Тени прошлого — Свет будущего.

Воздух на улице пах свободой. После удушливого шума столовой и весёлого смеха друзей тишина родного квартала казалась оглушительной. Я шёл, глубоко засунув руки в карманы, и отчаянно пытался удержать то хрупкое, тёплое чувство, которое осталось внутри после обеда. Арун... он улыбался. По-настоящему. И эта редкая улыбка, адресованная мне, грела изнутри, временно отгоняя привычный холод, царивший дома. Я невольно ускорил шаг, когда впереди показался мой обшарпанный подъезд. Желание поскорее оказаться в своей комнате, плотно закрыть дверь и просто лечь на кровать, прокручивая в голове сегодняшний день, было почти болезненным. Я взлетел по лестнице на третий этаж, легко перепрыгивая через ступеньку. Ключ в замке повернулся с привычным, ржавым скрипом. Я аккуратно толкнул тяжёлую дверь, ожидая застать привычную тишину или монотонное бормотание телевизора. Но в нос с порога ударил густой, удушливый запах. Смесь дешёвого тайского виски, застоявшегося сигаретного дыма и чего-то приторно-сладкого — чужих дешёвых духов. Сердце мгновенно ухнуло куда-то вниз. — Бунми! Это ты? — зычный голос матери донёсся из глубины гостиной. Он был слишком громким, развязным и пьяным. Я тихо прикрыл за собой дверь, стараясь не издавать ни звука. Может, пронесёт? Может, она пьяна настолько, что закроет глаза и уснёт? — Я же слышу, как ты там сопишь! Иди сюда живо! У нас гости! Гости. Это липкое слово обожгло хуже пощёчины. Я до боли стиснул зубы и на ватных ногах прошёл по тёмному коридору. В гостиной царил полумрак, разгоняемый лишь серым мерцанием экрана телевизора. На старом диване сидела мать — растрёпанная, с размазанной по губам помадой. Рядом с ней по-хозяйски развалился незнакомый мужик с массивным пивным животом. На журнальном столике стояла бутылка, уже наполовину пустая. — А вот и наш кормилец явился! — мать пьяно хихикнула и попыталась подняться, но покачнулась и тяжело рухнула обратно на подушки. Мужик медленно повернулся в мою сторону. Его взгляд был сальным, неприятным и оценивающим. — А ты говорила, он мелкий совсем. А пацан ничего так... крепкий. — Бунми, будь хорошим мальчиком, — мать шумно икнула. — Сходи на кухню. Там мясо на плите для дяди. Принеси нам перекусить... и чистые стаканы захвати. Я стоял посреди комнаты, не в силах шевельнуться. В ушах нарастал глухой шум. Я не хотел идти на эту кухню. Не хотел обслуживать этого человека, не хотел быть для них услужливой прислугой. — Ты что, оглох там?! — тон матери мгновенно изменился, в нём прорезались резкие, визгливые нотки. Я молча развернулся и пошёл на кухню. Каждый шаг отдавался тупой болью в затылке. На плите стояла сковорода с уже обуглившимся, пахнущим гарью мясом. В раковине громоздилась гора немытой за несколько дней посуды. Я взял две тарелки — руки дрожали так сильно, что фарфор тихо и жалобно звякнул. «Это не моя жизнь, — набатом билось в голове. — Это не я. Я не должен здесь находиться». Я кое-как переложил еду, поставил на пластиковый поднос, добавил два стакана. — И побыстрее там давай! — нетерпеливо крикнули из комнаты. Я вернулся в гостиную и аккуратно опустил поднос на столик, отчаянно стараясь вообще не смотреть в сторону незнакомца. — Стаканы чистые хоть? — спросил он, бесцеремонно хватая один из них грязными, жирными пальцами. — Я помыл, — тихо, сквозь зубы ответил я. Мужик хмыкнул и плеснул себе алкоголь прямо в стакан, где на донышке ещё оставались следы утреннего сока. — Ну чего ты стоишь как неродной? Иди сюда, присядь с нами, — он с ухмылкой похлопал ладонью по своему колену. Мир вокруг меня сузился до одной-единственной точки — до этого сального, жирного пятна на его брюках. — Мне нужно делать уроки, — мой голос прозвучал чуждо, неестественно холодно. — Да подождут твои уроки! — раздражённо вклинилась мать. — Будь вежливым с гостями, когда тебя просят! Вежливым? Я перевёл взгляд на неё. На женщину, которая когда-то дала мне имя «Счастливчик». В её мутных глазах не осталось абсолютно ничего материнского — только пьяная, тупая пустота и рабское желание угодить очередному уроду. И в этот момент что-то внутри меня окончательно, с треском оборвалось. — Нет. Короткое слово упало в душную тишину комнаты как тяжёлый камень. — Что ты сказал? — мужик опасно привстал с дивана, набычившись. Я сделал быстрый шаг назад, ближе к спасительному выходу в коридор. — Я сказал: нет. Я не буду сидеть с вами за одним столом. И я не собираюсь быть вашим официантом. Лицо матери мгновенно пошло багровыми пятнами гнева. — Бунми! Немедленно вернись и извинись! Я её уже не слушал. Развернувшись, я бросился в коридор. Схватил с вешалки свою кофту — старую, потёртую, но принадлежащую только мне — и пулей выскочил за входную дверь, даже не вспомнив про обувь. Босые ноги обожгло сырой прохладой бетонного пола подъезда, но мне казалось, что я ступаю по ледяному крошеву — настолько сильный холод царил у меня внутри. Я бежал вниз по лестничным пролётам, перепрыгивая через три ступеньки, лишь бы оказаться как можно дальше от этого удушливого запаха, от этих мерзких голосов. Тяжёлая железная дверь подъезда с грохотом хлопнула за моей спиной, став моим спасительным барьером.