Чукур: По закону улиц

Ветер на крыше кофейни дул порывами, принося с собой горький привкус дыма от сжигаемых в переулках старых вещей — в Чукуре существовало поверье, что вместе с личной одеждой погибшего нужно сжечь и часть его боли, чтобы она не задерживалась на улицах. Боль Кахрамана, однако, уходить не собиралась. Она висела над районом тяжёлым грозовым облаком, заставляя парней на площади внизу крепче сжимать рукояти пистолетов. Ямач продолжал обнимать Дениз, чувствуя, как её хрупкие плечи постепенно перестают судорожно вздрагивать. В этом удушливом чёрном мире, где родная мать встретила его ледяным приказом взять в руки оружие, а новоиспечённая жена устроила истерику, не понимая, куда попала, Дениз была единственным островком осязаемого, чистого прошлого. От неё пахло бумагой, графитом и едва уловимым ароматом лавандового мыла — совсем не так, как от Сены, пахнущей дорогим французским парфюмом, и не так, как от мамы Султан, от которой всегда веяло тяжёлым ладаном и порохом. Дениз медленно отстранилась, но рук с его плеч не убрала. Она посмотрела ему прямо в глаза — огромными, покрасневшими от слёз, но удивительно ясным взглядом архитектора, привыкшего видеть каркас зданий сквозь любые слои штукатурки. Она видела его насквозь. — Ты приехал, — тихо, с лёгкой хрипотцой сказала она, шмыгнув носом. — Восемь лет, Ямач. Восемь лет от тебя были только обрывки слухов через третьих лиц. Мы думали, ты стёр Чукур из своей памяти. Насовсем. — Я пытался, Дениз. Клянусь тебе, я пытался, — Ямач тяжело вздохнул, запуская пятерню в свои взъерошенные волосы и отворачиваясь к парапету. — Я построил другую жизнь. Там была музыка, там не было крови, там никто не стрелял в спину на автомобильных стоянках. Я думал, что свободен. А вчера ночью… один звонок. И всё. Ловушка захлопнулась. Я смотрю на этот пиджак, который мне дала мама, и мне кажется, что я задыхаюсь. Они хотят, чтобы я стал Кахраманом. Хотят, чтобы я стал отцом. Но я не мафиози, Дениз! Я не умею убивать людей. Я хочу обратно, в свою группу, к своей гитаре. Я не справлюсь с этим районом. Он меня сожрёт. Дениз молча слушала его путаную, паническую речь. Она подошла ближе, положила ладонь на кирпичную кладку рядом с его рукой и посмотрела вниз, на площадь, где у входа в кофейню стояли хмурые, вооружённые парни. — Знаешь, в чём твоя ошибка, Ямач? — негромко спросила она, и в её голосе прозвучала удивительная для её возраста мудрость. — Ты думаешь, что Чукур — это только оружие, наркотики Вартолу и приказы твоего отца. Но Чукур — это люди. Это вот эти мальчишки, которые сейчас смотрят на окна твоего дома с надеждой. Это дядя Эмми, который сегодня постарел на десять лет за одну ночь. Это моя сестра Дерья, которая не спит вторые сутки, пытаясь защитить твою семью от тюрьмы. Кахрамана убили не просто так. Тот, кто это сделал, пришёл забрать наш дом. И если ты сейчас развернёшься и уедешь в свой Париж, здесь начнётся бойня. Нас всех уничтожат. Она повернулась к нему, её глаза опасно блеснули: — Ты говоришь, что ты музыкант? Так вспомни, кто ты такой на самом деле, Ямач Кочовалы! Музыка — это не просто извлечение звуков в тихом европейском кафе. Музыка — это сила, которая заставляет людей идти за тобой. Ты вырос на этих крышах. Ты знаешь каждый кирпич этого района, потому что сам измерял эти переулки шагами. Ты — сын Идриса. В твоих жилах течёт та же упрямая кровь. Отец Идрис сейчас в реанимации, Кахраман в морге. Селим… ты сам знаешь, Селим никогда не сможет возглавить район, он слишком слаб для этого. Если не ты, то кто? Вартолу Сааддетин? Ты хочешь отдать наш дом сумасшедшему наркоторговцу в красном костюме? Ямач замер, поражённый её словами. Её голос вибрировал от такой мощной, чистой уверенности, что его собственная паника начала медленно отступать, сменяясь глухой, яростной решимостью. Дениз протянула ему старый, потёртый блокнот с аккордами, который всё это время сжимала в руках. — Возьми, — тихо сказала она, вкладывая блокнот в его ладонь. — Ты оставил его мне перед уездом. Здесь твои первые стихи. Ты писал, что Чукур — это твоя крепость, даже если она соткана из дыма. Не предавай себя, Ямач. Сними этот дурацкий чужой пиджак, надень свою куртку и докажи этой бешеной собаке Вартолу, что Чукур умеет кусаться. Дай нам силу бороться. Пожалуйста. Ямач сжал блокнот в пальцах. Он посмотрел на Дениз, и внутри него словно встал на место последний, самый важный винтик. Ему больше не было страшно. На смену страху пришла холодная, злая готовность защищать то, что принадлежало его семье. Защищать эту девушку, которая верила в него больше, чем он сам. — Спасибо, Дениз, — хрипло произнёс он, слегка улыбнувшись одними уголками губ. — Ты права. Пора заканчивать этот цирк. ——————————- Тем временем в главном особняке семьи Кочовалы атмосфера накалилась до предела, напоминая предгрозовой фронт. В большой, богато убранной гостиной собрались все женщины дома, и это собрание больше походило на военный совет, где каждый держал оборону. Мама Султан восседала во главе стола, как истинная королева этого криминального королевства. Её лицо было непроницаемым, а чётки в руках мерно постукивали друг о друга. Чуть поодаль, бледная и заплаканная, сидела Недрет — вдова Кахрамана. Её мир рухнул, она то и дело прижимала к себе маленького Аджара. Мальчик десяти лет испуганно крутил головой, не понимая, почему его любимый отец больше не зайдёт в двери и почему все вокруг в чёрном. Айше, жена Селима, сидела чуть в стороне, сохраняя внешнее спокойствие, но её внимательный, лисий взгляд подмечал каждую деталь. Рядом с ней устроилась её дочь Караджа — угрюмая, резкая девочка-подросток, в чьих глазах уже сейчас читался сложный, колючий характер отца Идриса. Акшин, хрупкая и нежная дочь Кахрамана, тихо всхлипывала в углу, а её кузина Караджа изредка бросала на неё сложные, ревнивые взгляды. Эту гнетущую тишину бесцеремонно нарушила Сена. Она спустилась со второго этажа, по-прежнему в своём измятом светлом платье, которое выглядело здесь как кричащее оскорбление общему трауру. — Я больше не хочу здесь находиться! — громко, со слезами в голосе заявила Сена, останавливаясь посреди гостиной. — Ямач ушёл, ничего мне не сказав. Телефоны не ловят, во дворе стоят мужчины со штурмовыми винтовками! Госпожа Султан, пожалуйста, прикажите кому-нибудь вызвать мне такси. Я уезжаю в отель в центр. Я не имею никакого отношения к вашим… к вашему горю и вашим разборкам! Мама Султан медленно опустила чётки на стол. Звук удара янтарных бусин о дерево заставил Недрет вздрогнуть. Старшая Кочовалы подняла свой тяжёлый, леденящий взгляд на невестку. — Такси? — переспросила мама Султан, и её голос прозвучал как удар хлыста. — В Чукуре сегодня траур, девочка. Моего старшего сына убили. Мой муж при смерти. А ты стоишь здесь, в доме, который тебя приютил, и думаешь о своём комфорте в отеле? — Но я не просила меня сюда привозить! — вскрикнула Сена, теряя остатки самообладания от этого давящего тона. — Мы с Ямачем поженились в Париже! Мы хотели жить своей жизнью! Так мы и поступим. Я не знаю, кто такой Кахраман, и я боюсь этих людей на улице! Это безумие, это какой-то бандитский притон, а не дом! — Замолчи! — Недрет резко поднялась со своего места, её лицо исказилось от боли и ярости. — Как ты смеешь говорить такое в доме, где оплакивают моего мужа? Ты чужая здесь! Ты пришла со своей грязной европейской одеждой и топчешь наше горе! Мама, выгоните её! Ей не место среди нас! — Мама, успокойся, пожалуйста, — Акшин подбежала к матери, пытаясь удержать её за руку, её собственные слезы брызнули с новой силой. Маленький Аджар ещё сильнее вжался в диван, испуганно глядя на кричащих женщин. Караджа лишь усмехнулась, скрестив руки на груди и с интересом наблюдая за драмой. Ей явно нравилось, как эта городская фифа ломается под напором их семьи. Айше мягко положила руку на плечо дочери, призывая её к молчанию, но сама продолжала внимательно следить за Султан. Мама Султан медленно поднялась во весь рост. В гостиной мгновенно воцарилась гробовая тишина. Она подошла к Сене вплотную, заставив ту инстинктивно сделать шаг назад. — Твоя свадьба в Париже ничего не значит на этой земле, Сена, — тихо, но с железной интонацией произнесла мама Султан. — Ты вышла замуж за Кочовалы. А это значит, что твоя свобода закончилась там, где начались границы нашего района. Ты никуда не поедешь. Ты поднимешься в свою комнату, наденешь чёрное платье, которое тебе принесут, и будешь сидеть там тихо, пока твой муж не вернётся. Если ты ещё раз посмеешь проявить неуважение к памяти моего сына или к законам этого дома… ты узнаешь, как Чукур поступает с теми, кто идёт против семьи. Наверх. Быстро. Сена задохнулась от возмущения и страха. Она оглядела комнату, ища поддержки, но встретила лишь холодные, враждебные взгляды Недрет, Айше и Караджи. Даже хрупкая Акшин смотрела на неё со скрытой обидой. Поняв, что спорить бесполезно, Сена развернулась, закрыла лицо руками и с плачем убежала вверх по лестнице, громко хлопнув дверью спальни. Мама Султан тяжело вздохнула, возвращаясь на своё место. Она посмотрела на Дерью, которая всё это время тихо стояла у дверей гостиной, не вмешиваясь в семейную сцену, но аккуратно фиксируя происходящее. — Дерья, дочка, — устало произнесла мама Султан. — Езжай в комиссариат. Уладь дела с прокурором. Нам нужно время, чтобы подготовить район к похоронам. И найди Селима, пусть наконец подпишет эти чертовы бумаги для полиции. — Всё сделаю, мама Султан, — тихо ответила Дерья, кивнув женщинам, и поспешила выйти из дома, чувствуя, как стены особняка начинают накаляться от семейной войны. —————————————- Через полчаса белая машина Дерьи медленно проезжала по узкой, разбитой дороге на самом выезде из Чукура, направляясь в сторону центрального полицейского управления. Девушка вела машину аккуратно, прокручивая в голове юридические формулировки, которыми она будет забрасывать прокурора, чтобы оттянуть время вскрытия и выдачи тела Кахрамана. Вдруг на крутом повороте, прямо у заброшенных кирпичных заводов, её дорогу бесцеремонно перерезал огромный чёрный внедорожник. Дерья резко ударила по тормозам, её машина со свистом остановилась всего в полуметре от массивного бампера джипа. Сердце девушки бешено заколотилось, но внешне она осталась абсолютно спокойной. Дверь внедорожника открылась. На пыльный асфальт ступил Вартолу Сааддетин. Сегодня на нём был тёмно-бордовый костюм, золотая цепь на шее тускло поблёскивала под пасмурным стамбульским небом, а в пальцах привычно крутились янтарные чётки. Его лицо выражало крайнюю степень довольства и хищного любопытства. За его спиной из машины вышли двое вооружённых громил, но Вартолу махнул им рукой, приказывая остаться на месте, и ленивой, покачивающейся походкой подошёл к окну Дерьи. Девушка спокойно опустила стекло, сложила руки на руле и посмотрела на него сквозь тёмные стёкла очков. — Господин Вартолу, — ледяным тоном произнесла она. — Вы нарушаете правила дорожного движения. И, насколько я знаю, границы Чукура для вас теперь официально закрыты после того, что вы устроили на стоянке. Вартолу наклонился, опершись локтями о раму её окна, и заглянул ей прямо в лицо. В его карих глазах плясали сумасшедшие, опасные искорки. От него пахло дорогим табаком и каким-то пряным одеколоном. — Надо же, госпожа адвокат, какая ты строгая, — хрипло рассмеялся он, растягивая слова. — Чукур закрыт? Для меня нет закрытых дверей, радость моя. Особенно когда дело касается таких прекрасных юристов. Мои люди сказали мне, что ты сегодня всё утро провела в доме Кочовалы. Скажи мне, как там поживает мамочка Султан? Сильно плачет по своему золотому мальчику? Дерья почувствовала, как внутри неё закипает ярость, но её голос остался профессионально сухим и жёстким: — Сааддетин, попридержи свой язык. Ты совершил огромную ошибку, напав на Кахрамана. Ты думаешь, что победил, потому что застал их врасплох? Ты просто разбудил спящего льва. Идрис Кочовалы и его сыновья уничтожат тебя, и никакие твои склады тебя не спасут. С юридической точки зрения ты уже труп, вопрос лишь в том, кто первый до тебя доберётся — полиция или парни из района. Вартолу на секунду перестал улыбаться. Его взгляд потемнел, став леденящим и пронзительным. Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся оправы её очков, слегка сдвинув их на переносицу. Дерья не отпрянула, лишь ещё сильнее сузила глаза. — Льва, говоришь? — тихо, почти шёпотом прохрипел Вартолу, наклоняясь ещё ближе к её уху. — Идрис Кочовалы — старый, немощный старик, который скоро сгниёт в своей больничной койке. А его район теперь принадлежит мне. И ты, госпожа адвокат, со всеми своими умными книжками и красивыми глазками, скоро будешь работать на меня. Потому что Кочовалы больше не смогут тебя защитить. Подумай об этом. Мне нужны умные люди. Дерья резко перехватила его руку за запястье. Её хватка оказалась удивительно крепкой для девушки. Она заставила его убрать пальцы от своего лица. — Я племянница Эмми и дочь Чукура, Вартолу, — чётко, во всеуслышание произнесла Дерья, глядя ему прямо в зрачки. — Моя семья не продаётся. И мой район не принадлежит убийцам. Убери свои машины с моей дороги, пока я не вызвала сюда окружной патруль. У меня много дел, в отличие от тебя. Вартолу несколько секунд молча смотрел на её руку, сжимающую его запястье, а затем на его губах снова расплылась та самая безумная, восторженная ухмылка. Он медленно отстранился от машины, перекидывая чётки через палец. — Смелая… Клянусь Аллахом, какая смелая девчонка, — громко расхохотался он, отходя назад к своему джипу. — Ладно, госпожа адвокат, езжай по своим делам. Но помни: Чукур — тесный район. Мы встретимся очень скоро. И в следующий раз я не буду таким вежливым. Внедорожник Вартолу резко сдал назад, освобождая дорогу. Дерья вдавила педаль газа, её машина рванула вперёд, оставляя Сааддетина посреди пыльного шоссе. Её руки на руле крупно дрожали от пережитого напряжения, но внутри неё горело странное, яростное чувство. Война за Чукур перешла на новый уровень, и теперь это было личным делом каждого из них.