Последнее лето на Чеджу

***

ПОВ Ликси.

      — Нет! Нет, нет и ещё раз нет! Я не пойду к Хванам. И ты не пойдёшь! Никто из нас не пойдёт к Хванам, усёк?       Ликси раскидывает шмотки по полкам общего шкафа (оставляет брату одну, самую верхнюю — под шорты хватит) и устраивает полнейший разгром в их общей на это лето комнате. Кажется, что это уже привычно — у них с Ёнбоком всё общее, начиная с рождения. И даже раньше. Предкам глубоко фиолетово, что дети давно не дети, а в почти двадцать три делить спальню с пацаном уже как-то ну… не очень, короче.       Собственно, было бы совсем стрёмно, если бы они оба были нормальными, но, к счастью, в их припизднутой семейке о слове нормальность только по радио слышали. Что-то в рубрике о погоде было про влажность в пределах нормы. Так вот, если Ликси сунется к Хванам, то влажность точно выйдет далеко за пределы той упомянутой шепелявым диктором нормы — кровопролития не избежать!       — Может, пора уже повзрослеть и зарыть топор войны?       Ёнбок, ох, этот божий одуванчик, мальчик — мамино золотко. Пацифист, рохля и наивно влюблённый в их соседку по загородному дому идиот. Или не влюблённый — Ликси так и не может понять специфику их взаимоотношений, но сути это не меняет.       — Если я куда и дену «топор войны», то только этой надменной суке промеж лопаток! Мы не идём к Хванам и точка!       В братовых пальцах устраивается смартфон — сам Ёнбокки поудобнее устраивается на своей койке — на экране развёрнут календарь. Он пролистывает взад-вперёд месяца, колупается в заметках, пока Ликси расхаживает по комнате в пижамных шортах и бросает почти не любопытствующие взгляды в чужую мобилу.       Косметичка отправляется в самый нижний ящик тумбочки. Вообще непонятно, нахер она её взяла. Ликси и в обыкновенные дни не красится, а уж на море… тут за порог выйдешь и весь консилер побежит белёсыми дорожками в горловину футболки.       Бабкин дом — отстой, но Чеджу — просто рай на земле. Особенно в последние летние каникулы. И никакие Хваны не испортят ей этот заслуженный месяц блаженства. Только она, море, придурок-брат да персики с мандаринами с веток.       — Хм… по моим прогнозам, у тебя месячные должны начаться только через две недели, тебе ещё рано быть злой. Может, у тебя недотрах?       — А, может, тебе въебать всё-таки разочек, для профилактики?       Он не отстанет так просто.       Вообще-то, из них двоих Ёнбок старше. На целых двадцать восемь минут. Но кого волнуют такие формальности, когда он всю сознательную жизнь только и делал, что таскался хвостом за своей близняшкой. В детстве их обоих считали милыми мальчиками, потому что щёки были одинаково круглые, а коленки битые были только у Ликси. Ёнбок на дерево бы ни за какие коврижки не полез, и уж тем более не стал бы драться с тем жирдяем за право покачаться на качелях.       К шестнадцати их двоих уже принимали за вполне себе симпатичных сестрёнок. Ликси бы и дальше предпочитала походить на мальчишку, но сиськи — даже её неполноценную бэшку — никуда не спрячешь. А Ёнбок… кажется, его просто прикалывает, что к нему иногда клеятся парни и угощают халявной выпивкой в баре. Может, уже и не только клеятся. Ликси предпочитает об этом не думать. Как и о том, почему её братец так рвётся навестить их соседей.       — Джинни тоже приехала на лето. Я бы хотел с ней встретиться…       Блять, сейчас канючить начнёт. Как дитё, ей богу!       — А я бы хотела провести последнее свободное лето в ладу с собой и своей нервной системой. В следующем году мы закончим универ и станем такими же несчастными, как наши родители. Тебе, возможно, даже жениться придётся. Поэтому советую не тратить время на всяких…       — Да нормальная она!       Рявкает. Прям натурально так рявкает со своей койки. Стоит только завести о ней разговор — примерно раз в год, каждое ёбаное лето — как у Ёнбока прорезаются зубы. Того и гляди за руку цапнет. А то и за жопу.       Ликси одёргивает лёгкие хлопковые шорты и прячет пустой чемодан под кровать. А Ёнбок уже обиженно поджимает свои губёхи-пельмешки и со всей силы хуярит по дисплею пальцами — или сообщение вколачивает, или решил спустить пар в какой-то игрушке. Даже жалко его. Глупый влюблённый братец, как хоть целый год-то продержался.       — Ладно. Сходи, если хочешь. Но без меня.       Улыбка ярче солнца, что пробивается лучами между штор. Веснушки эти дурацкие — у них обоих, вообще-то — кучкуются на носу, пока Ёнбок щурится ласковым котом и разрешает трепать его чернявую копну. Точно ребёнок. А эта сучка…       — Джинни, кстати, про тебя спрашивала.       …верёвки из него вьёт стабильно полтора-два месяца в году и пропадает по возвращении в столицу. Или Ёнбокки и правда влюблён в неё с младшей школы, или… других рациональных объяснений у Ликси просто не находится.       Если говорить честно, то для собственной неприязни у неё тоже не находится рациональных объяснений, кроме того случая, когда Ликси обвинили в умышленном укрытии плюшевой обезьяны — то бишь в воровстве. Обезьяна нашлась через неделю в ящике с игрушками, а Ликси решила, что таких друзей за… ну вы поняли, да?       Просто Джинни всегда такая… такая… ахуевшая мразь! Вот какая! Она с младших классов, сколько они знакомы, считает себя королевой, помыкает всеми в своей семье, ещё и брата её прикарманить хочет. И ведь у неё получается — только они приезжают к бабке, всё, нет Ёнбока! Он постоянно с ней трётся. Вечно рассказывает, какая Джинни чудесная, какая Джинни великолепная. И рисует, и поёт, и танцует!       / звуки рвотных позывов вырываются непроизвольно /       Этот агрессивный маркетинг как начался на первом году младшей школы, так всё и не заканчивается. А они даже не встречаются! Они за всё это время даже за ручку не подержались ни разу. Ликси не следит за братом, просто по привычке присматривает. Он таскает Джинни мороженное из магазина дяди Кима, то, самое вкусное, фисташковое, и слушает её дурацкие рассказы про подружек и какую-то херню, типа живописи или лепнины. Что-то такое, дохера утончённое и изящное, как и сама Джинни.       Бесит!       — Передавай ей приветик и… — надо что-то пообиднее придумать, только вот гадости на язык как-то не ложатся и даже в голову не идут. У Джинни такая улыбка, что самое омерзительное, о чём можно подумать… — И, надеюсь, в следующем году её выдадут замуж за какого-нибудь пузатого богача и больше мы её здесь не увидим!       Фу! Аж между лопаток засвербело от того, как противно!       Ликси одна только мысль о замужестве ввергает в состояние по типу отравления прокисшим кимчи. Но Джинни наверняка пойдёт белое длинное платье. Этой кобыле породистой всё идёт, даже мешок из-под риса. А с её длиннющими ногами… как вообще она на них ходит, такие ноги надо запретить. И губы, кстати, тоже. Чтобы не улыбалась до ямочек на щеках и не лепетала своим голоском Ох, Ликси, ты так похорошела, а манер не прибавилось.       Если чего за годы и прибавилось, то это желания… желания… короче, очень странного такого желания — то ли за волосы оттаскать, то ли…       …накрутить на кулак эти роскошные патлы и попробовать на вкус её большие мягкие губы.       Дерьмо!       — Ты, кажется, в душ собиралась? — подаёт голос из своего угла маленький предатель. — Можешь не торопиться и как следует подрочить, глядишь, к вечеру подобреешь и сходишь со мной вместе.       Ликси чертыхается себе под нос, хватает полотенце с дверцы шкафа и со всей дури грохает дверью спальни. За её спиной Ёнбок тихонько посмеивается. Придурок!       Но, в целом, так-то он прав. Подрочить — никогда не лишнее.

***

      К Хванам они идут всей семьёй.       Маман жуть как соскучилась по госпоже Хван и её глупым рассказам об их тявкалке. Папе не с кем выпить пиво, Ликси почему-то за компанию не засчитывается и вообще Тёмное тебе нельзя, с него пьянеют быстрее. Так и в самый раз, потому что на трезвую голову эти семейно-соседские посиделки вывозить нереально. Рехнуться можно!       И лучше бы ей и вправду немножечко заранее рехнуться, потому что на Джинни светлый брючный костюм, под которым… гуляет ветер. Кондиционер фигачит на все деньги. Широкие шёлковые штанины струятся подтаявшим крем-брюле по её чертовски длинным худым ногам, а мозг Ликси тоже по форме и консистенции больше напоминает размякшую мороженку из магазина дяди Кима — растекается по черепушке. Ещё пара дурацких комплиментов в стиле Джинни, такая красавица, от женихов, наверное, отбоя нет и содержимое черепной коробки закипит и потечёт из ушей. Не поможет даже кондиционер.       Ликси не завидует. И вовсе не ревнует. Она привыкла — если в радиусе десяти метров появляется Джинни Хван, то всё внимание будет сосредоточено исключительно на её нескромной персоне. Она как ёбаный магнит, к которому притягивается всякий шлак и металлическая стружка. Она как солнце, вокруг которого вообще всё вращается. Она — тот недосягаемый идеал, который в детстве родители ставят тебе в пример, потому что Вот так должна выглядеть девочка. А ты просто не носишь юбки и не улыбаешься всем подряд, потому что ну а нахуй надо-то?       И хорошо, что это «всегда» длилось не больше пары месяцев. Но плохо, потому что остальные десять Ликси пыталась доказать всей семье и себе самой, что и в штанах девочка может ходить, и по деревьям лазать не только мальчишкам можно, и на скейте кататься ни разу не пацанское и никак не влияет на оценки. У неё хорошие оценки, у неё даже манеры есть, если уж совсем приспичит, то и поклониться Лиски может, и вилку с ножом не перепутает.       Она только путает ненависть с одержимостью и продолжает пялиться на эти длинные пальцы, плотно сжимающие серебро столовых приборов. И думать о бесконечных ногах, что холодят её голень складками шёлковых брюк, ненароком задевая под большим обеденным столом в гостиной. У Хванов всё такое, с налётом помпезности — даже загородный летний дом. Чего уж говорить об их единственной дочке. Сидит, манерничает, пережёвывая по сто раз каждый кусочек, и только кивает, когда папенька с маменькой её нахваливают.       Джинни у нас то, Джинни у нас это, а ещё её картину выставили в какой-то дохуя именитой галерее, а ещё…       — Планируем помолвку к Рождеству и свадьбу сыграть следующим летом.       Госпожа Хван светится похлеще их фамильного серебра, а у Ликси вишнёвый сок идёт носом аккурат на их накрахмаленную белоснежную скатерть. Ёнбок, отчего-то чересчур спокойный после такой новости (как для влюблёныша-то), пихает под локоть и суёт салфетку, мама судорожно извиняется. Глаза Ликси натыкаются на побледневшее в цвет скатерти лицо напротив.       Джинни больше не жуёт и даже не улыбается привычно. Только пялится прямо на Ликси нечитаемым взглядом и, кажется, зрачки с минуты на минуту утонут — большие карие глаза наполняются влагой. Она уже готовится сорваться с ресниц мелкими солёными каплями. И Ликси не знает, зачем это делает, но подрывается из-за стола и выпаливает первое, что приходит в голову:       — Джинни, одолжи мне футболку, я облилась!       Ёнбок прячет нервные смешки в той самой салфетке, тоже накрахмаленной и кипенно-белой, пока Джинни плавно поднимается со стула, так, что даже ножки по полу не скрипнут, и жестом указывает на лестницу.       Собственные ноги едва ли гнутся, но Ликси топает следом, как смертник по эшафоту. Гостиная за спиной погружается в непрошибаемое молчание. Будто разом все звуки замьютили. Только шелест раздуваемых кондиционером штор, шаркающие тапки по паркету и тяжёлый вздох господина Хвана.

***

      — Ну и зачем ты это сделала?       Джини перерывает содержимое гардероба — блять, у неё гардеробная в летнем доме на море — в поисках наверняка самой стрёмной застиранной футболки. Интересно, у неё такие вообще есть? Чтобы выцветший принт, растянутая горловина, пара дырок у швов, но при этом к телу мягко-мягко. В таких спать — самый кайф.       Она поворачивается, ожидая ответа, а пальцы сжимают какую-то рубашку или блузку из неопределённого материала. Точно не застиранный хлопок. Что-то струящееся, как и её костюм, но не такое блестящее и с пуговицами. Наверняка дорогущее и жутко модное. Ликси не шарит за моду, как и за столовый этикет.       — Что сделала? Облилась? Потому что я криворукая.       — Зачем ты соврала, Ликси? — Джинни подходит слишком близко, указательный с идеальным маникюром и бордовым лаком тычется прямо в солнечное сплетение. — У тебя ни пятнышка…       Она ведёт пальцами по стыкам рёбер и цепляет переплетение цепочек чуть ниже ключиц, накручивает, будто играясь, и смотрит. Не в глаза — на губы. Ликси закусывает нижнюю и звучно сглатывает. От Джинни пахнет чем-то сладким, немного пьянящим — как ягодный пунш или розовое игристое. Хочется попробовать.       Ликси облизывает пересохшие губы и видит, как расширяются чужие зрачки. Джинни тяжело дышит, стоит в непозволительной близости — понятие личного пространства послано далеко и надолго — и только пялится. Кажется, даже не моргает. И Ликси точно рехнулась — она не столько слышит, сколько «видит», как гулко бьётся её сердце за этой шёлковой блузкой. Потому что от каждого удара небольшая грудь приподнимается, и под бежевой гладью почти что сорочки отчётливо выделяются вздёрнутые соски.       Ёбнуться можно.       — Я… мне…       Слова встают поперёк глотки. Ликси снова скользит языком, смачивая губы. И Джинни… она… издевается! Она делает тоже самое, зеркалит каждое движение, только в разы эффектнее, соблазнительнее. Да у неё даже язык красивый — маленький розовый кончик обводит пухлую нижнюю, а Ликси чувствует, как наливается тяжестью и жаром низ живот. Подрочить было точно не лишним, но ситуацию это не спасает.       От собственного дыхания жжётся в трахее, во рту до нестерпимого сохнет, а в трусах… ластовица уже, должно быть, насквозь промокла. Джинни выдыхает — губы Ликси аж ошпаривает потоком воздуха. Её лицо всё ближе, а пальцы тянут за цепочки на шее. Мягко, но требовательно. Хочется чуть приподнять подбородок и поддаться, но…       — Тебя мама потеряла, мы домой собираемся.       Блять, как же сука невовремя!       Или вовремя…       Ёнбок застывает на пороге с тупым О… а Джинни почти впечатывается лопатками в торец раскрытой двери гардеробной — вот это скорость реакции. Ликси прочищает горло, покашливая в кулак. Им же прикрывает отсутствие пятен на футболке.       — Я сейчас.       Ёнбок заторможенно кивает в пространство спальни. Когда дверь за братом закрывается, Джинни отворачивается, демонстрируя напряжённый свод плеч. По бежевому шёлку спадает нефтяной водопад волос — мягкие локоны слегка пружинят и подрагивают, когда она… всхлипывает?       Рука против воли тянется, чтобы… а чтобы что? Погладить? Успокоить? Обнять?       Ликси не понимает и даже не пытается — то, что сейчас было, где-то за пределами её аналитических способностей. Остаётся только сделать вид, что ничего не произошло, напялить выданную ей херню от неизвестного дизайнера и ответить на самый первый вопрос. Тот, что был задан в момент, когда её мозги ещё не примерили на себя роль фруктового желе из пластиковой банки:       — Я соврала, чтобы ты не разревелась за ужином. Не волнуйся, я никому не скажу, что ты не хочешь замуж. И штуку эту постираю и верну.       — Оставь себе. На память.       Джинни даже не поворачивается, прячется в недрах гардеробной — увлечённо и самозабвенно (читать как «нервно на грани с ОКР») раскладывает что-то в идеальном порядке забитых шмотьём полок. Ликси сжимает в руках свою футболку и думает, что она самая настоящая дура. Потому что…       — Слушай, Ёнбок… я не думаю, что он что-то увидел, ну то есть… он вроде не заметил и не разозлился… вам надо поговорить. Прости, что я так влезла.       Лучше бы она и дальше пряталась в шкафу, потому что когда Джинни резко замирает и медленно — как в слоумо или на просмотре видосов 0,5х — оборачивается, Ликси готова провалиться сквозь перекладины и металлокаркас второго этажа. А лучше сразу сквозь бетонный фундамент прямо в землю. Поближе к ядру. Там и то прохладнее будет, чем под прямым огнём чужих глаз.       У Джинни очень большие глаза. И ресницы — густые, чёрные. Мокрые от слёз. Мозг немного коротит, треск замыкания, вот-вот полыхнёт проводка и всё сгорит к чёртовой матери. А в башке вместо пожарной тревоги гудит только одна мысль: какая же она красивая.       Она красивая, когда грустная. Она красивая, даже когда плачет. Даже с размазанной подводкой и потёкшей тушью — кто вообще красится на море? Она красивая всегда, а иногда настолько, что становится почти физически больно.       Вот как сейчас.       А Ликси… Ликси реально тупая или слепая. Или настолько «успешная», что собрала комбо из первого и второго. Потому что даже до последнего имбецила дошло бы за столько лет, что никакая это не зависть или ревность, и уж более того не ненависть. Это самая настоящая…       — Дура ты, Ликси!       …тупость, ага. И ещё немного, самую малость, влюблённость.       Домой она уходит вместе с родителями, в чужой блузке и со смятой в руках футболке. И с осознанием того, что это лето обещает быть самым худшим из всех. Потому что это лето будет для них последним.

***

ПОВ Джинни.

      Приезжать на Чеджу не хотелось… примерно никогда. Начиная с младшей школы, когда родители только купили этот огромный дом. Отец стал большой шишкой в финуправлении столичного региона, а всем большим шишкам положены большие тачки, большие дома и большие проблемы со здоровьем. А, как известно, стресс лучше всего снимать в месте, откуда видно море.       Джинни задёргивает шторы — солнце жарит уже не на шутку, со второго этажа вдалеке виднеется кромка моря — и валится кулём на незаправленную постель. Проспать бы до самого вечера, а лучше до послезавтра, когда предки наконец свалят обратно в Сеул и мать перестанет капать на мозги.       Как ты могла не сказать своим друзьям про свадьбу!       Сказать о чём, простите? О том, что ей предложили сходить замуж за усатого тридцатипятилетнего дядьку с папиной работы? Да и кому? Вот уж с трудом Джинни может себе представить, как в один тёплый майский вечер пишет Ёнбоку сообщение в мессенджере, что-то в духе С этого момента моё бренное тело принадлежит ноунейм-мужику и трепаться с тобой по ночам в онлайнконфе стима мы больше не сможем.       Да, Джинни иногда любит покатать с парнями в контру, не спрашивайте. Когда ты вынуждена с утра до вечера быть идеально сдержанной и сдержанно идеальной, то сам бог велел раз в неделю выпустить пар и покрыть трёхэтажным матом ничего не понимающих тиммейтов-китайцев.       И это один из трёх китов, на которых держится их с Ёнбоком дружба. Ну и ещё на том, что он не пытается залезть к ней под юбку. Сначала было даже немного обидно, потом дошло, а сейчас… сейчас всё слишком усложняется.       — Спускайся, к тебе подруга пришла.       Никакая Ликси ей не подруга! Примерно с того момента, когда в третье лето на Чеджу прокляла её и назвала такими словами, каких младшеклассницам не то что узнать — даже услышать не откуда! И за что хоть? За то, что Джинни спросила Ты не видела мою обезьяну? Просто поругаться и не разговаривать (издёвки и подколы не в счёт) почти четырнадцать лет из-за какой-то дурацкой мягкой игрушки?!       — Передай ей, что я заболела.       Бормочет Джинни, протискивая нос между подушек и натягивая одеяло до самой макушки. Входная дверь спальни почему-то не захлопывается, а огрызается соседским голосом. Девичьим.       — Чем? Воспалением хитрости?       — Воспалением «глаза-б-мои-тебя-не-видели»!       Они по привычке даже не здороваются, будто этот взаимный обмен остротами не имеет начала и конца. Один словесный батл длиной в четырнадцать лет. А ведь первые два года они практически дружили. Если можно назвать дружбой элементы выпендрёжничества и борьбу за внимание малыша Ёнбока. Джинни, кстати, и не боролась вовсе, но почему-то регулярно ощущала себя победительницей, когда самое вкусное мороженое соседский мальчишка приносил именно ей, а не своей родной сестре.       — Я твою кофту принесла.       Дверь всё же закрывается с едва различимым щелчком. По ковролину шаркают гостевые тапочки, а матрас в изножье кровати проминается под весом явно не креп-сатиновой блузки от Дольче.       — Только я не постирала, боялась испортить…       Лучше бы она так об отношениях с людьми пеклась, как об этой идиотской шмотке.       Через одеяло лодыжки касается чужая рука. Осторожно, словно проверяет, есть ли там кто живой в этом коконе. Джинни дёргает ногой и прижимает колени к груди. Приходится перевернуться на бок, одеяло соскальзывает, открывая ухо и сгиб шеи. Ликси улыбается, когда ловит беглый взгляд Джинни своими цепкими зрачками. И смотрит, гипнотизируя.       Странное чувство прихватывает за загривок — не отвернуться, не моргнуть. Даже взгляд отвести невозможно. Хочется смотреть и смотреть — тонуть в этом вязком мазуте чужих глаз. Бензиновое море радужки взблёскивает, кто-то чиркает спичкой. Джинни механически — честно, абсолютно непроизвольно — покусывает губы. И Ликси сдаётся первая. Медленно уводит зрачки к её губам и сглатывает. Так громко, что аж уши закладывает.       На ней обычная белая майка на лямках, бретельки режут надвое углы плеч. Одна так и норовит соскользнуть — её бы поправить пальцами, а лучше вообще стянуть. Ликси ёрзает задницей поверх одеяла, кромка джинсовых шорт впивается в тощие ляжки. Первые следы загара уже отчётливо виднеются — белёсые полоски от лямок, пятнышки веснушек на груди и плечах, золото короткого пушка на бёдрах.       Наверняка утром бабушка успела запрячь её по огороду. Правая коленка ободрана, запёкшаяся сукровица поблёскивает в приглушённом жидким полотном штор солнечном свете.       Вот же бестолковая, даже не обработала!       — Сиди здесь и никуда не уходи!       Джинни выбирается из постели под аккомпанемент из взволнованного полувыдоха-полустона. Тут же поправляет шёлковый подол ночной сорочки, что задрался почти до трусов. Были бы они ещё на ней. Хорошо, что не выше, потому что Ликси сидит, как гвоздями приколоченная, и провожает её потемневшим — совсем поплывшим, если уж на то пошло, — взглядом.       Кажется, в комнате становится жарче.

***

      — Не смей разбивать моему брату сердце!       Шипит, пока на её стёсанную о доски в гараже коленку льётся перекись. Аптечка нашлась в ванной на первом этаже, а вот слов в ответ как-то не находится. Джинни дует на ранку, сидя на полу у кровати — у разведённых ног Ликси — и думает, что кондиционер давно пора починить.       По спине катятся капли пота, когда Ликси касается её оголённого плеча. Чёртовы шмотки на бретельках! У неё горячие пальцы и немного шершавые подушечки. Проверить бы, не насадила ли заноз…       — Я не собираюсь разбивать сердце Ёнбоку, расслабься уже.       Но подзатыльник отвесить можно. За то, что сестре не помогает, пока бабка гоняет её по старой памяти и в хвост, и в гриву.       Вообще, в детстве старая госпожа Ли любила шутить, что если Джинни и Ёнбок поженятся, то придётся им и Ликси до кучи забирать, иначе два цветочка зачахнут в грязи. Мол, оба палец о палец ни разу не ударили. Но это были такие древние и глупые шутки! Кто всерьёз рассуждает о свадьбе малолеток? Разве что монархи и идиоты. Они, вроде бы, ни к одной из этих категорий не относятся. С тех пор все уже давным-давно успели забыть об этой нелепости.       Все, кроме Ликси.       — Я серьёзно! Обидишь его и я…       Ну что? Давай, удиви! Джинни взыркивает снизу вверх, наклеивая пластырь поверх только что обработанной царапины. Поджимает губы. Лёгкий наклон головы к плечу, тяжёлые локоны стекают по спине. А дурацкая ночнушка так и жаждет обнажить её перед недоподругой. Ликси облизывает нижнюю, засматриваясь в глубокий вырез, и выпаливает детское, несуразное:       — …я тебя поколочу!       Да что за… Ей что, пять?       Джинни не сдерживает звонкого истеричного смешка. Утыкается лбом в чужие острые коленки, пластырь царапает скулу, пока грудину сотрясает выходящим наружу воздухом, а на глаза аж слёзы наворачиваются. Не то от обиды, не то от смеха. А, может, и вовсе от того, насколько сильно хочется приластится щекой к мягкой коже на бёдрах. И чтоб в волосы при этом непременно зарывалась чужая растопыренная пятерня. Даже если с занозами в пальцах.       Поколочу? До чего же эта девчонка ещё маленькая. Ликси сидит не шелохнётся, только колени подрагивают и дыхание сбивается. Но не от смеха…       Вся абсурдность ситуации и двусмысленность положения доходят постепенно, когда по щуплым ляжкам начинают высыпать островками колючие мурашки. Джинни отстраняется, бубнит какие-то смазанные извинения. Смотрит уже без веселья, с высоты её роста выглядит, должно быть, даже строго. Потому что Ликси под её взглядом съёживается и кажется совсем крошечной.       — Ликси, из нас троих ты одна, кто до сих пор остался где-то в песочнице. Повзрослей уже, пожалуйста.       Ликси в ответ лишь фыркает. Натурально, как кошка. Или обиженный котёнок, которому не дали обоссать новый половичок у входа. В общем, что-то такое, из породы кошачьих, не суть. Джинса шортов шуршит о пододеяльник. Губы раздосадованно поджимаются, а подбородок съёживается как финик с овощного рынка.       — Ты… извини, мне не следовало…       Джинни перехватывает запястье, но Ликси вырывает руку, и собственные пальцы сжимают охлаждённый кондиционером воздух, а на дверной ручке повисает звонкое:       — Вернусь-ка я лучше в свою песочницу!       Вот же… чёрт!

***

      Джинни хочется, чтобы её заметили. Не только сейчас — но и сейчас очень хочется — а вообще, в принципе. И речь не про внешность; это то, что само бросается в глаза. Как же чертовски хочется, чтобы заметили именно её — то, что спрятано за фасадом из натуральных вьющихся волос и ненатурального напускного снобизма.       Ещё больше хочется, чтобы заметила это она, Ликси. Замечает почему-то её брат. После того дурацкого ужина они с Ёнбоком так и не поговорили, всё как-то времени не было — то поцапаться с соседской пятилеткой в теле взрослой девушки, то предков проводить, то пореветь о своей несложившейся карьере художницы-лесбиянки. У Джинни очень плотный график, знаете ли! А сейчас… Ёнбок подпирает забор плечом и бросает камушки слов в чужой огород:       — Так и будешь на неё пялиться? Уже давно бы призналась!       Джинни цокает языком и картинно закатывает глаза — жест, отточенный годами и доведённый до автоматизма. Но взгляд слишком быстро магнитится обратно к тощей угловатой фигурке с ободранными коленями и созвездиями веснушек на плечах.       Ликси…       Бронза раннего летнего загара, беспорядок растрёпанных волос цвета солнца в зените, разнузданный и дикий нрав. Неуправляемая, неукротимая, себе на уме и всегда — всегда, блять, — настолько далёкая, будто их разделяют не накренившиеся плашки забора между участками и десять месяцев от лета до лета, а целые сотни галактик и миллионы световых лет.       Она срывает бельё с верёвки по просьбе бабушки и мандарины прямо с веток. Джинни не удивится, если и есть будет прямо так — с кожурой. С неё станется.       Шалая улыбка и взгляд больного лихорадкой — что-то вроде чумы, её бы сжечь, чтоб не сгубила пол городка, да поздно уже. Джинни под её взглядом плавится и цепляется наманикюренными пальцами за поперечную рейку — останутся занозы, но это всё лучше, чем рухнуть прямо посреди кустов камелии в своём новом отутюженном сарафане.       — Хватит к моему брату клеиться! Тебе с ним уже всё равно ничего не светит!       Глупая!       Глупая-глупая-глупая! Невозможная девчонка!       Джинни вспыхивает румянцем в цвет тех камелий, что вот-вот отцветут и осыпятся засыхающими лепестками по траве. А Ёнбок только ржёт своим басовитым тявкающим смехом и успевает отклониться. Очень вовремя.       О деревяшки, с той стороны, что-то звонко ударяется и разлетается оранжевыми брызгами мандарина во все стороны. Собственные ноги всё-таки не удерживают — Джинни заваливается задницей на протоптанную между кустов дорожку. На платье расползаются кляксы сока, что умудрились прошмыгнуть в зазор между рейками, а на глазах наворачиваются слёзы: оранжевые пятна на белом сатине вывести можно, чувство собственной уязвимости — нет. Оно въедается глубоко в кости, не давая подняться на ноги. Остаётся только сидеть задницей в земле и разрыдаться в голос для полноты картины.       С обратной стороны забора шорох и копошение, Ёнбок перепрыгивает через забор и протягивает руку, а с соседнего участка доносится схожий с братом голос — чуть выше и звонче, но пробирающий до нутра:       — Какое благородство! Рыцарь пошёл спасать свою даму. Платье ей постирать не забудь, после того, как…       — Ах ты мелкая сучка!       Пальцы обхватывают узкую ладошку Ёнбока, ногти впиваются в кожу до полулун отпечатков. Плевать! Джинни вскакивает одним рывком и подходит вплотную к треклятому забору. Слёзы застилают глаза, а злость дурманит разум — затягивает алой пеленой. Поступок далёк от самого понимания рациональности, но об этом Джинни посокрушается позже — воланы сатина уже взметают в воздух. Сарафан, свободный и лёгкий, белой шапкой морских волн перебрасывается через забор. Поверх него брякается разгневанное:       — Сама испортила — сама стирай!       Ликси с той стороны, кажется, не отлепляет огромных чёрных зрачков от прорехи между деревянными плашками. Сжимает до побеления костяшек чистые простыни в руках и открывает рот, чтобы злобное что-то ляпнуть.       Вот уж хуй ей на воротник!       — И не смей вплетать в наши разборки своего брата! Он — мой единственный друг!       Который стоит и, точь-в-точь как его двойняшка разявив рот, пялится на Джинни. Что ж, чудесное летнее утро — двое из семьи Ли теперь знают, какого цвета кружево её трусов и что не носить лифчики это что-то вроде принципиальной жизненной позиции.       Джинни горделиво вздёргивает подбородок и топает к террасе. Прикрываться, кажется, уже совершенно бессмысленно.

***

      Сарафан ей возвращают на следующий день в комплекте с любимым фисташковым мороженым и охапкой извинений.       — Надеюсь, она лично его стирала, а не ты?       На улице печёт как в аду. Ёнбок, горячий и взмокший, расплывается домашним котом по обивке дивана в гостиной и, пока Джинни почёсывает его спину (когда хоть успел обгореть, из-под кондиционера ведь не выбирается?), бормочет:       — Я умею только в барабан машины всё закидывать, ты же знаешь.       — Белоручка!       — От такой же слышу!       Может, реально надо сходить в один из дней на пляж? Джинни разглядывает свои бледные руки, в узоре тонкого ажурного рукава мельтешит почти идеальная белизна кожи. С таким солнцепёком никакой спф не поможет. С другой стороны… а зачем было приезжать на море? Явно ведь не для просмотра выпуска дневных новостей по телевизору.       Оставленные в гостевой комнате краски и мольберт ждут своего часа, а Ёнбок сворачивается крохотным клубочком под задницей. Ни дать ни взять кошак. Всё их семейство такое. Этот ещё и на ласку напрашивается — укладывает голову на коленки, мол давай, чеши меня. Джинни продолжает перебирать тёмные пряди за ухом, пока в расходящиеся полы халата льётся поток вопросов.       — Не хочешь рассказать, что происходит? В один день вы почти лобзаетесь в твоей спальне, в другой она швыряется в тебя фруктами из нашего сада?       Вот ведь проныра! От палящего солнца не спасают ни закрытые жалюзи, ни вишнёвые деревья, высаженные у террасы. От ответов на вопросы не спасает даже ленивая послеобеденная нега. Тело разморено жарой, а язык еле ворочает кашу из слов во рту:       — Ну, так ты как старшая могла бы с ней поговорить…       Разговор в пользу бедных. Диктор по телевизору залечивает что-то об экономической ситуации в Европе. Стагнации на фондовых рынках, рост уровня безработицы, инфляция — даже это кажется интереснее их праздной беседы.       Оправдание срывается перламутровой бусиной с натянутой лески нервов.       — Не могла бы! Она не умеет слушать.       — А ты пыталась?       Джинни смолкает — говорить решительно лень, да и попросту нечего — и теребит пояс халата. Краешком задевает веснушки на носу. У Ликси такие же, только в два раза больше. Или так кажется на фоне высветленных волос. Они вроде бы идентичны до безобразия, но настолько разные. Хотя бесят подчас одинаково оба.       Ёнбок морщит кончик носа и отмахивается от доставучей тряпки у лица.       — От вас женщин одни проблемы. Причём у вас же самих. Вот поэтому я предпочитаю держаться подальше от таких, как вы.       Смотрите-ка как мы заговорили! Подобные рассуждения о разности полов они давно уже прошли. Примерно в старших классах, когда Ёнбок жаловался на прилипчивых одноклассниц и не менее прилипчивых одноклассников. И предпочтение своё он отдавал…       — А я думала, вся причина в том, что ты гей.       — Ну… и это тоже.       — И стал ты таким задолго до того, как понял, что женщины — корень всех бед человечества. Сколько тебе было, когда ты сосался с сынком старика Кима на пирсе за волнорезами, м?       Ёнбок краснеет до кончиков веснушчатых ушей. Прямо как в тот раз, когда Джинни гуляла на закате вдоль берега — попытка поймать ускользающее вдохновение слишком часто уводит её к океану. Поймать удалось только соседского мальчишку и сына местного торгаша. Тот был старше на пару лет и носил ужасные брекеты, но это не мешало ему лезть в чужой рот своим языком.       Причина столь явного отсутствия сексуальных поползновений друга в её сторону рисовалась красочной картинкой — Ёнбок вспыхнул ярче лучей закатного солнца и умолял ничего не говорить Ликси. Собственно, количество преподносимых ей сладостей с того дня только увеличилось, а их дружба стала ещё крепче, когда и Джинни рассказала ему свой маленький секретик. Без имён, естественно. Но, кажется, Ёнбок не глупый пацан.       — Спасибо, что до сих пор хранишь мою тайну.       — Как ты там сказал… — Джинни демонстративно прикладывает указательный к выпяченным губам, будто и вправду задумалась. — Давно бы ей уже признался.       Может, тогда Ликси бы и не считала их парочкой.       — Я боюсь, что она всё растреплет родителям. Они вечно ставят меня ей в пример, а тут такая бомба — глядите, ваш сын ни разу не идеальный! Тебя, кстати, тоже в пример приводят, но значительно реже. Наверное, поэтому она на тебя и бесится. На меня-то сердиться без вариантов.       Если тут кто и глупый, то это она, Джинни Хван. Всё ж как на ладони было все эти годы!       Два плюс два складываются в уме и без калькулятора, а Джинни от собственного открытия почти подпрыгивает на месте. По телевизору прогноз погоды и снова жара — у неё в груди под стать тому прогнозу едва ли не полыхает от гнева. С какого такого… — она не матерится, она приличная… нет! — хуя, блять, она оказывается крайней только от того, что кое-кто ссыт сказать правду своей родне? Да даже не всей родне, а хотя бы Ликси.       То есть… весь этот буллинг, прессинг и стервозинг каждое лето ей дарован вместе с ярлыком «сын маминой подруги» и ролью ширмы от допросов для друга-гея?       — Отлично! На меня, значит, можно спустить теперь всех собак! Ббоки, твоя сестра со мной на ножах четырнадцать лет. И я действительно думала, что всё дело в той говёной обезьяне.       Сука! Лучше бы и правда всё дело было в той игрушке! Потому что по личным ощущениям у Джинни сейчас голова взорвётся — на всю черепушку прокатывается звонкое эхо, прямо как от той чёртовой обезьяны с тарелками. Вот так вечер охуительных (уже можно не выбирать слова) открытий.       В экране телевизора мелькают цветастые картинки рекламы. Перед глазами Джинни — обрывки из памяти. Она прокручивает одно за другим каждое их совместное лето и понемногу складывает из разрозненных кусочков странный кособокий пазл.       Им тринадцать, и Ликси впервые серьёзно разбилась на велике. Ей наложили несколько швов на правое колено, а её ноги не разгибались пару недель. Скакала как подстреленный кузнечик. Зато Ёнбок таскал ей мороженное, а Джинни таскалась в больницу вместе с ним и охраняла табуретку у входа в палату. Потому что её, в отличие от брата, видеть там никто не хотел.       Им восемнадцать, и впереди выпускной. Джинни окончила школу раньше, разница в возрасте год — такая себе привилегия. В то лето Ликси впервые нормально с ней разговаривала. О Ёнбоке и выборе специальности для него. Не лучшая тема, но зато без придирок и почти по душам. Международные отношения, серьёзно? Ликси выбрала это для себя, потому что мечтала свалить подальше от семьи. Ёнбок… маленький хвостик. Что тогда, что сейчас — ютится вон на краю дивана, даже глаз не поднимает, будто в узоре обивки смысл жизни отыскать пытается.       Джинни на него почти не сердится. Как вообще можно сердиться на это пушистое чудо? А Ликси…       У Ликси только две проблемы — она совсем не любит себя и слишком сильно любит Ёнбока. И Джинни здесь совершенно не при чём.       Разве виновата она в том, что чужой маленькой девочке её взрослые родители указывают, какой она должна быть? А ещё брат, единственный и любимый член семьи, который каждое лето «крутит шашни» с той самой соседкой — эталоном для подражания. Джинни бы тоже злилась. Наверное, на себя и на тех, кто ей что-то там указывает. И на брата бы злилась. Ликси же выбрала себе громоотвод в лице самого далёкого от семьи человека. Конечно, так проще — побесился пару месяцев, потом весь год отдыхаешь. Легко спрятаться от негатива, если его источник не мозолит тебе глаза ежедневно.       Ёнбок отползает на вторую половину дивана, уступая нагретое место. Джинни даже не заметила, как перемерила шагами весь периметр гостиной, пока столь усиленно размышляла. Аж мозги вскипели! Хочется рухнуть и слиться с велюром оббивки. А слушать идиотские вопросы — почему они вообще так резко сменили тему? — совершенно не хочется. Но Ёнбок смотрит на неё своими большими честными глазами и допытывает:       — Джинс, а сколько лет ты уже влюблена в мою сестру?       — Четырнадцать…       Примерно с того случая с обезьяной, но об этом Ёнбоку лучше не знать.       Тяжёлый вздох. Сразу два и почти синхронно. Если бы он был девчонкой, у них бы уже давно синхронизировался цикл. Учитывая, сколько времени они проводят вместе в онлайне. Личные встречи в Сеуле у них почему-то не приняты. И, кажется, сейчас Джинни начинает понимать, почему. Ей бы тоже не хотелось врать сестре, чтобы не напоминать лишний раз о том, о ком и без того регулярно напоминают родители.       Синтетика шортов трётся о гладкий велюр. Ёнбок почти незаметно для них обоих усаживается близко-близко. Он долго молчит и о чём-то усиленно думает: весь аналитический процесс — на лице, даже веснушки волнуются и подрагивают, когда он кусает губы и наконец-то озвучивает результат своих измышлений.       — Не думаешь, что это может быть взаимно? Ей тоже может быть страшно сделать первый шаг, тем более, когда все вокруг твердят, какая ты идеальная, а она… оторви да выбрось.       — Я тебе голову оторву и выброшу, если ты ещё хоть раз так про Ликси скажешь!       Телевизор транслирует начало какой-то бестолковой дорамы. Джинни ощущает себя героиней одной из таких. В эфире пятнадцатый сезон, серия сто восемьдесят девятая и лучший друг этой несчастной дурочки решает примерить на себя роль купидона. Классика жанра, домохозяйки готовят платки, а Ёнбок зажмуривается как перед прыжком с вышки, для смелости перебирает её пальцы и настойчиво ввинчивает в мозг каждое слово своим глубоким басом:       — Только один вопрос. От твоего ответа будет зависеть, пойду ли я прямо сейчас признаваться своей сестре, что я гей и дружу с влюблённой в неё лесбиянкой.       Это слово Джинни не нравится. Точнее не нравится, как оно звучит от других. Принятие себя — процесс довольно кропотливый и долгий, если вы не в курсе. Она хмурит брови, но всё равно кивает. Пусть хоть как её назовут, она готова потерпеть, если в результате у неё будет один, даже самый малюсенький шанс хотя бы на… дружбу с Ликси.       — Ты правда собираешься выйти замуж в следующем году?       — Нет, конечно! — у Ёнбокки глаза как у персонажа из аниме, огромные и круглые. Рот такой же точно. Джинни выдёргивает руку из мелкой ладошки, поддевает пальцами нижнюю челюсть, прикрывая раззявленную варежку друга, и кокетливо смеётся: — Я подала заявку на гранд в парижскую академию изобразительного искусства ещё зимой. Они ждут меня в сентябре. Родители пока об этом не знают…       — А как же моя сестра?       Хочется пошутить, что ещё недавно он сам же залечивал что-то про оторвать и выбросить, но язык не поворачивается. Не тогда, когда Ёнбок смотрит на неё глазами-блюдцами и пожёвывает губу. Не хватает только скупой мужской слезы и приз зрительских симпатий у них в кармане.       — Закончит институт и приедет во Францию, если захочет. — в том, что она захочет, Джинни почему-то не сомневается. Ладно, сомневается, но очень сильно хочет верить в чудо. — Так и быть, позовём тебя в гости.       Короткий шлепок по голой коленке. Больше шутливый и почти невесомый даже. Ббоки снова сворачивается довольным комочком, мостит голову к ней на бёдра и канючит по-детски:       — Ну мы же всё равно будем катать в контру, когда ты уедешь.       Кажется, у Джинни под боком два неповзрослевших подростка, а ей выпала роль воспитателя этого детского сада. Осталось только самой набраться смелости на взрослые поступки и будет всё вообще шоколадно-вафельно. Или фисташково-вафельно, как её любимый рожок, который…       — Кстати, мороженое для тебя Ликси сама покупала.       Так, блин, с этого и надо было начинать! Нашёлся, тоже мне, сваха!

***

ПОВ Ликси.

      Ликси думала, что давно всё про себя знает. Десять месяцев из двенадцати она звездит в своём универе: не лучшая студентка потока, но регулярно в первой десятке. Пытливый ум и жажда знаний, где цель не напитать свой мозг, а заткнуть за пояс выскочку из параллели или довести своими расспросами препода по социальному праву до предынфарктного состояния. Любовь к ораторскому искусству (читай, как «любовь попиздеть») выражается в призовых местах на конкурсах докладов и студенческих конференциях. Ради такой ссанины приходится даже рубашку с пиджаком надеть, но за каждую грамоту и медаль студсовет доплачивает к стипендии, а деньги никогда не бывают лишними.       Дорамы для домохозяек по третьему научили, что личная независимость начинается в первую очередь с финансовой независимости. Поэтому, пока главные героини наматывают сопли на свои красивые кулачки, разрываясь между богатенькими сынками боссов и школьной любовью (или между браком по расчёту и снова любовью, или ещё между чем-то и чем-то — они там вечно в муках, не суть), Ликси подрабатывает в кафешке после занятий и откладывает на взрослую самостоятельную жизнь. Если бы предки знали, сколько скопилось на её счету — спасибо банковским программам депозитов с классными процентами — они бы уже давно лишили её дотаций.       Финансовая грамотность — основа всего!       Грамотность любовная… что ж, тут дела обстоят гораздо хуже. Всё те же дорамы и манхва для девочек — отстой каких поискать. Там один из обязательных элементов сюжета — какой-то додик, по уши влюблённый и готовый положить весь мир к ногам главной героини, или мистер «Я спасу тебя от всех бед», который врывается в жизнь бедняжки и как щекастая фея-крёстная превращает тыкву в Бэнтли, а замухрышку в тюнингованную мадам, завёрнутую в брендовые шмотки.       Личный опыт сведён к двум отношениям — очкастый нёрд в старших классах как окончательный рубеж в принятии собственной ориентации и выскочка из параллели в универе. Сучка Юна трепала нервы почти два года, пока не пришла к Ликси с чистосердечным, мол хочу быть как все, выйти замуж и нарожать детей. Жертвы стереотипов гетеронормированного общества никогда не были во вкусе Ликси — предложение остаться друзьями было вежливо послано нахуй (кто вообще дружит с бывшими? это ж как самому себе в лицо плевать, невозможно то есть), а Ликси пришла к выводу, что вся эта романтика не для неё.       Мальчики, девочки — какая в жопу разница, если мозги делают одинаково, что те, что другие. Ладно, у девочек плавные изгибы и пахнет от них вкусно. Волосы ещё эти, длинные, мягкие, такие приятные наощупь. И губы… губы такие пухлые, сочные, что только целовать и целовать. Оставлять следы ласки на бледной шее и спускаться к острым ключицам. И ниже, к небольшой, аккуратной груди с дымчато-розовыми ореолами вздёрнутых сосков. У Джинни восхитительная грудь…       М-да… и вот они снова здесь: все мысли почему-то непременно сводятся к этой стерве Джинни Хван. Это пугало в четырнадцать, казалось странным в семнадцать и жутко бесило в двадцать. Сейчас это уже почти смешно. Да, именно, ещё немного и Ликси расхохочется в голос до слёз. Но вот незадача — слёзы есть, катятся мелкими дорожками по щекам, а смеяться совершенно не получается.       Она, конечно, никогда не думала, что день, в который она осознает себя до чёртиков влюблённой, будет напоминать что-то из диснеевских мультфильмов — раскрытые настежь окна, Ликси поёт какую-то слащавую песенку, а вся окрестная фауна слетается и сползается на зов, чтобы сшить ей подвенечное платье из листвы деревьев, старых бабушкиных занавесок и лучей закатного солнца. Нет, блин, в такую дичь Ликси не верит, но хотелось бы, чтобы при вот этом осознании в грудине не пекло, будто её проткнули раскалённой кочергой и проворачивают против часовой стрелки.       И ведь даже не поноешь никому о своей горькой судьбинушке втюрившейся в соседскую девчонку дурочки. Ёнбок, мелкая заноза в жопе, как ушёл возвращать этот сраный сарафан — Ликси его полтора часа замачивала и отстирывала — так и не возвращается. Скоро уж стемнеет, а этот придурок прилип в доме Хван и наверняка сейчас выслушивает от Джинни, какая же его сестра…       — Какая же ты глупая, Ликси!       Дверь их общей комнаты с негромким хлопком закрывается. Ёнбок, не спрашивая разрешения, усаживается на её койку и вынуждает подогнуть ноги в коленях, чтобы дать ему больше пространства. Иначе отдавит конечности к чертям. Где-то внизу бабушка суетится по кухне, а в комнате отчётливо пахнет говяжьим рагу, что тушится на плите в кастрюльке с низкими бортиками, и надвигающимся скандалом.       — Обоснуй!       Ликси вытирает слёзы с щёк тыльной стороной ладошек и выпрямляется, складывая ноги по-турецки. Шорты впиваются в ляжки. Брат смотрит на неё как-то неоднозначно и поджимает покоцанные губы. Головой качает, прям как мать, когда Ликси тупит и чего-то, всем кроме неё очевидного, не догоняет. Типа почему посуду после ужина за всей семьёй должна мыть именно она. Аргументы из серии Ёнбок тоже здесь живёт вертятся на метафорическом хую со скоростью спиннера.       — Тебе надо было самой идти к ней с этим сарафаном. Потому что, во-первых… — Ёнбокки разворачивается, глядит в упор и загибает указательный. Начинается, блин! — …это ваш конфликт, и я не хочу в нём больше участвовать. Во-вторых, вам давно пора поговорить на чистоту и объясниться друг с другом. В-третьих, мы с Джинни не встречаемся, мы просто друзья, потому что…       Голос брата скатывается до едва различимого шёпота, как будто притихшие во дворе птицы могут его подслушать и растрепать по всему городку какую-то сокровенную тайну. Уровень секретности — государственная важность и выше. Ёнбок подбирает слова, а Ликси ёрзает на кровати, придвигаясь всё ближе, чтобы отчётливо слышать каждое.       — …ей нравятся девушки, конкретно одна, а мне… то есть, я… я — гей.       Чё?!       Нет, у Ликси, конечно, были подозрения. Сложно не заметить, как в барах, куда они изредка ходят с друзьями, Ёнбок пялится на других парней. Но почему-то она никогда не придавала этому особого значения. Как и тому, насколько тесными и крепкими иногда бывают объятия Ёнбокки с этим его дружком-геймером, Чонином. Ей-то откуда знать, может, тиммейты в целом пацаны очень дружелюбные и общительные. А, может…       — И как давно ты гей?       У него щёки по цвету напоминают те помидоры, из которых сегодня на ужин будет подлива к мясу. Ёнбок подтягивает ноги к груди, обхватывая себя руками, и прячет полыхающее стыдом лицо в коленях. Башкой своей бестолковой мотает так, что чернявые пряди при каждом движении аж вскидываются.       Вот уж нет, братец, раз начал, то будь мужиком и говори до конца.       Ликси подсаживается совсем близко и накрывает ладонями чужие покатые плечи. Брат вздрагивает от прикосновения, но не отодвигается. Позволяет себя приобнять (для них такая тактильность что-то на грани фантастики), ткнуться носом в ухо и тихонечко, почти ласково промурчать:       — Эй, мелочь! Колись, я никому не расскажу, правда. Ббоки, ты мне доверяешь?       Очень осторожный кивок. Жест утвердительный, а по ощущением за ним кроется огромное жирное Нет и страх обидеть сестру. Дерьмово, конечно, но что имеем… Ликси перебирает пальцами спутавшуюся чернь волос и выдыхает едва ли не смиренное:       — Если не хочешь, можешь не говорить. Прости, что тебе вообще пришлось сознаваться мне в подобном. Наверное, я не тот человек, с которым ты бы хотел болтать по душам. Обещаю, что мой конфликт с Джинни не повлияет на вашу дружбу.       Она уже отстраняется, чтобы встать с кровати и пойти… погулять, проверить, как там укроп на грядке, бабушке с ужином помочь — да всё, что угодно, лишь бы занять себя и отвлечь от мыслей, вьющихся заведённым волчком по черепушке. Ликси думала, что хуже влюблённости с ней уже ничего не может случиться, но получите-распишитесь — её близнец, которого она с самого детства оберегала и защищала и которому сопли и жопу подтирала, делится самым сокровенным не с ней. И, наверное, нет в этом чего-то плохого или неправильного, но просто… просто, блять, обидно!       Матрас скрипит старыми пружинами, под босыми пятками дерево половиц. Щёки жжёт солёной влагой, а запястье — лёгким прикосновением братовой руки. Ёнбок аккуратно тянет назад и глядит из-под чёлки провинившимся котёнком. Маленький и бестолковый. Но такой любимый, что даже сердиться на него не выходит. Ликси пробовала пару раз, правда, но всё как-то понарошку и больше для вида. Поэтому она поддаётся и позволяет усадить её обратно.       Ёнбок укладывает её руку себе на плечо и сам обвивает за талию, вбиваясь плечом в подмышку. Проезжается виском по ключице и роняет обрывки признания в вырез хлопковой майки:       — Я всегда таким был, просто боялся тебе сказать. Не потому что ты плохая, или я тебе не верю. Я просто не хочу, чтобы родители знали. Джинни давно меня спалила, но дружу я с ней не только из-за этого.       — А из-за чего?       Ликси сама не замечает, как переходит на шёпот. Вкрадчивый и немного хриплый. Заговорщеческий какой-то.       — Это прозвучит глупо… просто… с ней легко. Она ни за что не осуждает, выслушивает и не лезет с советами, если не просить. А ещё Джинни… она очень тактильная. Наверное, мне этого не хватило в детстве. Ты же знаешь наших родителей.       О, да! К сожалению, они и её родители тоже. Предки у них в целом нормальные и, наверное, не отличаются от любых других корейцев среднего возраста, воспитанных в парадигме того, что любое проявление нежности расценивается как слабость, а детей надо держать в ежовых рукавицах, чтобы из них вышел толк. Ну, как будто так и получилось: толк весь вышел — придурь осталась. Да такая, что теперь не вывести без помощи терапевта.       Сколько ни взрослей, так они и останутся недолюбленными детьми неумеющих в любовь родителей.       Ликси как-то инстинктивно наглаживает макушку и прижимает брата покрепче к себе. Он старше на двадцать восемь минут, но прямо сейчас похож на ребёнка. Ластится и льнёт под бок подобранным с улицы щенком.       — Я думала, что мальчишкам не нужны все эти телячьи нежности. Тем более, ну мы же с тобой разнополые и это как-то совсем стрёмно.       — А чё такого-то? — бурчит куда-то за кромку трикотажа. — Тебе нравятся девушки, мне — парни, можем и пообниматься немножко. Если ты не против, конечно.       Конечно, Ликси не против. С первого этажа бабушка горланит на весь дом, чтоб спускались есть. Хочется посидеть так ещё хотя бы минуточку. Когда у них ещё будет такая возможность не ершиться друг на друга и не подкалывать, а просто быть собой. Так-то Ликси тоже нравятся обнимашки, но она бы себе в этом даже под дулом пистолета не призналась. В их семье такое не принято, как и открытый гомосексуализм в принципе.       — Вот родители ахуеют, когда узнают!       — Ты хотела сказать «если узнают»…       У Ббоки глаза как два блюдца, с губ уже так и норовит сорваться мольба из серии Не говори никому, ты же мне сестра, а не насрано, но Ликси ловко прерывает не успевший облачится в буквы страх. Выдаёт непривычное для себя совсем взрослое и отчего-то уверенное:       — Ёнбокки, ты не сможешь это скрывать всю жизнь. Рано или поздно появится тот, с кем ты захочешь быть вместе и не прятаться по углам.       — Ох… вот если бы у Джинни был брат-близнец…       Ну-ну!       Что ж, видимо, вечер откровений и серьёзных разговоров можно считать закрытым на этом. Ликси отодвигается, поправляет майку. За занавесками солнце уже лижет оранжевым боком далёкую полоску моря на горизонте. Ещё немного и совсем стемнеет, а пока они тут сидят, рагу остынет и прилетит им от бабки по первое число. Она протягивает руку брату, помогая отлепиться от кровати. На ходу подъёбывает:       — Ага, три близнеца! Размечтался.       Из-за двери слышатся тяжёлые шаги, скрип половиц и бабушкино сердитое Да сколько вас можно ждать! А Ёнбокки тянет воодушевлённое:       — М-м-м… три…       — Ли Ёнбок, ах ты ж мелкий извращуга!       Из комнаты они вываливаются с громким хохотом, едва не сбивая бабушку с ног.       Хорошо, что предки свалили обратно в столицу и можно перекидывать друг другу морковку из тарелки в тарелку и продолжать беззвучные подколы под недовольное старушечье шипение. То, что с кривой осанкой Ликси замуж никто не возьмёт, уже и так всей семье известно. А едкое в адрес Ббоки Будешь так чавкать, девчонку себе не найдёшь, сопровождаемое цоканьем и поджатыми губами, теперь играет новыми красками и вызывает приступ смеха. Такой, от которого пережёванный кусок говядины мелкими кусочками разлетается по скатерти, а бабушка грозится сослать их обратно родителям на ближайшем пароме.       Ржать от этих угроз, конечно же, никто не прекращает.

***

      — Кстати, — совсем некстати, но кого это ебёт, да? Ликси перебирает пальцами полотенце и кубики из слов в голове, чтобы сложить как можно более незаинтересованное: — Что ты там говорил про Джинни и то, что ей… кто-то нравится?       Ёнбок играет в геройство и мужество — натирает тарелочное донышко вспененной губкой. Сам предложил помыть посуду после ужина. Ахуела даже бабушка, а ей это не свойственно в целом. Ликси по доброте душевной вызвалась помочь, поэтому стоит тут с вафельным полотенцем и делает вид, что только что вспомнила про эту его невзначай оброненную фразочку.       Просто новость о брате и его ориентации (и то, что она узнала об этом не первой) перебила всё остальное, что как будто бы и так очевидно и вот же оно как на ладони. Только Ликси отчаянно не хотела признавать фактов все эти годы. А сейчас…       Ёнбок нагло усмехается и уделяет максимум внимания какому-то затрапезному блюдцу со сколами по краям. На сестру даже не смотрит, бухтит в водосток:       — Сходи к ней и спроси сама.       — И что я ей скажу?       Прости, что вела себя как ебанашка последние… — когда они там посрались? на третьем году младшей школы? — последние четырнадцать лет, но мне тут птичка на хвосте принесла, что тебе кое-кто нравится, это случайно не я?       Так что ли?       — Слушай, Ликс, не мне тебя учить, но, может, ты попробуешь вытащишь язык из задницы и скажешь ей прямо, что она тебе нравится?       Из задницы Джинни точно бы вытаскивать не стала.       Воздержание плохо на неё влияет. Хотя что-то подсказывает, что во всём виновата Джинни Хван и вид её жопы в кружевных трусах. Перед глазами так и стоит картинка — два упругих полукружия под молочно-белым ажурным узором, покачиваются из стороны в сторону, пока Джинни вышагивает к своей террасе, а Ликси пытается подобрать с земли её блядский сарафан и собственную челюсть.       Чёрт! Кажется, ей вообще нельзя думать больше десяти секунд подряд. Получается каждый раз какой-то тизер художественного фильма с порно-уклоном.       Ликси уводит зрачки в разлитую по столешнице воду. Такую же точно льёт брату в уши.       — Не нравится она мне! С чего ты взял?       — Хорош пиздеть, а? Вы обе слишком… слишком демонстративно друг друга избегаете и ещё более демонстративно пытаетесь уколоть. Ты, блять, ещё за косички её подергай!       Кран плюётся брызгами во все стороны, Ёнбок — брызжет нетерпимостью и характерным ему сарказмом.       Надёжная конструкция из самообмана и… ещё большего самообмана даёт трещину и складывается карточным домиком. Даже несущая стена в виде упёртости и вытекающего из неё пожизненного пиздеца, и та крошится в труху и оседает бетонной пылью поверху.       — Джинни не заплетает косички…       Хотя ей бы пошло. Ей вообще всё идет. Всё, кроме адекватности, видимо. Как и Лиски, тут они похожи. Видимо, словами через рот — не их формат, слишком просто. Ебать друг другу мозги четырнадцать лет — в самый раз.       — Ну так сходи и заплети. Я не понимаю, какого хрена ты ещё здесь? Я чё, по-твоему, просто так эти тарелки намываю? Протру уж как-нибудь, не безрукий.       Ликси тупит и жамкает в руках полотенце, пока Ёнбок не взрыкивает громче дурацкого крана, так, что даже бабка со своим орущим в гостиной телеком услышала бы:       — Вали уже! И без перемирия не возвращайся!

***

      Наверное, надо было переодеться.       Ликси одёргивает дурацкие шорты — привезла с собой чемодан непонятно чего, чтобы таскаться в одном и том же каждый день — заправляет за пояс торчащий подол майки и приглаживает выбившиеся из пучка пряди. Расчесаться тоже не помешало бы. Может, даже стоило почистить зубы и воспользоваться хоть чем-то из своей косметички. Но уж как есть, извините.       И вообще… Джинни видела её с разбитыми коленями, сопливую, с тиной в волосах после пляжа и как-то раз даже с фингалом под глазом. Не стоило дразнить жиртреста — качели под ним не рухнули, а отрикошетили деревянной сидушкой аккурат в её переносицу. Левый глаз почти не пострадал, а правый заплыл практически полностью. Зато Ёнбокки (и Джинни тоже) в тот день смогли покачаться. После того, как отвели изувеченную Ликси домой. Ох, там ещё от бабушки влетело…       В общем, это всё не важно. Главное, что Джинни видала виды и пострашнее, чем растрёпанный пучок и забрызганная подливой майка. Поэтому Ликси вполне решительно перескакивает через ограду забора и чуть менее решительно замирает на чужом участке посреди кустов камелий. Тут осталось-то… несколько шагов до террасы, обогнуть дом, три ступеньки крыльца и нажать на кнопку звонка у главного входа. Можно, конечно, и через заднюю дверь, Хваны её никогда не закрывают. Но это совсем неприлично.       Ликси делает пару шагов по протоптанной тропинке. Кажется, что в тишине позднего вечера сквозь стрёкот цикад слышен шорох примятой травы под резиновыми подошвами конверсов, и как глухо ухает собственное сердце в груди. Тело будто свинцом по пути заливают, и каждый новый шаг даётся всё тяжелее. Коленки не хотят гнуться, а ладони отсыревают. Ликси окидывает взглядом большой дом и шумно сглатывает. На втором, в широком окне за лёгкой шифоновой занавеской — тёплый жёлтый потолочных ламп и застывшая у мольберта фигура.       На Джинни тёмный халат с каким-то кружевом по бортам и манжетам длинных рукавов, волосы забраны в высокий пучок, несколько непослушных прядей выделяются чёрными небрежными штрихами на благородной белизне кожи. Она покусывает кончик кисти и придирчиво рассматривает что-то на мольберте. Результат своего труда? Видимо, остаётся не слишком довольной. Нахмуренные брови, суженные в пристрастном оценивающем взгляде глаза. Губы поджимаются до тонкой полоски, когда Джинни подходит ближе, делает несколько размашистых движений кистью по холсту и снова отступает на шаг.       Ей определённо не нравится то, что она видит. А Ликси… Ликси наоборот — не может отлепить взгляда от этого завораживающего зрелища. Это что-то настолько интимное, что вдоль хребта пробегают мурашки от одной мысли быть уличённой в подобном. Подглядывать за процессом творения по ощущениям даже более волнительно, чем если бы Джинни сейчас переодевалась или… ублажала себя, например.       Интересно, как выглядит её лицо во время оргазма? Как изгибаются дуги бровей? Как щурятся в удовольствие угольно-чёрные глаза? Кусает ли она губы или распахивает их широко-широко, глотая спёртый нагретый воздух спальни? Ликси хочется не просто увидеть это, ей хочется стать причиной — довести до такого состояния, что бушующая эйфория эмоций и чувств останется отпечатком на этом фактурном лице. Отпечатком в памяти самой Ликси. Потому что на Джинни хочется смотреть всегда. Она красива до невозможного.       Тёплый июльский ветер колышет кроны деревьев у террасы. Вишня шелестит тёмной зеленью листвы, а Джинни подходит к окну и распахивает настежь створки. Молочная пена шифона — порывы ветра путаются в занавесках, Ликси в собственных мыслях и желаниях. Хочется выйти из тени кустарника и крикнуть что-то глупое. Хочется замереть на месте и лишь наблюдать…       Джинни — тоскливый взгляд в пустоту ночи, мрамор кожи под чёрным кружевом (борта халата оголяют острые стрелы ключиц и ложбинку между грудей) и тайна, что скрыта в горном потоке. Она вытаскивает кисть из пучка, волосы рассыпаются тяжёлыми прядями по плечам, стекают ниже, мягкими волнами накрывают едва заметную округлость груди и растворяются на фоне тёмного шёлка пеньюара.       Чёрное на чёрном — глаз не оторвать, разглядывать, угадывать, разбирать как ребус. Какие тревоги наполняют её сердце, как мысли вьются клубками в её голове… Какие чувства распускаются пионами в её душе — там за клетью рёбер, под чернотой одежды — когда Джинни всматривается в темноту, и её губы трогает намёк на улыбку.       Ликси приземлённая и глупая; ей творцов не понять. Да и есть ли в этом хоть какой-то смысл? Объять необъятное — не самоцель. Невозможно постичь все тайны мира, некоторые остаётся только принять. Например, почему она как дурочка продолжает пялиться из «засады», а сердце внутри ломает кости. И почему Джинни смотрит так ласково на заросли камелий и фыркает в никуда:       — Выходи, я вижу твои ободранные коленки.       И улыбается. Добавляет, смущённо прикрывая ладонью расползающуюся в улыбке мягкость губ:       — Выходи и поднимайся. Дверь открыта.

***

      Так, ладно. Вдох-выдох. Пальцы касаются металла ручки. Ликси делает шаг в неизвестность. Неизвестность встречает её на пороге многозначительным молчанием, водопадом волос по плечам и запахом скипидара, что остался на пальцах. Краску так и не стёрла до конца. На среднем красные разводы, а в глазах такая буря… всего, что у Ликси пол из-под ног вышибает.       Джинни просто стоит и смотрит на неё. На покрытые коростами и свежими ссадинами колени — всё-таки коцнулась об забор, пока перелезала. На гнездо в волосах и румянец, что заливает щёки и расползается по шее пятнами багрянца, как осень по кленовому скверу. Ликси прокашливается, переводит дыхание, словно бежала сюда со всех ног. В голове бардак, сердце колошматит в груди как припадочное, того и гляди выпрыгнет.       Дойти-то она дошла, а дальше чего делать? Что говорить?       Чёрт! Надо было заранее отрепетировать!       Как назло Джинни выглядит совершенно не удивлённой, расслабленной и вообще флегматичной. Красок своих что ли нанюхалась? Чего она такая спокойная, когда у Ликси внутри техно-рейв со смесью военных действий? Стреляют в основном холостыми и по своим же, а биты пульса в ушах могли бы заглушить даже сотни залпов. Кажется, она сейчас от переизбытка чувств грохнется в обморок, потому что мышцы уже слабеют и почти не держат, когда Джинни сжаливается над ней и улыбается краешком рта:       — Может быть, ты хочешь чай?       Какой нахуй чай? Они что на великосветском приёме. Боже, дай ей сил. Губы едва разлепляются, слова пробуксовывают на языке, Ликси буквально выдавливает из себя сухое и почти по слогам:       — Я хочу извиниться.       — За сарафан?       Чуть приподнятая в намёке на удивление бровь. Руки перекрещиваются на груди, натягивая ворот халата. У Джинни тонкие запястья. Изящные и очень… женственные. Она сама вся такая — далёкая, недоступная красота и утончённость в каждом жесте. Мечта поэта. Как жаль, что Ликси невежда и не знает таких оборотов, чтобы выразить все свои переживания. Поэтому просто бормочет в придверный коврик под ногами, веруя в то, что её хотя бы дослушают:       — За сарафан. За ту идиотскую обезьяну. За то, что обиделась тогда на тебя так сильно, что не разговаривала с тобой всё лето. За то, что все следующие годы изводила тебя и ненавидела… нет, не так… думала, что ненавидела. За то, что я правда глупая и до меня очень долго доходит. Ты меня бесишь! Жуть как бесишь! Потому что ты… — сука, чё ж в глазах-то так щиплет, а? — Ты слишком идеальная! Мне такой не стать никогда. Ты во всём лучше. И я… я не могла восхищаться тобой, это очень сложно для нас, тупых. Прости меня, что испортила тебе сарафан. И дофига лет тоже испортила. Ты мне… — щёки аж припекает от слёз, они катятся как-то сами по себе, а в горле булькает признание: — Ты мне очень сильно нравишься. Думаю, что я в тебя влюблена.       Ну вот, она сказала.       Стоит теперь и молчит.       Джинни молчит тоже.       Наверное, надо ещё раз извиниться за беспокойство и уйти. И желательно больше никогда не попадаться на глаза никому из семьи Хван. Для надёжности можно броситься с пирса. Да вот только ноги не слушаются, кеды будто вросли в этот чёртов коврик, а в нос ударяет запах скипидара — Джинни подходит совсем бесшумно и стирает дорожки слёз с её щёк. Не ругается, не обзывает Ликси — просто молча вытирает лицо и заправляет выбившиеся пряди волос за уши.       И в этих действиях — в том, как бережно подушечки пальцев касаются полыхающей кожи, в том, как она сбивчиво дышит, словно боясь спугнуть — в этом всём столько нежности, что хочется вскрыться. Почему Джинни Хван такая идеальная? Она должна была послать Ликси ко всем чертям. Сказать, что не хочет видеть, не хочет общаться и вообще… много всего должна была бы сказать. Вместо этого Джинни аккуратно цепляет подбородок наманикюренными пальчиками и вынуждает поднять глаза. Посмотреть на неё…       …она даже плачет идеально — тихо и элегантно. И с носа у неё не течёт, а голос остаётся таким же ровным и не срывается в фальцет. Только немножко шепелявит и словно мурлычет, но это тоже красиво.       — Прости меня за то, что на самом деле я не идеальная. Я просто маленькая врушка, которая всю жизнь думала, что её полюбят, если она будет хорошей. И я тоже…       Джинни покусывает свои умопомрачительные губы, пока Ликси пытается вспомнить, как дышать. Лицо плавится от чужого обжигающего дыхания, а кислород прогорает в трахее, так и не дойдя до лёгких. Финальные слова звучат панихидой по многолетней лжи:       — …я люблю тебя, Ликси.       Контрольный в голову. Мысли разлетаются битой крошкой стекла во все стороны. Ликси сглатывает и впивается ладонями в чужую талию. Пальцы сминают дорогой шёлк, Джинни сдавленно охает и тут же обвивает руками за шею, чтобы притянуть ближе. Чтобы первой накрыть губы Ликси своими — такими мягкими и невероятно вкусными. Как персик с бабушкиного сада, только в тысячу раз лучше.       Она — совершенство.       Джинни целуется страстно, с какой-то почти отчаянной нуждой. Льнёт всем телом и так фантастически прогибается в пояснице, когда ладони Ликси скользят по струящейся ткани, а язык расталкивает сочную мякоть губ, пробиваясь глубже. С ней невыносимо — Джинни горячая и требовательная, зарывается пальцами в кавардак на башке, будто в мысли проникнуть пытается. А у Ликси из всех мыслей только одна адекватная — надо было поцеловать её раньше.       Столько времени потрачено зря. И Джинни Хван словно нагнать упущенное старается — вжимает Ликси в себя и глухо стонет в раскрытый рот. И где-то тут уже точно пора бы сдохнуть. Потому что в голове всё плывёт — то ли от стонов, то ли от чужого жара — и дышать становится совершенно нечем. Но как же не хочется это прекращать…       Сердце делает кульбит в груди, Джинни пыхает носом и немного отстраняется, причмокивает, сминая губы Ликси. Покрывает крохотными поцелуями лицо. Сама вся раскрасневшаяся и с пьяным взглядом, но счастливая. Лыбится стоит, совсем осоловело. Ликси поправляет кружевной ворот халата, возвращает на место узел перекрученного пояса и переминается с носков на пятки, робко заглядывая в глаза:       — Вот теперь можно и чаю выпить. У тебя есть что-нибудь сладкое?       Джинни покусывает нижнюю и недвусмысленно ведёт бровями. Смеётся по-девичьи звонко и заливисто от того, как вспыхивают щёки подруги, и тянет за руку в сторону кухни. Ликси едва успевает выпрыгнуть из расшнурованных кедов и перебирает ногами второпях — за этой длинноногой попробуй угнаться.       Там, где Джинни делает шаг, Ликси приходится делать три. И да, это метафора.       Она шелестит шёлком пеньюара между столом и ящиками кухонного гарнитура. Из верхних извлекаются мармеладные мишки, засохшее печенье, мешок шоколадных конфет и покусанная вафля в смятой упаковке. Чайник бурлит закипающей водой, пока Джинни засыпает заварку в металлическую колбу. Что-то травяное, успокаивающее. Ей бы самой немного успокоиться, потому что она продолжает наматывать круги по просторной кухне и хлопать всеми подряд дверцами. Между делом болтает, не глядя на притихшую за столом Ликси.       — Кстати, сарафан ты отстирала замечательно. Ни единого пятнышка. Вообще прям как новенький! Только он немного сел…       — Может, это ты немного поправилась?       Взгляд-намёк в сторону недоеденной вафли. Джинни упирает руки в бока и выглядит ни разу не грозной — её палит улыбка от уха до уха и нотки весёлости в голосе:       — Я тебя сейчас стукну! Возьми свои слова назад!       — Не возьму. Ты — самая красивая женщина на планете.       Ликси притягивает её к себе и несмело обнимает. Смотрит снизу-вверх, словно бы разрешения спрашивая, и утыкается носом под пояс халата, едва получив короткий кивок. От Джинни пахнет красками, скипидаром, флёром выветрившихся духов и счастьем.       И робкой надеждой на завтра.

***

ПОВ Джинни.

      Небо над ними понемногу хмурится, темнеет. Затягивается хмарью, что несёт с океана прохладный влажный ветер. Подол платья липнет к ногам второй кожей, туда же приклеивается вязкий мазут чужих зрачков. Если эта бестолковая не будет смотреть на дорогу, то к ободранным коленкам добавится разбитый нос.       — Так и будешь на меня пялиться?       Хочется по-детски поджать губы и ляпнуть Лучше бы за руку взяла. Но они же взрослые, ага, да. Поэтому Джинни только косится, даже не поворачивая головы, будто бы у самой не свербит разглядывать каждое пятнышко на носу-пуговке, будто бы ей это и вправду не нравится — вот такое пристальное внимание. Ну-ну… собственный голос палит всю контору: в интонациях улыбка, в тоне три центнера мурлыкающей нежности. Что-то из серии «вы жалуетесь или хвастаетесь?»       Ликси считывает её моментально. Доля секунды — радужка взблёскивает озорством, большие губы растягиваются от уха до уха. Как ещё веснушки со щёк не поотскакивали от натяжения?       — Тебе же нравится.       Не вопрос — утверждение. Знает, как на Джинни действует её взгляд, переплюнувший границы неприличного «изучающего»: Ликси уже глазами не то что раздевает — буквально трахает, разложив прямо на брусчатке. Порывы ветра ей только в помощь. Цветочный узор на длинной юбке всколыхивается и едва ли не накрывает с головой. Ликси успевает подхватить края подола, чтобы прикрыть голые ляжки, и зыркает по сторонам.       В такую погоду народу практически нет — к вечеру обещали штормовое предупреждение — даже рыбаки попрятали свои перелатанные судёнышки по гаражам. Но Джинни плевать! Она с горем пополам дождалась, когда её позовут на первое настоящее свидание, и не намерена вот так запросто отступиться. Даже когда песок с пляжа облепил всё лицо, а убитый перед зеркалом час на укладку пущен по ветру аккурат под хвост бродячему псу. Единственному зрителю её непреднамеренного стриптиза.       Джинни путается в тёмном облаке волос, Ликси — в подоле её летнего платья и немного в словах. Галька междометий сыплется к плетёным ремешкам сандалий, а горячие пальцы то и дело касаются оголённых бёдер. Попытка вернуть юбку на законное место, и шёлк прикрывает не столько усыпанные мелкими мурашками ноги, сколько чужую нужду касаний. Ликси борется со стихией и собственным желанием плюнуть на этот дурацкий подол и впиться в ляжки, вокруг столь восхитительно безлюдно, что грех не воспользоваться. Но…       — Джинни…       …но побеждает стеснение.       Как легко её смутить — недвусмысленная улыбка, полушаг навстречу, лёгкий наклон головы. Джинни лишь подыгрывает, отвечает игрой на игру, пока соль морского ветра треплет выбивающиеся из привычного пучка пшеничные пряди. Ликси не знает, за что хвататься — заправляет волосы за уши, второй рукой продолжает комкать расписанный цветами шёлк подола. А тем временем веснушки на её щеках затапливает сочным персиком румянца, взахлёст накрывает — как разбушевавшиеся волны старый бревенчатый пирс. Не спасают ни волнорезы, ни спрятать взгляд в стык свинцово-чёрного неба и далёкой кромки моря где-то на линии горизонта.       — …может, пойдём где-нибудь перекусим, а?       Ага, например, у Джинни дома. Она великолепно готовит устрицы в собственном соку, если вы понимаете, о чём идёт речь. Но ответить ей не дают — Ликси стягивает с себя джинсовку, оставаясь в одной майке и безразмерных штанах-шароварах, обвязывает вокруг бёдер, фиксируя плотно разлетающийся подол, чтобы хоть трусами не светить на весь городской пляж. И тащит Джинни за руку в сторону невысоких домишек на первой береговой линии. Там ещё не все кафе закрыли ставни на окнах в ожидании бури.       А жаль!       Но что-то подсказывает Джинни, что даже если бы все окрестные заведения были наглухо заколочены, то к ней домой Ликси бы всё равно не сунулась. После того вечера откровений (откровенными были не только разговоры, но и поцелуи, по которым Джинни уже успела соскучиться) они убили больше недели на то, чтобы наверстать банальное дружеское общение, проёбанное на протяжении четырнадцати лет.       И нет, Джинни, конечно же, не против проводить время на пляже в компании Ёнбока — кажется, против был именно он, когда каждый раз пытался нарисовать ветер и слинять куда угодно подальше от них двоих. И Джинни очень даже «за» все эти посиделки в доме Ли с бабушкиным домашним кимчи чиге и парой стопочек соджу, которые старая госпожа Ли всучала им с Ёнбоком, как-то о-о-очень двусмысленно подмигивая. Всё это правда весело и интересно, но уже очень хочется не улавливать минутку, чтобы поцеловать в уголок губ на прощанье, пока никто не видит, а… ну… хочется полноценно обнимать, целовать, трогать… хотя бы этот узор в крапинку на загорелых плечах.       Но вот они сидят в местной забегаловке и слушают, как пузатый хозяин на кухне командует своей жене, сколько соуса нужно добавить к пулькоги, а потом под вежливую почти искренне «заинтересованную» улыбку Джинни долго рассказывает, откуда ему привезли грушу для маринада и что говядина в его ресторанчике самая нежнейшая на всём побережье.       — Как поцелуй любимой женщины!       Под пышными усами хвастливого владельца расплывается широченная лыба, а с кухни доносится бряцанье металлической поварёшки о кафель пола и звон битой керамики. Ладно, пахнет и правда обалденно! Желудок издаёт согласный бульк, Джинни тихонько прицокивает и спешно протирает палочки влажной салфеткой, пока владелец семенит на помощь своей супруге, оставляя их, наконец-то, одних. Наедине с едой и упражнениями в сарказме.       — Какая же ты манерная всё-таки…       Ликси вот не утруждает себя лишними заморочками по поводу гигиены. Джинни пытается промолчать — хватает её ненадолго, примерно пока она пережёвывает кусок и правда нежнейшей на всём Чеджу говядины.       — Ничего я не манерная!       Вздёрнутая светлая бровь, кивок в сторону двери на кухню (там на удивление наступило какое-то затишье) и беглый взгляд на использованную салфетку. Ещё бы обвинила в том, что Джинни палочки слишком уж культурно держит. Хорошо, что тут не ножи с вилками, столовый этикет триггерит последние лет восемнадцать. С тех самых пор, как родители впервые начали приобщение своего чада к западной культуре, сопровождаемое утрамбовыванием прописных истин о том, какой должна быть «достойная девушка».       Например, не встречаться с другими девушками. Про это там ничего не было, но столь основательная подготовка была явно для замужества, а не для свободной жизни творца. Жажда свободы проявилась во всей красе — привычки так никуда и не ушли.       Джинни тщательно прожёвывает ещё один небольшой кусочек и запивает водой из стакана. Ком в горле тоже никуда не девается почему-то. Не то чтобы Ликси её чем-то обидела, или ей так уж хочется поругаться, но… но просто бесит!       — А что, надо было послать его? Забить на то, что это пляжная харчевня и палочки они наверняка не промывают? Прости, но я привыкла говорить вежливо, а в детстве меня учили мыть руки перед едой и по ним же потом лупили, если приборы неправильно держала. Это просто привычка… я привыкла быть вежливой, привыкла вот так есть!       Вот и пообедали. Аппетит скатывается к нулевой отметки вместе с настроением. Джинни так ждала это свидание, а выходит всё через задницу. И уж лучше бы в самом прямом смысле, чем вот это — Ликси откладывает палочки и накрывает её ладонь своей.       — Мне нравится.       Джинни глядит непонимающе, пока второй рукой Ликси поправляет её растрёпанные волосы. Тянется через весь стол, едва не перевернув подставку с разнообразием соусных бутыльков.       — Мне правда нравится, смотреть как ты ешь. И наблюдать, как ты вежливо слушаешь кого-то, зная, что мысленно ты уже закатила глаза до Сеула. Мне вообще всё нравится…       — Тогда какого хера ты меня подъёбываешь?       У неё глаза от удивления как два жетона. Подушечка большого замирает над скулой, в нескольких миллиметрах, так и не коснувшись. Ликси резко одёргивает руку, бутылочка соевого валится на стол. Джинни перехватывает чужое запястье на полпути за стопкой салфеток, пристально глядит в глаза. Плевать ей на то пятно, что расползается по столешнице. И на то, что владелец уже тащит тряпку — ему хватает одного взгляда, брошенного вскользь, чтобы с тем же замызганным куском марли свалить обратно на кухню и не отсвечивать.       Когда им снова никто не мешает, Джинни ослабляет хватку и ласково поглаживает выступ косточки — почти извиняется. Чёрт, перегнула всё-таки…       — Ликси, если я не матерюсь, это не значит, что я не умею. Если я веду себя прилично, это не значит, что нужно меня этим подкалывать. Прости, но мне неприятно.       — Я просто хочу, чтобы рядом со мной ты была… более расслабленной что ли…       Робкий взгляд из-под веера ресниц, тонкая вуаль румянца на щеках. Она так смешно поджимает губёхи, когда в чём-то столь искреннем сознаётся, будто её за это вот-вот наругают. Господи, да тут никаких каникул не хватит, чтобы друг к другу притереться. Им бы полжизни или хотя бы лет пять, не поубивав друг друга. Джинни протяжно вздыхает, тарелка с остывающей говядиной игнорируется вместе с пятном от соуса, а пальцы неловко сплетаются с чужими, слегка подрагивающими.       Ликси смешно покусывает нижнюю и стреляет глазками снизу-вверх — попытка в кокетство засчитывается, и, кажется, даже воздух вокруг понемногу разряжается. По крайней мере, между ними уже не искрит от напряжения, а тихое Извини меня, что брякается в стакан с водой, награждается кривой усмешкой. По-доброму, без подтекста.       Какие же они обе глупые.       Джинни запихивает в рот очередной кусок мяса и тут же бубнит, как ни в чём не бывало — сама просила расслабиться:       — А что ещё тебе нравится?       У Ликси приятный чуть хрипловаты смех и мягкие тёплые пальцы — она стирает следы подливы из уголка губ Джинни и пошло причмокивает, облизывая собственный палец. И… чёрт, они сегодня точно не поедят нормально! Потому что эта женщина сведёт её с ума — если не подколами, так вот этими своими выкрутасами.       Непрожёванный кусок кое-как проталкивается по пищеводу, пока Ликси наблюдает за ней и выдаёт со всей присущей ей детской непосредственностью:       — Как ты говоришь с набитым ртом и ругаешься матом, — наклоняется к столешнице, едва не в тарелку грудью заваливаясь, и шепчет так непринуждённо: — Мне кажется, у меня трусы промокли.       Ну точно, этот обед уже не спасти. Но Джинни максимально плевать. Она склоняется к чужом уху, закрывает их вуалью волос — даже если в соусе измажет похуй — и едва касается серёжек. Холодный металл, горячая кожа — весь контраст этой женщины можно почувствовать на своих губах. С ума сойти можно. Джинни уже слегка того, раз снова идёт на поводу и включается в игру:       — Хочу проверить лично.       Ступня под столом легко выскальзывает из плетения сандалий и расталкивает острые коленки. Джинни слегка прикусывает мочку и отстраняется, упиваясь зрелищем.       Ох, как же Ликси идёт алый! От яблочек щёк до кончиков ушей — идеально.       Да, детка, Джинни привыкла доводить игру до конца.

***

      — Вообще-то… я хотела поговорить…       Ликси подпинывает камушки на дороге носком истоптанных конверсов. Взгляд блуждает в заплатках нового асфальта поверх старых выбоин и в порослях сорняка вдоль обочины. Пасмурное небо грозится рухнуть на головы и, кажется, это не единственное, от чего плечи Ликси ссутуливаются, а подбородок едва ли не вжимается в ямку между ключиц. Будто она замёрзла или ей страшно.       Хотя, скорее всего, и то, и другое.       Джинни оглядывается по сторонам — никого — и легонько касается плеча кончиками пальцев. Мурашки такие острые, что ими можно порезаться. Ликси вскидывает свои глаза оленёнка Бэмби и тут же склоняет голову набок, притираясь щекой о тыльную сторону ладони. Ластится дворовым котёнком.       — Ты… Джинни, ты… — она выпрямляется, набирает побольше воздуха в грудь и выпаливает: — Ты правда выйдешь замуж в следующем году?       А?       Ветер приносит первые раскаты грома — где-то над океаном уже бушует гроза. Скоро и до побережья дойдёт. Ликси жмурится. А до Джинни постепенно доходит, какие мысли тревожат эту бедовую голову всю последнюю неделю. Кусочки мозаики складываются в уродливую кривую картинку, где они хоть и признались друг другу в своих чувствах, но внешняя реальность от этого никак не изменилась, и в ней всё ещё существует озвученная за тем семейным ужином информация. Более того, правду знает лишь один человек.       Всё же Ёнбок потрясающий друг, раз даже собственной сестре не выдал секреты Джинни. Она почему-то думала, что если один близнец в курсе, то и второй будто по дефолту должен быть осведомлён. Словно у них одна общая на двоих база данных. Просто… ну, ей-то Ёнбок разбалтывал почти всё, что знал про Ликси. Не нарочно, конечно же, но иногда во время их долгих ночных бесед, когда обсуждать было практически нечего, а идти спать совершенно не хотелось, Джинни «ненавязчиво» выспрашивала Ёнбока про сестру.       Ладно, это был допрос под маской праздного любопытства и полнейшей незаинтересованности, но не вам её судить, окей?       — Я не выйду замуж ни в следующем году, ни в любом из других. Ни в каком году я не собираюсь выходить замуж.       Вообще-то она собирается жениться и исключительно на Ликси, но есть основания полагать, что пока не время говорить о своих планах. Мечтах, если точнее, но кто ей запретит? Боже, Джинни Хван такая дурочка, она столько лет грезит соседской девчонкой, что уже абсолютно теряется, где заканчиваются её фантазии, а где начинается действительность.       Та действительность, в которой Ликси стоит как молнией насквозь прошитая посреди дороги и хлопает огромными глазищами. Рот ещё раскрыт так забавно. Джинни надавливает подушечкой указательного на подбородок и усмехается:       — Ты бы сейчас себя видела, Ликси. Такая ты милая, когда удивляешься.       Кончик носа легонько касается веснушек на чужом носу. Мягко и совсем ненавязчиво. Ликси словно из транса выходит — отскакивает назад, хапает ртом воздух и вертит головой на все триста шестьдесят.       — Ты чего творишь?! А если увидит кто?       — Прости…       Да уж. Это Джинни терять нечего, её родители сюда на лето приезжают и изредка зимой, чтобы дом проверить и протопить хотя бы раз за сезон, а у Ликси здесь бабушка с каждой собакой знакома. Маленькие города не то место, где можно быть собой. Хотя, так посудить, Корея в целом не та страна — ты свободен ровно до той поры, пока твоя свобода вписывается в рамки общепризнанных норм. Поэтому Джинни вежливо кивает тем, кого не хочет слушать, ходит с прямой спиной, орудует ножом и вилкой на уровне воспитанницы института благородных девиц и втайне завидует Ликси с её наплевательским отношением ко всем этим нормам.       Но даже она, такая на первый взгляд необузданная и самобытная, становится совершенно беспомощной, когда дело доходит до проявления главного — чувств. И вся её бравада и бунтарство не более, чем игра — детский протест против взрослого мира. Но есть ли хоть какой-то смысл в этой ребяческой забастовке, когда по сути не меняется ничего?       Тучи планомерно ползут над головой, накрывая свинцовым одеялом. Где-то на горизонте небо пытается утопиться в океане. Джинни его отчасти понимает.       — Ликси, — впереди виднеется калитка их участка и рядом огромные ворота дома Хван. Джинни касается ребром ладони чужого мизинца, привлекая внимание. — Через полтора месяца я уеду во Францию. Учиться. Это всего на два года, но я… возможно, я захочу остаться там. Мне не нравится Корея. Мне не нравится тысяча запретов и какие-то дурацкие правила, по которым я всем вечно что-то должна. Я не хочу выходить замуж, не хочу работать в офисе или в конторе отца. Я хочу писать картины, любить… любить, кого хочу… и просто быть счастливой. В Париже. В идеале — с тобой…       Это не вопрос и не предложение. Для этого как будто слишком рано — хотя, а когда вообще пора? Через месяц свиданий, через год отношений? Когда можно сказать Я планирую изменить свою жизнь и хочу, чтобы ты была рядом. Погнали? Для этого словно не существует идеального момента, а времени у них не то чтобы много. Его практически нет.       В любом случае, Джинни не ждёт, что ей ответят. Всего лишь мысли вслух, мечты на уровне детского сада, когда давно пора думать о чём-то более серьёзном и не пудрить мозги ни себе, ни тем более тому, в кого до одури влюблён.       Ветер шелестит кронами слив в саду стариков Чжоу, их хромая собака подвывает из будки. Ликси задумчиво молчит. Шагает рядом совсем медленно и смотрит под ноги. Её джинсовка всё ещё опоясывает бёдра Джинни, хотя ветер почти стих, стоило только отойти подальше от берега. Через тридцать метров они дойдут до забора, что разделяет их участки и… Джинни так хочется знать. Просто знать, что она обо всём этом думает?       Возможно, Ликси сейчас в шоке, злится или хочет стукнуть её. По этому лицу в крапинку впервые ничего не понятно. Понятно только, что у неё короткие пальцы — маленький мизинчик цепляется за палец Джинни, краешек пухлых губ оттягивает щёку в кривой ухмылке, а Ликси замедляет шаг до черепашьего и подмигивает. В шуршании гравия под подошвами конверсов ловко теряется совершенное, без акцента:       — Au fait, je parle couramment français…       Джинни только рот открывает. Когда эта женщина успела выучить французский? И самое главное — почему Ликси свободно говорит на французском, а она, которая так усердно готовится к переезду, не понимает и одного предложения. Всё-таки надо было не игнорировать аудирование, сосредоточившись только на грамматике. Там ведь что-то совсем простое, наверняка. Но спросить об этом Джинни стесняется, как и о том, почему Ликси не злится и вообще… о многом.       Хотя, возможно, у неё всё на лбу написано, а замешательство так отчётливо и красноречиво сигналит складкой сведённых к переносице бровей, что лишние слова вообще не к чем. Потому что из-за золотистых прядей чёлки на неё как-то уж слишком ласково поглядывают.       — Вот ты балда, конечно! — Ликси вздыхает на манер да что с тобой такой делать, останавливается, не дойдя нескольких шагов до калитки, и скрещивает руки на груди. Цокает ещё так деловито: — Ты как в своей Франции учиться собралась? Я тебе сказала, что говорю на французском, а ты и этого не поняла. Дубина! Если продержишься там до моего выпуска, то потом так и быть я тебя спасу, смогу нам картошку-фри в макдаке заказать и курицу в KFC.       — Ничего я не дубина! Сама такая! И я не люблю макдак, точнее люблю, но я от него толстею…       Джинни зеркалит позу, откидывая за спину копну волос и подпирая перекрещенными запястьями грудь. Нашла тут дубину, ага!       Так, стоп!       Ликси только что сказала, что… что? Она готова приехать во Францию после выпуска? У Джинни лицо явно с субтитрами, потому что Ликси прикрывает ладошкой растянутые в улыбке губы и прячет скомканные смешки за ненастоящим кашлем. Актриса из неё никудышняя, но Джинни просто в целом не может поверить — её не послали куда подальше с такими вот заявлениями и далекоидущими планами, на неё не обиделись за то, что так долго скрывала правду… Ликси просто стоит рядом и уже откровенно над ней потешается.       — У тебя сейчас лицо поломается точно! — она прыскает в кулак и всё же сжаливается: — Я четыре года учила этот ссаный лягушачий в универе и не знала, что он когда-нибудь может мне пригодиться. Так-то я тоже давно мечтаю отсюда свалить, но ставку делала на английский и Австралию. Ну Франция, так Франция… я там не была, но слышала, что там можно не брить подмышки.       Джинни шлёпает её ладошкой по плечу и заражается таким глупым смехом. Ветер разносит подол платья и забирает с собой всё напряжение, что сковывало тело последнюю неделю. Даже дышать становится легче несмотря на то, что воздух перед грозой плотный и тяжёлый, а плечи у Ликси горяченные, и собственные пальцы к ним будто намертво привариваются. Так не хочется её отпускать. Но приходится…       Чернота над морем режется яркой вспышкой молнии, и они на миг замирают от неожиданности, а потом, не сговариваясь, синхронно начинают считать, как в детстве. На девятом уши закладывает от раскатистого грома, Ликси инстинктивно ёжится — вроде уже давно большая, но всё ещё боится грозы.       Джинни действует импульсивно, без анализа и каких-либо мыслей, на чистом рефлексе — поскорее спрятаться. Она просто цепляет чужое запястье и тянет в сторону своих ворот. Ликси едва успевает перепрыгивать через пробоины в асфальте, пока Джинни свободной рукой роется по пути в содержимом своей крошечной сумочки в поисках ключей. Следующая вспышка озаряет светом всё побережье, и грохот — то ли от металлического засова ворот, то ли от грома — резонирует прямо под диафрагмой.       — Напиши Ёнбоку, что останешься у меня. Устроим пижамную вечеринку.       Крупные капли ударяются о траву газона и листву на деревьях, пружинят от брусчатой кладки дорожки и кованных перил крыльца. Ликси достаёт телефон из кармана и замирает. В глазах отражения тёмного неба и непонимание размером с половину галактики.       — Но… у меня нет пижамы.       — У меня тоже.       Джинни заталкивает её и захлопывает за ними входную дверь ровно в тот момент, когда с неба на землю обрушивается поток воды, а резкий порыв ветра гнёт ветви на вишнях.

***

ПОВ Ликси.

      Они весь вечер смотрят фильмы и не смотрят друг на друга. Вернее будет сказать — делают вид, что не смотрят друг на друга. Это слишком неловко. А ещё немного страшно. Ладно, это даже страшнее чем гроза, что высвечивает весь благоухающий зеленью сад за окном всполохами молний и сотрясает стеклопакеты в пластике оконных рам раскатами грома.       У Ликси сердце стучит точно так же — прерывисто и с каким-то несвойственным грохотом. Бьётся о рёбра, когда Джинни (вот уж где точно маленькая врушка, у неё целый ворох шмотья, в том числе и пижам, а выдали Ликси растянутую майку чуть выше колен и тапочки) оглаживает её голые, торчащие из-под безразмерной футболки колени. Она выводит пальцами узоры поверх заживающих царапин и бездумно пялится в экран телевизора. Ликси готова поспорить на все свои деньги — Джинни в душе не ебёт, про что этот фильм. Она только залипает зрачками куда-то сквозь телек и губы свои бесконечно покусывает или облизывает. Будто с ума свести пытается, или сама съезжает с катушек от соблюдения каких-то выстроенных в её башке нормативов.       Где-то ведь насмотрелась, что так положено на свиданиях — прогулка, ужин (в их случае недоеденный обед), кино и только потом… ну, всё остальное.       У неё идеальный аристократический профиль — этот нос с горбинкой, высокий лоб, преступно пухлые губы — нижняя снова обводится по наитию языком. Ликси откидывается на диванную подушку и вытягивает ноги поперёк чужих, скрытых тонкой тканью халата бёдер. По мнению Ликси этот пеньюар не шибко-то и отличается от того пляжного платья. Только тем, что белый, и по плотности материала где-то на границе приличия, с той стороны, сразу за «не». Бусины сосков игриво топорщат полупрозрачную тряпку, а Ликси хочет немножечко сдохнуть.       В гостиной давно уже жарко как в жерле вулкана, и, говоря по правде, низ живота последние минут пятнадцать до боли скручивает от возбуждения. Как назло чужие длинные пальцы медленно скользят между колен и убегают по внутренней стороне бедра ниже, куда-то по направлению к мокрым трусам. Ликси лишь ответно вздыхает и выгибается в пояснице. Хлопок футболки открывает ляжки, сползая до самого пупка, а Джинни будто в себя приходит: возвращает ладонь на колено и ставит на паузу фильм.       — Хочешь чай или вина?       Подрывается на ноги, оставляя Ликси валяться на диване. Досада разрастается в груди пышными бутонами олеандра, топит токсином мозг. Заставляет признать истину. Вслух.       — Тебя хочу.       — А как же фильм? Ты же сама предлагала…       Когда Ликси предлагала смотреть кино, она и не думала, что они правда будут сидеть в гостиной и смотреть что-то про… что это вообще такое? Супер-герои, пришельцы, экранизация манги? Она просто не знала, чем заполнить неловкое молчание после столь важного разговора, а собственный рот выдал неуклюжее Может, посмотрим что-нибудь?       Друг на друга посмотреть могли бы!       В итоге она сама же от своей робости и страдает — Ликси даже не знает, что это за фильм. Ни по содержанию, ни по счёту. Кажется, второй, но это не точно. Потому что на протяжении всего вечера она пытается не пялиться на это произведение искусства по имени Джинни Хван и не слететь с катушек от того, как хочется прикоснуться.       Просто Джинни… она такая… она ведь правда само совершенство! Такую только в музее поставить и показывать ценителям за баснословные деньги: смотреть можно, трогать — нельзя. Всей жизни не хватит, чтобы на неё насмотреться. У Ликси аж глаза слезятся и между ресниц подпекает, а Джинни просто наклоняется к самому лицу и по-кошачьи щурит хитрость взгляда. И даже не пытается поправить расходящиеся борты своей ночнушки-поблядушки!       — Если не хочешь смотреть фильм, так и скажи. Займёмся чем-нибудь другим…       Распущенные локоны щекочут щёки тёмной завесой. От её улыбки рёбра по швам трещат, а между ляжек решительно сыреет.       — Если ты меня не поцелуешь, то я сейчас сдохну.       — Так бы сразу и сказала, стесняшка моя.       Последнее слово оседает теплом дыхания на губах и растекается топлёной карамелью по трахее и лёгким, а Ликси… Ликси растекается по обивке дивана и позволяет этой сумасшедшей женщине оседлать свои бёдра и впечатать себя в спинку. С таким напором Джинни впивается в её губы, давит локтями на плечи, обвивает за шею.       От неё пахнет соблазном. Даже не так — похотью! Вот, чем от неё пахнет.       У Джинни мягкие бескомпромиссные губы и слишком требовательный язык. Она жадная — лёгкие причмокивания не её стиль: Джинни вылизывает рот как сука добермана миску, а Ликси сминает шёлк халата пальцами и пытается не думать, в чём ещё так хорош этот проворный язык. Но мысли сами крутятся в голове, когда Джинни посасывает её нижнюю губу, прикусывает, оттягивает зубами и следом зализывает. И стонет при этом, придвигаясь ближе и покачиваясь на её бёдрах.       Тонкий поясок пеньюара соскальзывает к ногам, и пальцы наконец-то касаются жара чужой кожи — как бы не ошпариться.       — Быстро же ты поборола стеснение…       Джинни смеётся в поцелуй, и голос у неё уже слишком хриплый. Они даже не начали — всего лишь поцелуй — а воздух вокруг пропитан её возбуждением, как бисквит ягодным сиропом. Ликси заглядывает в глаза напротив и тонет в этом нефтяном зрачке, что уже вытеснил собой радужку, оставив от неё тонюсенькую кайму. Собственный рот кривится в усмешке:       — Ты сидишь на мне полураздетая и говоришь о стеснении?       — И правда, непорядок…       Господи с этой женщиной можно лишиться рассудка — такой похабный взгляд, зацелованные припухшие губы и чернь волос, водопадом стекающих по спине и плечам. Она улыбается пьяно и ведёт правым, позволяя шёлку соскользнуть по молочной белизне кожи. А Ликси просто ведёт…       Вмазывает не на шутку от вида полностью обнажённой груди. Аккуратные небольшие полукружия и тёмные вздёрнутые горошины сосков в обрамлении крохотной ореолы. В башке будто занавес падает. Ликси тычется носом в солнечное сплетение, шумно втягивает запах с кожи и покрывает поцелуями. Она сама как псина — ещё немного и зарычит, пока Джинни пропускает спутавшееся пшено прядей между длинных пальцев, бормочет глухо над макушкой Так-то лучше и прижимает её лицо ещё ближе. За рёбрами зарождаются будущие стоны, Ликси тянется вправо и накрывает губами бусину соска.       — А-а-ах…       Да, вот так совсем идеально!       Она на вкус как мечта. Как счастье — запредельное и необъятное. Когда ты весь день мотался в неудобных новых кроссовках и под вечер наконец разулся: что-то простое, но в моменте непередаваемо охеренное. Кайф.       Язык выписывает круги, цепляя затвердевшую горошину, пока Джинни оттягивает волосы у висков и снова вжимает в свою грудь лицом. И так развратно искренне стонет. Честно, не сдерживая себя. Притирается бёдрами всё выше и выше, ведёт промежностью по лобку Ликси — даже через кружево её трусов (от них одно название, но выглядит потрясающе) и хлопок футболки чувствуется, насколько она уже мокрая.       Руки скользят вдоль позвоночника, пальцы оттягивают кручёную тесёмку — не трусы, а сплошное блядство — Ликси сжимает подрагивающие ягодицы, выцеловывает грудь, играется с соском и вдавливает раскрытые бёдра Джинни в себя. Смеётся по-доброму, чуть отстраняясь:       — У меня уже футболка от тебя сырая…       — Снимай!       Командует хрипло Джинни и поднимается на ноги. Халат остаётся белой пеной морских волн у её стоп. Она лишь переступает через него и бросает лукавую улыбку, разворачиваясь к выходу. Мягкие локоны пружинят от каждого шага и лижут чернотой лопатки. Ниже Ликси старается не смотреть, потому что уже в дверях Джинни останавливается, подцепляет наманикюренными пальцами веревки трусов и прокатывает по бёдрам, оставляя жалкий клочок тряпки валяться на пороге.       Её игривый, чуть севший от возбуждения голос доносится из коридора:       — У меня в постели строгий дресс-код. Ничего лишнего.       Джинни не ждёт — знает, что за ней пойдут. Не пойти за такой невозможно. Ликси шумно вздыхает и поднимается с дивана.       Эта женщина сведёт её с ума. Однозначно.

***

      Джинни невозможная.       Слишком красивая. Расплескавшееся по жемчужному сатину наволочек нефтяное море волос. Бархат кожи в тусклом отсвете садовых фонарей, что прошмыгивает через занавески, кажется серебристым, едва ли не мерцающим. В её глазах столько невысказанного: по кайме шоколадной радужки бликует столь явное желание, за ним — монетой на дне фонтана в зрачке взблёскивает что-то незнакомое, давно спрятанное и позабытое. Нужда? Жажда быть любимой, дарить любовь. Она протягивает руки, и Ликси рушится — в эти объятия и просто… сама по себе рассыпается на частицы.       Она — не больше, чем пыль в руках этой женщины. Но так хочется… хочется целовать её, прикасаться — руками, губами, всей собой — подарить ей то, в чём она так нуждается. Отдаться. Не владеть, не принадлежать — просто быть. Рядом, вокруг, везде. Любить — бестолково и неправильно, но по-другому Ликси и не умеет.       — Я схожу от тебя с ума.       Рот безвольно раскрывается, вываливая сокровенное в поцелуй. Джинни разводит шире свои баснословно длинные ноги. Обнимает, гладит пальцами выступы позвонков, лопатки. Мурлычет довольное:       — Знаю.       Мычит куда-то в сгиб шеи робкое Я от тебя уже давно и подставляется под ласку. Гибкая, как кошка — гнётся в пояснице, обвивает ногами, елозит коленками по рёбрам и всхлипывает, когда Ликси опускается ниже, проезжается по её груди своей, задевая соски сосками. Кажется, по хребтине пропускают электроток, а низ живота как свинцом заливает — настолько приятно, что даже больно.       Джинни пытается удержать в объятиях, неистово сжимает пальцами предплечья — останутся синяки, расцветут бутонами под стать тех камелий в саду уже утром. Так плевать, если честно. Ликси кружит поцелуями у груди, спускается ниже. Чертит карту языком, ведёт мокрые дорожки по мягкому животу. У Джинни восхитительный живот — чуть подрагивающие мышцы под блестящей от испарины кожей. Она вся восхитительная!       Хриплое возбуждение в голосе и неприкрытый голод в глазах — блеском расширенных зрачков можно выжечь полгорода.       — Что ты задумала…       Ну же, малышка, мои губы у твоего идеально бритого лобка, сама как думаешь, на что это похоже?       Ликси щурит взгляд — кицунэ бы сдохла от зависти — и сминает трепет мягких податливых бёдер. Раскрывает ещё шире. Подбородок давит на гладкость лобка, сладость голоса дыбит короткий прозрачный пушок на животе и пускает вальс из мурашек по бледной коже.       — Ничего из того, что тебе бы не понравилось.       Да, возможно, Ликси глупая и характерно тупит, но это лишь в начале, от стеснения, от неуверенности в себе и… впрочем, уже не важно. Куда важнее другое — Джинни не против и даже более того. Сама позвала, сама разделась, сама теперь удивляется ответной несдержанности. Сдавленно охает, когда губы Ликси скользят ниже, порхают крошечными мотыльками-поцелуями у… она роняет тихое Позволишь? и, не дожидаясь ответа, проводит кончиком языка между мягкими складками губ.       — Блять, какая же ты вкусная…       Признание искрится пузырьками шампанского, что топит мозг, и тает карамелью на языке. Джинни так жалобно всхлипывает, прогибается в спине и разводит ноги ещё шире. Предлагает — безвозмездно отдаёт всю себя: бери не хочу.       Она позволяет Ликси слизывать сладкие капли, позволяет слышать в щедрой россыпи полустонов, насколько ей хорошо. Позволяет видеть… Ликси поднимает взгляд — длинные пальцы комкают простынь, волосы разметались по подушкам, болезненный излом бровей и кончик языка, что обводит пересохшие губы. Так быстро заводится, так нетерпеливо жаждет продолжения, так жадно требует его. Осипшее Пожалуйста срывается жемчугом с лески и откликается за собственными рёбрами приятной вибрацией.       Ликси припадает ртом к мягким влажным губам, вылизывает клитор под капель коротких рваных всхлипов и добавляет пальцы. Средний и безымянный легко проскальзывают в горячее мокрое нутро, а Джинни Хван разливается горным потоком реки — высокие стоны наслаждения, несдержанный отклик в движении бёдер, пульсирующие стенки, что шёлковым пленом стягивают пальцы. И руки…       Наманикюренные ногти скребут обои на стене за изголовьем кровати, когда Джинни извивается, сжимается на пальцах Ликси. Дрожь в ногах, судорога сводит низ живота. Ликси легонько надавливает внутри и втягивает клитор в рот, щекочет языком, пока Джинни изламывает от удовольствия.       Её всхлип перебивает даже раскаты грома за окнами. Она такая громкая, такая… Блять, Ликси с неё дуреет. В голове уже сплошное марево тумана и ни единой здравой мысли, пальцы и рот живут какой-то самостоятельной жизнью — каждое действие продиктовано лишь одним желанием, чужим, озвученным куда-то в темноту спальни. Рвано, с придыханием и искренне до безобразия:       — Ещё… Ликси-и-и… хочу… А-а-ах!       Да.       Высокий вскрик пронзает ночь, Джинни сжимает внутри пальцы Ликси, мелко трясётся и расстилается по простыням жалобным мокрым скулежом. И выглядит при этом как богиня. Что-то из области красоты и разврата. Высшее наслаждение в сиплом требовательном Иди сюда и эстетика осоловелого взгляда и растянутых в шальной улыбке губ. Ликси укладывается рядом, демонстративно облизывает пальцы, чмокает, наблюдая, как щёки Джинни вспыхивают и моментально переходят из розового кварца куда-то ближе к фуксии.       — Ты бы сейчас себя видела. У тебя лицо такое…       Договорить ей не дают. Джинни по-собственнически впивается в её губы, затыкая рот своим неугомонным языком. Сил хватает только периодически пыхать носом ей в щёку и пытаться не отъехать, когда Джинни спускается ниже и прерывает череду засосов на шее Ликси своим бессвязным бормотанием:       — Разрешу тебе на нём посидеть. В другой раз. Сегодня я хочу… — укус под ключицами, рассыпанные шёлком по плечам пряди волос. — Хочу смотреть, как ты кончаешь…       Ликси согласно кивает и даже не останавливает, когда её ноги беспардонно расталкивают в стороны. Джинни глядит на неё сверху вниз как хищник на добычу — слишком плотоядно:       — …минимум трижды!       И голодно облизывается, наклоняясь. Локоны самыми кончиками щекочут кожу, а Джинни Хван оставляет печати поцелуев на внутренней стороне бедра и собирает липкие капли указательным и средним.       Идеальные пальцы!

***

      Рассвет растягивает пурпурно-синий градиент над садом. Джинни — растягивает опухшие губы кривой ухмылкой, чересчур довольной и лишь самую малость усталой. Ликси пытается дышать и изо всех сил держится за ускользающую ниточку, связывающую её с реальностью — намёк на диалог.       — Ты дикая. Ты знала?       Бормочет она в тиснение нитей наволочки. Одеяло лёгким облаком опускается на измождённое удовольствием тело. Под ними сырые простыни, но лень даже переворачиваться, не то что бельё менять. Джинни сгребает её в объятия и тычется носом в беспорядок вихров на макушке. Хрипло посмеивается.       — Никогда не думала, что можно кончить меньше, чем за минуту. Ты меня удивляешь, Ликси.       У апокалипсиса лицо Джинни Хван и длинные идеальные пальцы.       Если бы были какие-то соревнования на скорость или частоту оргазмов в N минут, то Ликси бы сегодня стала хрен-пойми-скольки-кратным чемпионом. Она сбилась со счёта, сколько раз за эту ночь её раскатывало по постели от наслаждения, пока бессовестная Джинни демонстрировала какие-то чудеса владения языком.       Теперь строит из себя приличную — натягивает одеяло до носа и подбивает уголок под подушку. Прижимает ближе к себе — с ней жарко и липко, но Ликси даже не пытается отодвинуться. Переплетает свои ноги с чужими, длинными и идеально гладкими, стукается коленками и, проваливаясь в сон, шепчет:       — Могу ещё сильнее удивить — я хочу засыпать и просыпаться с тобой всегда.       Этот факт почему-то никого не удивляет.

— ЭПИЛОГ —

***

      — Бля-я-ять! Мы проспали!!!       Ликси подрывается с постели, спотыкается о собственные тапочки, пытается в полутьме найти телефон на тумбочке. Разряженная в ноль батарея даже намёка не даёт, на сколько именно они уже опаздывают. Минуты, часы? Задеревеневшие мышцы не слушаются, а испарина после сна стягивает кожу между лопаток. Ликси отчаянно пытается раздуплиться.       Шелест штор вдоль карниза — за окнами наливается багрянцем рассвет, окрашивает алым отсветом крыши малоэтажек. Пригород Парижа всё ещё спит, только редкие птицы в сквере по соседству переливом щебета нарушают утреннюю тишину. На другой половине кровати огромный кокон из одеяла и смятого покрывала кряхтит голосом Джинни:       — Мне ко второй…       Она переворачивается на другой бок и причмокивает губами, пока Ликси силится распутать это гнездо из постельного белья. Где-то между складок показывается голая коленка. Так и тянет её ущипнуть, а лучше стукнуть, чтоб проснулась поскорее. Никогда в жизни Ликси не думала, что будить кого-то по утрам станет её главной проблемой, но Джинни спит как убитая.       — Ты выпустилась месяц назад, эта отмазка больше не работает. Вставай! Мы в аэропорт опаздываем!       На второй тумбочке мобильный Джинни вспыхивает входящими уведомлениями — очень вовремя. Ликси округляет глаза, стоит только увидеть, который час. Самолёт Ёнбока уже приземлился, а эта женщина бухтит недовольное:       — Твой брат, ты и встречай.       И снова заматывается в чёртово одеяло.       — Так и передам ему, что его лучшая подруга эгоистка и соня.       Постельное почти взлетает в воздух, а голая задница Джинни уже удаляется по направлению ванной. И Ликси остаётся только надеяться, что она сделает исключение и выйдет из дома ненакрашенной хотя бы сегодня.

***

      Исключений Джинни не делает.       Когда подержанный Пежо, бренча ненужными деталями, заезжает на парковку у аэропорта Шарль-де-Голля, наручные часы показывают около восьми утра. Джинни матерится в поисках места, пока Ликси с её мобильного пытается дозвониться до брата. Ёнбок берёт после третьего или четвёртого гудка. Усталый голос, шорох ворчания в трубку и ласковое Тш, не мешай — шёпотом куда-то в сторону. На… французском?!       У главного входа в терминал возня, батареи тележек и чемоданов, орущие дети, мат таксистов и трель-капель непереводимого фонового шума на смеси разных языков. Джинни поправляет очки на носу — вот и был ли смысл наводить марафет, когда всё равно половины лица не видно? — и горделиво вышагивает. Целенаправленно так, будто знает, куда идти. Хотя ей с её ростом и каблуками наверняка виднее.       Закутанный в безразмерную олимпийку, помятый после перелёта Ёнбок обнаруживается у информационного табло с зажатой в руке лямкой рюкзака и болтающимся со второй стороны…       — Знакомьтесь, девочки, это Сэм и он…       Шпала под два метра ростом нахлобучивает солнцезащитные очки на бритую голову и растягивает губы в приветственной улыбке. И если хотя бы на одну секунду представить его не с пятимиллиметровым крашенным ёжиком, а с длинными локонами, то… Ликси аж рот ладошкой прикрывает от удивления и переводит взгляд с плечистого Сэма на свою девушку. Собственный голос всё же подводит и срывается почти на крик:       — Ахренеть, как похож на тебя!       Джинни привычно цокает языком и закатывает глаза, а Ёнбок — мистер похуизм в кубе — делает вид, что не выкупает ни возгласов сестры, ни замешательства на всех трёх вытянутых физиономиях. Продолжает знакомство как ни в чём ни бывало:       — …мой новый парень!       Приветственные обнимашки и рукопожатия официально заменены грохотом вывалившихся на пол челюстей.       Зал прилёта кишит снующими туда-сюда людьми. Джинни с едва скрываемым любопытством разглядывает свою точную копию — ей бы пошла короткая стрижка — и, на удивление, первой выходит из транса. То ли невыспавшийся организм жаждет получить причитающуюся порцию кофеина, то ли внутренний калькулятор наматывает счётчик за парковку, умножая минуты на евро, но Джинни впопыхах хлопает Ёнбока по плечу и окидывает его спутника деланно незаинтересованным взглядом. И демонстрирует привитую родителями вежливость:       — Сэм, тебя подвезти?       Ну, конечно!       Как Ликси вообще могла подумать, что какие-то два года в Европе способны отучить Джини Хван от её привычной любезности.       Хотя в целом парень с виду нормальный, а Ёнбок… вон весь как светится! Чуть из штанов не выпрыгивает от радости, когда Джинни, пользуясь случаем, практикует свой всё ещё хреновый французский и заводит праздную беседу с его новым парнем. Коротконогим приходится прикладывать в два раза больше усилий, чтобы успевать за ними. А Ликси ещё и дышать в три раза чаще, потому что некоторые вопросы не терпят «до дома»:       — Ты летел сюда один. Откуда он вообще взялся?       — Пересадка в Шанхае была очень долгой и унылой, а Сэм… — всю дорогу до парковки оборачивается на её брата и лыбится до защемления челюстно-лицевых. В глазах сердечки, и у Ёнбока точно такие же. — Он учится в Сеуле по обмену, прилетел домой на каникулы. Представляешь, он как и я аспирант!       Лентяй, который не хочет работать и продолжает законно сидеть у предков на шее — мысленно комментирует Ликси и в пол-уха слушает восторженный трёп Ёнбокки.       — А ещё после окончания аспирантуры он планирует остаться в Корее на несколько лет. Чтобы получить опыт и после вернуться во Францию. Он потрясающий! Я тебе потом всё расскажу, Ликс, это…       …абсолютно точно не та история, которую Ликси ожидала услышать, приглашая брата на лето в Париж вместо бабушкиного дома на Чеджу. Наблюдать за развитием этого романа она тоже не планировала. Но, кажется, шансов у неё нет, потому что названный Сэмом адрес в пятнадцати километрах от их дома, а Ёнбок в двух шагах от того, чтобы начать планировать свой переезд — как-то так он смотрит на своего перводневного бойфренда. Впрочем, этот Сэм глядит на него ровно также.       — …это любовь с первого взгляда!       Шепчет брат как-то заговорщически и томно вздыхает прямо в ухо, пока его здоровяк Сэм укладывает чемоданы в багажник. Когда они, наконец, рассаживаются по местам, Джинни заводит мотор и стреляет взглядом в зеркало заднего вида. По-детски обиженно выпячивает губы и хмурится. Капризные нотки в её шёпоте не перебивает даже бодрый голос диктора по радио:       — Ладно, и правда похож, но… Скажи честно, я выгляжу также глупо, когда пялюсь на тебя влюблёнными глазами?       — Что-о-о ты! Гораздо глупее…       Ликси прилетает хлёсткий шлепок по голой коленке, а салон старенького Пежо наполняется низким баритоном какого-то французского шансонье из колонки радиоприёмника и звонким смехом с заднего сиденья.       Да уж, лето обещает быть весёлым.