Мой, заснеженный РотФронт.

Шёл снег. Мелкий, колючий, противный - он бил прямо в лицо, не давая спрятаться. Реплика-протектор из серии “Шторх” стояла, опершись на фонарный столб, и устало смотрела на унылый пейзаж. Однотипные панельные дома и пустые дворы простирались перед её взором, теряясь в серой мгле. Какой по счёту цикл? Она не знала. Да и, по правде говоря, давно перестала считать. Её задача как протектора была проста до отвращения: патруль. От сектора C-2 до сектора C-3. Туда-сюда. Туда-сюда. Механическое движение маятника, заведённого кем-то очень давно. Нравилось ли ей это? Поди узнай, что у Реплики в голове. Может быть, да. Может быть, нет. На Ротфронте мало что менялось, а в её службе не менялось вообще ничего. Её цикл начинался с подъёма в шесть. Быстрый душ, скудный перекус лёгким батончиком для реплик. Затем, сбор личных вещей: нагрудная броня, сумка, карта протектора, пачка сигарет и старая, потёртая зажигалка. Электродубинка. Рация. Никакого нарушения Правила Шести, если честно. Из всего этого под регламент подпадали разве что зажигалка и сигареты. Она не любила курить. Просто за этим занятием время тянулось чуть быстрее, сглаживая бесконечную скуку однообразных циклов. Оружие ей было не нужно. Хватало одного взгляда. Да что там взгляда — достаточно было просто пройти мимо, чтобы всё вокруг замолкало, а редкие прохожие вставали, как вкопанные. Аисты славились своей жёсткостью. Гештальты знали это для Шторх насилие - не отклонение, а норма. Поэтому, чтобы лишний раз не провоцировать Реплику, их обходили за версту. Встреча с агрессивно настроенным протектором была последним, чего мог пожелать себе нарушитель. А уж как они разбирались с теми, кто преступал закон... Не убивали, конечно. Но многие “клиенты” частенько покидали место задержания с парой-тройкой сломанных костей. Даже те, кто и не думал сопротивляться. Просто на всякий случай. Шторх C-5421, которую иногда называли сокращённо — Двадцать первая, стояла, опершись на фонарный столб, и ничего не хотела делать. Патруль? Какой в нём смысл, если всё равно ничего не происходит? Вот уже два цикла она просто вставала где-нибудь в укромном уголке и стояла там до конца смены. Сейчас её внутренние часы показывали 19:21. До конца смены оставалось около полутора часов. У неё даже не было выходных. Работа. Работа. Работа. Они должны были быть предусмотрены, если бы у неё имелась сменщица. Но так уж получилось, что она работает одна. Почему? Не знает даже она. Да и плевать. В конце смены она просто рапортует о тихой обстановке, как всегда, и уходит в своё общежитие. В своё ли... Было бы оно её, если бы она не делила его с чертовыми Ойле! Они бесили её своей музыкой и вечным говором. Она просто хотела тишины, а получила... Это. Всего их было четверо, C-5421 даже не удосужилась запомнить их номера. Ей было плевать на них. Пусть живут себе, главное - чтобы её не трогали. Помнится, они пытались ‘подружиться’ с ней. Подходили, что-то спрашивали, звали на 'ночёвку'. C-5421 ясно дала им понять: её это не интересует. С тех пор держатся на расстоянии, и правильно. К чёрту эту мелочь. “Устала.” “Как же я устала.” Всё давит. Мир бесконечной войны, страданий, боли и страха. Видимо, война никогда не закончится. Хотя… Какое ей до этого дело? Вновь стоя у столба в привычном ей секторе C2, двадцать первая читала новости в газете. Что-то о программе “пенроуз” ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

ПРОГРАММА ‘ПЕНРОУЗ’ (видеться набор): К НОВЫМ ЗВЁЗДАМ - С ГОРДО ПОДНЯТОЙ ГОЛОВОЙ!

ОФИЦЕР-ГЕШТАЛЬТ И РЕПЛИКА СЕРИИ ‘ЭЛЬСТЕР’ ОТПРАВЛЯЮТСЯ К ДАЛЁКИМ ЗВЁЗДАМ, ЧТОБЫ ПРИНЕСТИ СВЕТ НАЦИИ В НЕВЕДОМОСТЬ!

Товарищи! Граждане Евсана! Нация не стоит на месте — она движется вперёд, к звёздам! По поручению АЕОН и личному благословению нашей Великой Революционерки, стартовала амбициознейшая программа дальнего космического поиска ‘Пенроуз’.

В бескрайние просторы, за пределы пояса астероидов, за газовые гиганты Ротфронта и Хаймат, туда, где простирается загадочное Облако Оорта, отправляются двое. Гештальт-офицер — воплощение воли и отваги — и реплика серии ‘Эльстер’ — надёжный партнёр и верный товарищ. Вместе они составят экипаж, которому предстоит найти новые миры для расширения границ нашей Родины!

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ пестрили заголовки. На фотографии — молодая Гештальт-офицер, лет двадцати, и рядом с ней реплика. Стоят ровно, смотрят в камеру. Отдавая честь. — Ммммм, — простонала реплика, не отрывая взгляда от газетного листа. Её тяготили многие мысли. В особенности — каково это? Там, в космосе. Каково будет им? Этой молодой девушке-офицеру и реплике. Как сложится их судьба? Впрочем, ответов она всё равно не получит. Нет смысла гадать. А жаль. Плевать. Выкинув газету прямо на тротуар, мокрый лист тут же прилип к бетону, впитывая снежную кашу, Двадцать первая пошла куда глаза глядят. Шаги сами вынесли её за угол панельной девятиэтажки, туда, где двор сжимался в узкий проулок между гаражами и старой детской площадкой. И здесь она наткнулась на… Девушку. Девушка сидела на скамейке, одной из тех выцветших пластиковых, что ставят в каждом дворе и никогда не чинят. Проводные наушники, дешёвые, с поролоновыми амбушюрами, обмотанные синей изолентой на сгибе штекера, что прятались под воротником пальто. На коленях лежал плеер, старый “AEON Walkman”, поцарапанный, но явно работающий. Она слушала музыку и тихонько подпевала. Губы едва шевелились, выдыхая в морозный воздух полупрозрачные облачка пара. В руках скетчбук в мягкой обложке, уголки страниц потемнели от частого перелистывания. Карандаш двигался быстро, уверенно, выводя линии пейзажа, который Двадцать первая не могла разглядеть со своего места. Она замерла, наблюдая. Не мешая. Девушка гештальт, лет двадцати, может, двадцати двух. Волосы ярко-рыжие, почти медные, собранные в низкий небрежный хвост, из которого выбивались короткие пряди, липнущие к щекам от сырости. Лица не видно, сидит спиной, но затылок открыт: бледная кожа, маленькие уши без серёжек, тонкая шея. Пальто на ней новое. Слишком новое для этого района, тёмно-серое сукно с подстёжкой из искусственного меха, воротник поднят. Полы доходят почти до колен, и на её небольшом росте это смотрится чуть громоздко, будто с чужого плеча. Мешковатые штаны из плотной ткани, не форменные, а гражданские, наверняка тёплые, с начёсом. Тяжёлые сапоги на рифлёной подошве, армейского образца, но без опознавательных знаков, просто чёрная кожа с соляными разводами от реагента. Шею окутывал шарф мятного цвета, блёкло-зелёный, он был намотан в два оборота и завязан спереди простым узлом. Рост около ста шестидесяти пяти, может, чуть больше. Или это Двадцать первой с её двухсот сорока казалось, что девушка маленькая? Она где-то читала, что для гештальтов женщин это хороший и удобный рост для жизни. Простояв так ещё пять минут, в голове двадцать первой возникла две мысли. Первая: на улице ночь и вскоре, девушка, судя по всему, закончит свой рисунок. Встанет, и начнёт уходить. И вторая: она пялится. Стоит и пялится на девушку. Ночью. В глухом закутке, где нет ни одного гештальта. И единственный путь отсюда - мимо неё… Девушка точно испугается такого внимания к своей персоне со стороны Шторх. Да и у самой Шторх могут возникнуть проблемы, если кто-либо из руководства узнает, что она шляется где ни попадя вместо патруля, разглядывая гештальтов с убийственным взглядом и нависая над ними со спины. “Блядство”, - мелькнуло у Реплики в голове, когда она поняла, что последний шанс уйти незамеченной тает на глазах из-за собственной тупости и медлительности. “Ну… и что ей, чёрт возьми, сказать?” Мозг Двадцать первой заработал на пределе своих возможностей. Мысли ворочались тяжело, но ответа не давали. Да и какой вообще может быть ответ? Да и на что? На то, что она стоит ночью в тёмном закутке и пялится на незнакомую гештальтку, как последняя идиотка? Оправданий её действиям не было. Но внешне она всё равно останется спокойной. Как и всегда. А вот внутри… Агр. Нет. Это не паника. Конечно, не паника. Всего лишь лёгкое раздражение от ситуации, которая вот-вот обернётся чем-то неприятным. И мерзкое понимание: у неё могут возникнуть проблемы из-за этого. ”Вот и всё”, — промелькнуло у Реплики в голове, когда девушка закончила рисунок. И потянулась - легко, почти лениво, разминая затёкшие пальцы, начав собирать вещи. Она никуда не спешила. Движения были плавными, расслабленными: закрыла скетчбук, сунула карандаш в кармашек на обложке, поправила шарф. Губы всё ещё шевелились, тихо-тихо, на грани слышимости, она напевала какой-то ритм, льющийся из наушников. Что-то ритмичное, с повторяющимся мотивом. Двадцать первая не разбирала слов. Наконец, убрав всё, она обернулась… Мигом застыв. Обе застыли. Если быть точной - застыла она. Двадцать первая и не двигалась. Лицо девушки изменилось мгновенно, будто кто-то стёр с него всё светлое одним движением. Веселье, расслабленность, тот тёплый след, что оставляет любимая песня, всё исчезло. Вместо этого проступила смесь чувств, которую Шторх слишком хорошо знала. Страх - первым, резким рывком расширившихся зрачков ударил в тело выбросом адреналина. И мигом за ней. Растерянность - застывшая в уголках дрогнувших губ. И где-то глубже, под всем этим, почти детское: “пожалуйста, только не это”. Девушка смотрела на неё снизу вверх, и этот угол только усиливал всё. Высокая Шторх, за плечами которой не гас фонарный свет, и она, маленькая, вжавшаяся в спинку скамейки. — З... здра-авствуйте… — голос сорвался на полуслове, вышел сиплым, неуверенным и почти не слышным. Она попыталась сглотнуть — кадык дёрнулся под шарфом. — В-вам… что-то нужно?..— Она явно подбирала слова, но ни одно не гарантировало её безопасности - и это читалось в её глазах. Расширенные зрачки метались между лицом Шторх и дорогой за её спиной. Здравые мысли тонули, задавленные судорожными попытками найти выход: сохранить себя, желательно со всеми рабочими конечностями, и отчаянным потоком матерных слов, бившихся в висках. Её благополучие и, возможно, даже жизнь. Зависели сейчас от незнакомой реплики, которая по всем раскладам не должна была здесь появиться… ”Что…?” — Эта деталь впилась в сознание острее всего: тут не должно быть Шторх. — Время. Вы должны быть дома. — Голос Реплики вышел ровным, беззлобным, с какой-то усталой обыденностью. Она перебросила вес на левую ногу и чуть отступила в сторону, освобождая проход. — Вас проводить?.. Или вы сами? — Девушка вздрогнула от обращение к ней. Голос Шторх ударил по напряжённым нервам сильнее любого окрика. Она замешкалась, губы дёрнулись, но не выдали ни звука. В голове лишь пустота вперемешку с глухим стуком сердца, отдававшимся в голову. Тело сработало за неё. Адреналин, ждавший все это время, повторно ударил в кровь горячей волной, и прежде чем рассудок успел вмешаться, ноги сами понесли её вперёд. Мимо. Прочь. Она проскочила в тот узкий просвет между Шторх и стеной гаража, плечо почти коснулось чужой брони, волосы мазнули по холодной руке. Шторх не шелохнулась. Лишь спустя мгновение, чуть развернула корпус, провожая её взглядом. Высокая, неподвижная фигура в свете фонаря казалась вырезанной из чёрного металла. Тусклый оранжевый свет стекал по нагрудной броне, по электродубинке у пояса, по жёсткой линии плеч, но не давал тепла. Глаза Реплики — бледно-голубые, почти прозрачные в этом освещении, смотрели на убегающую девушку. Шаги бегущей гулко отдавались в пустом дворе. Быстро, неровно, с позвякиванием молнии рюкзака, прижатого в спешке к груди. Шарф размотался и хлопал на ветру, как подбитое крыло. Она не оглядывалась. Только когда проулок остался позади, а свет фонаря превратился в далёкую жёлтую точку, девушка позволила себе выдохнуть — судорожно, с всхлипом, словно вынырнула из-под ледяной воды. Шторх осталась стоять. Снег оседал на её плечах.