснял спокойно, — Вы должны понять, что без спрятанного в зеркале камня вы никогда не покинете эту комнату. А значит вам нужно сильно-сильно захотеть его найти. Создать прямое намерение, представив красный полупрозрачный камешек примерно вот такого размера, — рука Квирелла взметнулась в воздух и он широко развел указательный и большой пальцы.       Гарри послушно кивал, запоминая и показательно не глядя в зеркало, пока не будет готов сформулировать подобное желание, хотя всё в нём уже вопило, в панике пытаясь вырваться и сбежать подальше отсюда. Никогда не покинете комнату… Его здесь запечатают навечно или сразу убьют? Наверное, первый вариант даже ужаснее. — Вы всей душой хотите найти камень, но не хотите им обладать, ведь он вам совсем не нужен, верно? — вопрос был риторическим, но Гарри все равно пренебрежительно скривил лицо, слегка мотая головой, как бы заявляя «да кому вообще нужны какие-то там камни». — Как будете готовы — приступайте.       Гарри прикрыл глаза и медленно выдохнул, старательно сосредотачиваясь на том, от чего сейчас зависела его жизнь, с трудом прогоняя панические мысли о неприятных исходах. Минуту спустя он распахнул их и сделал пару шагов к зеркалу, отчаянно вглядываясь в свое отражение. То слегка затрепыхалось, словно в неуверенности, какую именно картинку отразить. По краям от него внезапно начали появляться расплывчатые силуэты каких-то людей, от чего по телу прошла дрожь ужаса, а потом снова остался только Гарри. — Быстрее, — прошипел за его спиной потусторонний голос, которого раньше не было. Это точно был не Квиррел и Гарри, полностью оцепеневший, так отчаянно возжелал не узнавать, чей это голос, что его отражение пришло в движение само собой.       Гарри в зеркале нервно облизнул губы и достал из кармана штанов кроваво-красный камешек чуть больше мальчишеской ладони, после чего быстро убрал его обратно и начал истерично жестикулировать, показывая то на свой карман, то на себя, то куда-то за спину. Гарри мгновенно ощутил, как потяжелел его карман. — Возьмите, пожалуйста, — обернувшись, Гарри без малейших сомнений достал камень и протянул его профессору, стараясь унять легкую дрожь в пальцах.       Глаза Квирелла расширились от удивления, он явно не ожидал, что все пройдет так хорошо, а главное просто. Возможно, он ждал подвоха, но Гарри не понимал, какой подвох можно ждать от одиннадцатилетнего ребенка на грани паники. Жилистые пальцы вцепились в камень хваткой хищной птицы так крепко, что побелели костяшки. — Ну, тогда я, пожалуй, пойду, — почти прошептал Гарри, благоразумно отступая назад и куда-то в бок. — Мне ведь в ту сторону, профессор?  — Дай мне поговорить с ним… — откуда-то сверху вновь раздался шипящий гнетущий голос и Гарри почудилось, что запах чеснока стал насыщеннее, — лицом к лицу…         Квирелл странно дернулся, будто к нему вернулись нервные тики, сунул камень в карман и принялся заламывать пальцы. Взгляд его перестал быть осмысленным и скосился куда-то в бок, словно он пытался увидеть стоящего позади человека.  — Господин, вы недостаточно сильны, — пролепетал профессор уже куда сильнее напоминая себя на занятиях по ЗоТИ.       Гарри старался выровнять дыхание, пытаясь как можно незаметнее осмотреть комнату, но ни намека на выход из нее не наблюдалось, если не считать странно мерцающий кусок стены вдалеке. Мерцание оказалось черным пламенем и он был не уверен, что решится пройти через него, но вероятность этого возрастала с каждой секундой. — У меня достаточно сил… для этого…       Квиррел поднял руки и начал разматывать свой тюрбан, пока Гарри самыми крошечными шагами сдвигался правее к предполагаемому выходу. — О, нет, сэр, не стоит, — он замахал руками перед собой, пятясь уже инстинктивно. — Я просто пойду, не хочу доставлять вам больше хлопот или узнавать что-то, что мне вовсе не следует…       Тюрбан спал, выпав из рук профессора, когда тот резко метнулся вперед, верно поняв, что Гарри собрался бежать. — Нет! Господин приказал, значит ты обязан его выслушать, — лицо Квирелла исказили гнев и презрение, словно такое поведение было оскорбительным. Гарри ненавидел быть невежливым, но ему явно не хватало храбрости встретиться лицом к лицу с каким-то Господином полусумасшедшего мужчины, так что он в панике отшатнулся. — Стоять! Далеко не каждый удостаивается чести увидеть его лично, — прошипел профессор будто бы с ревностью и схватил его за руки. Хватка была не сильной, как будто Квирелл не собирался причинять ему боль, а пытался только задержать, но шрам Гарри от этого касания словно раскалился и мальчик не выдержал и закричал, больше напуганный этим чувством и всем происходящим, чем действительно от боли.       За собственным голосом он почти не слышал, как кричал сам Квирелл, чьи руки обдало невыносимым жаром, насквозь, до плоти и костей. Огромной ошибкой для него было кинуться на Поттера, почти оперевшись на него и это движение заставило обоих упасть на пол. Обожженные руки подвели Квиррела — мышцы обмякли, от чего тот свалился ничком на мальчика, утыкаясь лицом в сгиб его шеи. От контакта голой кожи с его лицом пошла новая волна безжалостного пекла, выжигающего глазные яблоки, надувающего огромные лопающиеся волдыри на беззащитной коже.        Гарри подавился криком, когда тяжелое тело словно прибило его к твердым каменным плитам, а потом начало неистово барахтаться на нем, причиняя еще больше боли. Зубы Квиррела попадали по шее, пока тот продолжал истошно вопить и мальчик, вне себя от страха, пытался оттолкнуть его рот от себя, раз не мог сдвинуть само тело. Он яростно отпихивал чужое лицо не понимая, что причиняет еще больше боли, что прожигает его до кости, что убивает своего преподавателя. Кажется, он слышал и третий крик, но это было последнее, о чем он задумывался, в ужасе и отвращении ощущая под пальцами какую-то вязкую массу вместо чужого лица. Она стекала на его шею, теплая и склизская, удушающая. И Гарри чувствовал, что задыхается каждую секунду этого ада, а его сознание уплывает, пока не провалился в спасительную тьму.  *** Глава переписана с оригинала***       Что-то золотистое блестело прямо над ним, как обручальное кольцо дяди, когда тот заносил руку, чтобы… Он пытался прикрыться, но собственные конечности совсем не слушались.        Он моргнул. Это было вовсе не кольцо. Это были очки. Как странно.       Он моргнул снова. Улыбающееся лицо Альбуса Дамблдора всплыло прямо перед ним.  — Добрый день, Гарри, — сказал Дамблдор.       Гарри уставился на него. Затем он вспомнил. — Сэр! Профессор Квиррел, — он подавился воздухом не в силах продолжать говорить, не в состоянии произнести это вслух. — Гарри, пожалуйста, успокойся или мадам Помфри погонит меня вон.       Гарри сглотнул и осмотрелся вокруг. Он понял, что должно быть находится в больничном крыле. Он лежал в кровати на белых льняных простынях, а рядом с ним на столике лежала небольшая кучка каких-то сладостей. — Подарки от твоих друзей и поклонников, — просиял Дамблдор. — То, что произошло в подземельях между тобой и профессором Квиррелом это строжайший секрет, так что, естественно, о нем уже знает вся школа.       Гарри стало тошно от того, как радостно рассказывал об этом директор. Случилось что-то ужасное, что-то непоправимое, и вся школа знает об этом. Зачем директор все рассказал? И что именно? — Как долго я здесь? — задал Гарри самый безопасный вопрос. — Три дня. Весь факультет очень обеспокоен и все с нетерпением ждали твоего пробуждения. — Но сэр, профессор Квиррел— — Я вижу тебя не так легко отвлечь. Так вот, Философский камень. Профессору Квиррелу не удалось забрать его. Я прибыл как раз вовремя, чтобы это предотвратить. Хотя, я должен признать, ты и сам по себе отлично справлялся. — Вы были там, — желчь в горле мешала говорить. Директор всё видел, всё видел и не остановил его. Даже если профессор выжил, то у него точно не было глаз — Гарри почувствовал перед отключкой как его пальцы провалились в пустые глазницы. Могут ли маги исцелить такое? Он слышал они выращивают кости, но глаза… — Я прибыл как раз вовремя, чтобы оттащить Квиррела от тебя, — «именно тогда, когда он уже и так перестал сопротивляться» добавил про себя Гарри. — Я боялся, что уже слишком поздно. Попытки защитить камень почти убили тебя. На одно ужасающее мгновение я решил, что это и произошло. Что же до камня — его уничтожили.       Гарри чуть не издал истеричный смешок. Теперь он был защитником камня, настолько хорошим защитником, что тот точно нашли в кармане Квиррела. Но даже будь это правдой — все было бы бессмысленно, ведь камня больше нет. Хотелось закричать на Дамболдора, спросить, почему камень хранили в замке, подвергая опасности сотни учеников, вместо того, чтобы уничтожить камень сразу? Но ответ бы ничего не изменил, а ему были неинтересны ни мотивы, ни оправдания взрослых в таких чудовищных ситуациях. В конце-концов директор сам нанял Квиррела на работу. — Но когда профессор Квиррел пытался остановить меня, он… — Зови его Волдеморт, Гарри. Всегда называй вещи своими именами. Страх перед именем усиливает страх перед его обладателем.       Гарри вздрогнул, но не от страха, что было редкостью. Ему было физически плохо от того, что он так и не узнал, что с Квиррелом. Директор говорил о чем угодно, кроме того, что было для Гарри самым важным. И ему действительно было плевать, о каком Господине тогда шла речь. Он одинаково боялся бы любого Темного или Светлого Лорда, что мог ему навредить через посредников или напрямую. Упоминание Волдеморта лишь добавило ситуации горькой иронии. Гарри не пошел против него в этот раз, но всё равно всё сложилось просто ужасно. Он не хотел. — Я не хотел, — прошептал Гарри уже вслух, чувствуя, как отчаяние накатывает волнами, пока он изо всех сил сжимает ладонями больничное покрывало. — Волдеморт оставил Квиррела умирать; он проявляет столько же милосердия к своим сторонникам, сколько и к своим жертвам, — покачал головой директор, словно не замечая слов Гарри. — В конце-концов для ясного ума смерть — лишь следующее великое приключение.       Но Гарри услышал в этих словах главное для себя, как бы ни пытался Дамблдор переводить тему. — Я убил его, — сухие губы еле шевелились, директор даже не предложил ему воды после трех дней без сознания, но Гарри сейчас было не до этого — страх окончательно опустошил мальчика. — Я убил его и теперь должен сесть в тюрьму.  — Ну что ты, Гарри, конечно нет. Твоя мама умерла, чтобы спасти тебя. Если и есть вещь, которую Волдеморт не в силах понять — это любовь. Он не понимал, что настолько могущественная любовь, как у твоей мамы к тебе оставляет свой след, — Гарри тоже не понимал, к чему тот клонит. — Не шрам, не какой-то видимый признак… когда тебя так сильно любят, даже если любящего уже нет в живых, это дает вечную защиту. Она в самой твоей коже. Квиррел, полный ненависти, жадности и амбиций, разделявший с Волдемортом свою душу, не мог коснуться тебя именно по этой причине. Для него было агонией касаться человека, отмеченного чем-то столь благостным.       Гарри не мог поверить своим ушам. Что за нелепый бред? Он чувствовал запах жжёной плоти повсюду, крики профессора все еще стояли в его ушах, пузырящаяся кожа лопалась, обрызгивая его, пока пальцы проваливались всё глубже в размякшую плоть. И это была сила любви его матери? Почему эта любовная защита казалась ему страшнее защит самой темной магии? Он давно уже понял, что волшебники весьма лицемерны в вопросах добра и зла, впрочем, как и все люди. Но это? Квиррел даже не хотел его касаться, он не мог убрать руки, а потом упал. Гарри передернуло. Ненависть Квиррела? Там было недовольство, услужливость и немного ревности, но вовсе не ненависть. Он никогда не вредил Гарри и даже был вполне сносным учителем, если б не заикание. Уж явно справедливее и лучше Снейпа. И он не смог спокойно дотронуться до него в то время как дядя Вернон, тетя Петунья и даже Дадли касались его без проблем. И руками, и ногами, и ремнем. Вот она сила любви его матери, оставившая его убийцей. Он был уверен, что-то доброе и светлое не могло создать подобного, он был проклят собственной матерью, пусть и для защиты. От горького чувства несправедливости в груди у Гарри навернулись на глаза слезы. Он сморгнул их, старательно переводя тему, раз уж даже директору плевать на убийство его сотрудника. Дамблдор в это время очень заинтересовался какой-то птичкой, присевшей по ту сторону окна. — А мантия-невидимка? Вы не знаете, кто мог послать её мне?  — О, так вышло, что твой отец оставил её в собственность мне на какое-то время и я подумал, что она тебе понравится, — его глаза сверкнули. — Очень полезная… твой отец в основном использовал её чтобы пробраться в кухни, пока был здесь. Ну, достаточно вопросов. Полагаю, тебе пора заняться этими сладостями. О! Бобы на любой вкус «Берти Боттс»! В юности мне не повезло наткнуться на одну со вкусом рвоты — с тех пор я несколько утратил к ним интерес. Уверен эта конфетка вполне безобидна, тебе не кажется? Дамблдор улыбнулся и закинул в рот золотисто-коричневую конфету.  И тут же поперхнулся и сказал:  — Увы! Ушная сера!       Выходит, когда родители пытались спрятать его и себя от возмездия Волдеморта, у них даже не было Плаща Трусости? Гарри устало прикрыл глаза, мечтая лишь о тишине и стакане воды.