Брошенный и сломленный, в заточении у Мясника

Бутчер возвращается домой ближе к шести часам вечера — чуть задержался из-за пробок в городе. Подъезжает к деревянному домику, что в перелеске притаился средь густого леса — ни непрошенных гостей, ни лишних глаз. Глушит мотор, берёт с пассажирского кресла всё немногое, купленное в магазине и лежащее в полупрозрачном пакете, и не спеша направляется к двухэтажному, обшарпанному пристанищу. Любуется им перед тем, как отворить дверной замок — стальные решётки на окнах вызывают манящую улыбку. А гараж ещё краше — замшелый и повидавший лучшие времена, ворота запаяны. Дом встречает тишиной, в комнатах царит осенняя полутьма. Утырка с щенячьими глазами нигде не видно и не слышно. Хоть скрежещущий дверной механизм с протяжными, певчими петлями и справляются с задачей обозначить появления хозяина, но Бутчер решает добавить к этому голос, попеременно запирая дверь: — Папочка дома! Запихнув карабин с несколькими ключами в карман штанов, он жмёт на выключатель. Загорается свет. Билли прислушивается. С правой части дома, в недрах конца коридора, кто-то есть. Оттуда, клацая когтями по дощатому полу, к человеку подбегает Террор. Лениво виляющий хвостом, мордой радостной свет озаряющий. Поставив мешок на пол, Бутчер поднимает на руки своё сокровище. Целует меж ушей. — Я, блять, не понял, — обращается Бутчер в пустоту дома. Не то, чтобы у утырка много вариантов куда прятаться, ведь многие комнаты заперты, а из мебели лишь первая необходимость, но с полоумным придурком всё возможно. — Иди сюда, давай, и не томи мне тут. Знаю, что обожаешь игры с силиконом, но у меня терпение вовсе не резиновое. Поглаживая старого пса по голове и приговаривая «какой ты у меня хороший мальчик» Бутчер стоит какую минуту, за которую сожитель всё же милостиво соглашается выйти в свет. Прямо из своей спальни — хотя какая к чёрту спальня, каморка три на три, а от матраса только одно название, — выходит Хоумлендер. В мятой и пережившей много чего майке, наполовину прикрывающей спальные шорты. Не успев окончить зевок, он говорит: — Твою мать, Уильям, не даёшь нормально поспать. — Ты только погляди, спящая красавица не высыпается. Попробуй перестать хныкать в подушку каждую ночь, как и дрочить в ладошку, и заметишь, что сон станет краше. Ты меня чё, совсем не ждал, что ли? — На самом деле да, ждал, — чуть мнётся Хоумлендер, но признаётся. — Не заметно, дружище, совсем не заметно. — Я правда хотел спать, а когда понял, что ты задерживаешься на сорок минут, то ушёл к себе. Решил, что ты задержался в пабе, захотел выпить. Если не вусмерть, то до беспамятства, — с его уст предположение звучит как наивная надежда. — Задерживается у тебя умственное развитие, а я в пробки угодил. Ты за это время много полезного успел сделать? Расслабиться на ссаной койке, кончить от невыносимости нашей разлуки? — усмехнувшись с самонадеянной проницательностью, Бутчер присвистывает. — А ну, иди сюда. Хватай мешок у моих ног. Хоумлендер, смерив его заёбанным взглядом, идёт выполнять поручение. Сократив дистанцию, Террор пытается облизать его помятую щеку, вот только Бутчер не даёт. Ревнует, брезгует, оберегает от заразы — хуй пойми что или всё разом. — А там? — говоря про мешок, уточняет Хоумлендер. — Прости, но нет — забыл тебе купить «Киндер джой». Он пропускает слова Бутчер мимо ушей, напрягает зрение и наклоняется. Со зрением, кстати, у него не всё хорошо — от перенапряжения и отсутствия препарата «v» развилась близорукость. — Тут что-то для бритья? Это электрическая бритва или станок? — Стал бы я тратить больше десятки на грёбанную электробритву, тем более для тебя. Будет всё по-старинке, солнышко. Лезвием. Где борода не сойдёт, отдерём со всей кожей. По спине Хоумлендера проходится ток, взбудораживающий нервы и мышцы. — Я сам могу побриться, если что. Да, не привык самолично этим заниматься, но ничего, научусь. Ты в это время можешь деградировать перед телевизором. — Ни черта, кроме как передёрнуть, ты не можешь. Доверься мастеру, а иначе этот самый мастер тебе так морду набьёт, что про бритьё забудешь ещё на две недели. Хоумлендер поднимает свободную руку в защитном жесте, глаза закатывает — якобы «у-у-у, страшно-страшно», фырчит. Но загвоздка в том, что ему правда, на краю трусливой личности, боязно. — Рукоприкладство — как необычно, вау. — Признайся — возбудило, не так ли? От папочки Билли оно и правда необычное, но я умею проявлять нежность. Доведу до состояния взбитых сливок, будешь потом за добавкой бегать. Бутчер, облизнув губы кончиком языка и поставив хрюкнувшего Террора на пол, шествует в ванную комнату, пока бывший супергерой теряется в междометиях, в которых пренебрежение и глухой расслышит. — Пупсик изнеженный, готов предоставить морщинистое ебало? — обращается Билли к Хоумлендеру, стремящемуся его нагнать. — Лучше быть наготове, а то настроение испортишь. В таком случае меня может потянуть на всякоё, типа на твою кастрацию. Без анестезии и смачного поцелуя в лобик. Было бы, конечно, что там вырезать, но мне не впервой возиться с пиздюлинами — Террора иногда мурыжат клещи, успевай отлавливать до того, как присосутся. Да, Террор? — Ха-ха, смешно. Не замечал, что ты с ним возишься точно недотраханная дама бальзаковского возраста со своей ручной собакой? Бутчер не понимает, откуда у Хоумлендера столько наглости. — Недотрахом страдаешь только ты. Думаешь, я в город выезжаю только чтоб лясы чесать со смутными продавцами, да бармену за ремень купюры запихать? Мне не нужна ладошка да бутылка с губками. За четырьмя стенами столько женщин, желающих отменного секса. Проверить это и испытать тебе не удастся — ты заперт навечно, Рапунцель. Хоумлендеру хочется высказаться. Хочется, но не нужно. Как частенько говорит сам Билли: “много хочешь, много раз по хлеборезке получишь”. Ванная скрипит так же, как и остальные двери этого дома. Билли, удостоив Хоумлендера говорящим — матерным, грязным — взглядом, пропускает его первым. Комнатка не особо-то и вместительная: правую часть занимает ванна с несмываемыми пятнами от хуй пойми чего, а вдоль левой части — умывальник, корзина для белья и стиральная машина. Прогулка возможна лишь по центру, точно хождение по тросу. Хоумлендер, оставив мешок на поверхности стиралки, проходит до конца и садится на бортик ванны, в безысходности кладёт руки на острые колени. Билли заходит вслед, когда вдруг Хоумлендер подаёт голос и говорит самое чудаковатое из всего возможного: — Не ревнуй меня к собаке, Уильям. Бутчер делает — лишний — шаг к нему, наклоняется. Тёплое дыхание чешет блондинистый висок. Хоумлендер поворачивается и смотрит на Бутчера снизу-вверх, на близость не особо реагирует. Хотя непривычно. Тот ему почти что шепчет, точно вкрадчивая змеюка: — Припизднутый, я ревную Террора к тебе. Думаешь, я правда не замечаю те случаи, когда ты лебезишь с ним высоким голоском и в живот целуешь? Получилось же, блять, что Хоумлендер прилюбился Террору — вот и терпи утырка ради пёсьего счастья. Хочется прибить и закопать, вот только бульдог тут же по запаху отыщет излюбленную куколку белобрысую и откопает. Что будет делать дальше — страшно представить. Хоумлендеру взгляд отводит, кривит морду недовольно. Оправдывается: — Иногда хочется поговорить с умным собеседником. Он в доме, не считая меня, такой единственный. — О-ох, мой несчастный плаксивый героишка. Если бы поделился душевной болью раньше, прикупил бы к бритве сине-красный дневник для душевных слёз. Чего молчал? Вроде хуй за щеку не совал. — Не был уверен, что в жизни тебе выдалась возможность что-нибудь писать. Мало ли не знал о существовании письменных принадлежностях. — Тебе знакома бумажная волокита? Да просто мало-мальски серьёзная работа, а не позирование перед камерами и топтание пола конференц-зала? Хотя, о чём это я — ты в школу ходил, с учебниками и тетрадками водился, жвачкой минировал парты? А то. Ротик на замочек, котик. Притязания Хоумлендера на дерзость, бесстрашие и независимость порой столь уморительны и неуспешны, что слов нет — только смех да ухмылка. Бутчеру это даже по вкусу. Пока что. Как было в первые недели нового этапа жизни, в которой бывший величайший супергерой оказался на коленях, молил в слезах и соплях. Просил о пощаде что в Белом доме, что несколько недель в убежище Бутчера. А Бутчеру такое раболепное преклонение было очень даже по вкусу. Первое время. А потом оскомину набило, приелось, подзаебало знатно. Что не день так слезливый перфоманс и недопонимание. Стоило выйти из кухни с ножом, на котором крошки от марципанового кекса прилипли, как трус в дырявых носках тут же считал, что его непременно прирежут, и вновь начинал на коленях ползать и плакать. Только благодаря воспитанию и требованиям Билли Хоумлендер стал взращивать в себе стержень. Ну, пытаться хотя бы. Медленно, неумело, коряво — сколько раз что-то скажет нахальное и тут же глаза в пол отводит, носком тапка в полу ковыряется. Позор, в общем. Но изменения и успехи какие-то есть, сейчас хотя бы на человека стал похож. Бутчер подходит к стиральной машине, достаёт из мешка коробку. Из плотного картона, с минимумом надписей, в винтажном стиле. Распаковывает, достаёт ремень для правки, который расстилает по ровной поверхности машины, и затем берётся за клинковую бритву. В её лезвии искусственный свет отражается так, словно оттуда и выступает. — Глянь-ка, а. То ли кишки нарезать, то ли освежёвывать шкуры, — и рассекает воздух ленивым движением. Хоумлендер не на шутку напрягается, торсом подаётся назад — грозится свалиться в ванну. Вопрошает настороженно: — На какой чёрт ты купил это, а не стандартную бритву? Бутчер якобы впадает в любопытнейшую задумчивость, что является наигранным притворством. Уничижительно поддевает: — Что-то запамятовал. Чтобы кишки нарезать и освежёвывать шкуры, может быть? — Блять, Уильям, я не дурак. Хотел поржать надо мной? Не получилось. Вот сколько стоил этот набор? Бьюсь об заклад что не особо дёшево. На электробритву было жалко деньги тратить, а на опасную бритву — нет? — Ух ты! И правда зачаток интеллекта присутствует, осведомлённсть какая-никакая есть, — сверкнув глазками, Билли отворачивается к коробке и начинает точить лезвие. Нет, Бутчер и правда удивлён. Он-то думал, что тепличный Хоумлендер не был осведомлён даже о простом принципе механизма зонта, что уж говорить о более сложных вещах. Опасной бритве как раз таки. О её цене, процедуре и тому прочему. — Я отдал за неё две сотни, — в тоне ничуть сожаления, лишь ликование от предвкушения. — И только попробуй сказать, что я ради тебя ничего не делаю и последний кусок хлеба отжимаю. Хотя, кто у кого отжимает — ты себе безобразное пузо отрастил, скуф недоделанный. — Я от стресса порой переедаю, — бубнит Хоумлендер с задетым эгом. — Приучись пихать в рот что-то менее калорийное, желательно вообще без. Могу сжалиться и купить чупа-чупсы. Практике научат, одни плюсы. Единственный минус, если зубы применяешь. — Не нужны мне твои похабные советы, сам разберусь. Бутчер тихонько прыскает. Отставляет лезвие после правки и берёт гранёный стакан. — В первый раз обойдёмся без тёплого душа, увлажнения маслами и распарки. Скорее всего будет больно и неприятно, останутся порезы, но как есть. В следующий раз заранее собственноручно позаботишься о том, чтобы смягчить мордочку свою любимую, если, конечно, не окажется в удовольствие сегодняшнее жёсткое бритьё. — Если ты дашь мне время, я могу успеть распарить лицо или… — Что-что? Плохо слышу без волшебного слова. Ладно, шучу, сегодня оно тебя не спасёт. Даже не пробуй канючить. Хоумлендер мог бы взять махровое полотенце, весьма облезлое, но долговечное, смочить горячей водой и применить, пока Бутчер в кружке до обильной пены взбивает крем. Вот только тот не позволит, накажет и в угол посадит. Но Хоумлендер всё же пробует — тянется к умывальнику и до конца ручку смесителя вверх дёргает, открывая поток воды. Якобы просто хочет смочить руки, но Бутчер понимает всё превратно-правильно, и бьёт нахала по конечности. Вода льётся по руке, брызги разлетаются в стороны. На кафельный пол плюхается небольшая лужица. — Ничего. Не. Трогай! — отчитывает Бутчер, схватив Хоумлендера за волосы и запрокинув голову назад. Тот жмурится как провинившаяся псина. — Ты нарываешься на сухую, понимаешь? Тебе повезло, что в моей грудной клетке всё ещё что-то бьётся, а иначе, клянусь, твоему папке не было бы над чем плакать — я от тебя и мокрого места не оставил бы. — Я просто… ладно-ладно, забудь. Отпусти, я больше так не буду. Клянусь я, всё! — Конечно не повторится. Пока жареный петух не клюнет высохший мозг у тебя туда-сюда катается в пустой башке. Я бы помог, вскрыл черепную коробку и бегуна если не реанимировал, то остановил, вот только ты такое не переживёшь. Хотя никогда проверить не поздно. — Только в твоих мечтах, Уильям, – несмотря на несгибаемый тон, он снова напоминает того разоблачённого, слабого и уязвимого сопляка из Белого дома. — Не только там. В твоих собственных грёзах, в параллельной вселенной, в нашем будущем, в котором всё только впереди – да где угодно, душечка. Рассерженный внутри, внешне придирчивый и грубый, Бутчер помазком наносит взбитую пену на лицо Хоумлендера. Покрывает отросшие волоски. Редкие, тонкие. С такой растительностью стыд и срам отпускать бороду. Закончив, Бутчер освобождает руки и хватает инструмент. Пальцами крепко держится за шейку бритвы. — Запоминай простые правила, горе моё луковое. С твоей стороны никаких разговоров и поползновений. Ты должен быть как изваяние, ничем не напоминающее о том, что оно живое. Не дёргающееся, не издающее звуки. Хотя, знаешь, можешь стонать, но только с закрытым ртом. Не помогай мне, я сам оттяну-растяну всё, что нужно. Усёк? — Да, — прочистив горло, Хоумлендер вспоминает пунктик в их формальном договоре. Приходится исправляться: — Да, сэр. — Молодчинка. Хоумлендер прокашливается. И взгляд тревожный опускает, но подбородок, напротив, приподнимает. Бритьё проходит достаточно удачно. Бывший супергерой в руках Бутчера словно тряпичная кукла, если ей периодически напоминать расслабиться. Послушный малый, примерно уступчивый. На ощупь не особо приятный, но чисто из-за пены — Билли невольно пачкается в ней, пока сосредоточенно оттягивает кожу и следит за углом бритвы. Бачки даются легко, верхняя часть щетины — тоже. С левой щекой немного нужно повозиться, а в зоне над верхней губой — провести лезвием. После заметить полоску крови и услышать болезненное, короткое мычание. — Ух ты. Прости, золотце, привычка такая: я без крови обойтись не могу. И никакого ответа — как и положено, как и прописано. Взгляд Хоумлендера начинает бегать, а пальцы до побелевших пятен впиваются в ладони. Нервничает, трусишка. Билли продолжает. Бреет по направлению роста волос, следит за хитрыми местами и тем, чтобы не ранить принцессу напряжённую, покрывшуюся испариной. Ополаскивает лезвие почти что после каждого движения, начинает под нос насвистывать песенку — пытается разрядить атмосферу и подчеркнуть профессионализм, который, как известно, хуй пропьёшь. Сполоснув бритву, Бутчер неожиданно получает удар по рёбрам. Целенаправленный, кулаком. От, блять, хлюпика-недоноска в задрипанных майке, покрытой пеной, и еле выглядывающих шортах. Стоящего уже на ногах, готового врезать ещё раз. — Ты сейчас серьёзно? — спрашивает Билли с лёгкой насмешкой и забавой в голосе. — Нападаешь, блять, когда у меня бритва в руках? Порезаться не боишься? — Лучшего момента может и не быть. А ты что, почувствовал удар? — В детстве дюже высохшая соседка мухобойкой и то ощутимее хуярила. Подожди, давай я уберу острые предметы в сторону, чтобы ты смог нормально… Но ему не дают возможности. Выходит так глупо и относительно комично — Хоумлендер не пытается его ударить, а просто толкает в грудь. Сильно, налегая весом, отчего Билли чуть шатает и тянет назад. Так он и прокалывается — наступает на лужицу и поскальзывается. Да так, что врезается головой об угол стиралки, роняет бритву и впечатывается в пол. Перед тем, как потерять сознание, Билли на долю секунды выхватывает звонкое падение лезвия и победоносный вскрик пидораса. «Вот вернусь в строй, и такое покажу, блять! Он у меня в ящик сыграет по десятому кругу» — думает Бутчер, впадая в чернь бессознания. Он не знает, сколько времени прошло, когда веки разлепляются. Немного, наверное. Первым делом он хрипло ржёт. Негромко, он от души, до выступивших слёз. Мыслишки о мести и наказании улетучиваются быстрее ящиков пива перед батиной проверкой. Правда же — уморительно. Поворачивает голову и тут же перед глазами видит опасную бритву, с которой сошли следы пользования. Смех обрывается, появляется осуждение и испанский стыд. У мудозвона под ногами были не просто тиран в отключке, но и идеальное орудие убийства, а он пропустил их оба. Ничего с Бутчером не сделал, и лезвие не тронул. Долбаёб! Билли в первую минуту как пьяный. Приподнимается на ноги, проверяет карманы — в них пусто. Ну хоть что-то вразумительное от пленника, а то мог ключи положить в барабан и отправить стираться. Билли не нужно оглядываться, настораживаться и метаться по дому, ибо в прихожей обнаруживаются две улики. Первая — испачканные в земле тапки Хоумлендера, оставленные у подставки для обуви, от которых тянется тонкий след уличной грязи. Вторая — развалившийся на придверном коврике Террор. Глядящий то на хозяина с преданной любовью, то на прикрытую дверь. Вздыхает жалобно, полувоем разойтись желает от тоски. Распахнув входную дверь, Бутчер впускает вовнутрь промозглый ветер, что лижет кожу. Террор на порог заходит, глядит вдаль, но никого там нет, одна лишь темень да лес с просекой. Дождь вовсю с небес льёт, стучит крупными каплями по металлической крыше. В старых колеях от шин, как и в свежих, удаляющихся к горизонту следах от ног, собирается вода. Билли отводит взгляд в сторону, видит машину. Ну, может, гондон не такой уж тупой, но точно не умеет водить. За всю жизнь только единожды сидел в салоне — когда Бутчер вёз его сюда. Бутчер не собирается никуда ехать, догонять потребовавшей свободы душу. А Террор не желает гулять во время дождя. Хозяин с псом закрывают дверь и пропадают в кухне. Человек рыщет в поисках съестного, ставит радио с кантри-музыкой на негромкий фон. Выдавливает остатки консервы в миску для проголодавшегося пса, пытается приготовить что-то съестное себе. Без главного — и так-то единственного — повара жёстко, но не невозможно. Через полчаса с небольшим скрежещущий дверной механизм с протяжными, певчими петлями обозначают появление никого иного, как гостя. То есть правильнее сказать — возвращение жильца. Тот копошится в прихожей, не сразу появляется на пороге кухни. Бутчер в это время губит уже второй кофе, на тарелке высыхают крошки сэндвича с ветчиной и сыром, а в ногах храпит Террор. Билли не сразу отводит прищуренные глаза на наглеца, замершего в проходе. От которого исходит всякое. И пот, и запах хвои с дождём, и нервозность, и громкая одышка. На мокрые плечи накинут шерстяной плед, на ногах родные тапки – подошва грязная, нужно будет стирать вручную. Когда их взгляды встречаются, Хоумлендер чувствует себя тотально поверженным, сломленным. Униженным червем, слабым дитём. И Билли это ой как заметно, в каждом дюйме усладу видит. Сиплый голос затруднённого дыхания, как если бы целый марафон пробежал, ласкает слух: — Уильям… Уголок рта Билли тянется в медоточивую усмешку. — Что случилось, пупсик? Мир за пределами дома оказался не столь манящим и приветливым, как казалось? Не таким, как слагали сказки, каким выглядел из Башни? Матушка Готель предупреждала свою Рапунцель, а я — тебя. Чё стоишь? Давай, присаживайся. И Хоумлендер, хоть и с лёгкость, мало выразительной робостью, но занимает место у обеденного стола. Стула тут как раз только два. А зачем им больше? Бутчер наклоняет голову чуть на плечо, салютует кружкой кофе, отпивает. Хлебает шумно, сытно. У Хоумлендера желудок спазмом сводит, да он весь дрожит точно осиновый лист. Трогает волосы, с которых иногда капает на пол, вслух замечает негромко и хрипло: — Ты не похож на того, кто злится. — А я не злюсь, — дно кружки стучит по столу. Билли откидывается на спинку, немного разминает затёкшие мышцы плеч. — Я, сука, в бешенстве. Был. Пока умора и нелепость ситуации не пробила череп и не указала, какой ты всё-таки лошара, чучело гороховое. Они немного молчат. Хоумлендер стыдится и слов подобрать не может — слишком много эмоций, мыслей и не особо приятных впечатлений, — а Бутчер наслаждается сытными флюидами унижения, исходящими от него. Пока Хоумлендер горбится, а в лёгких свистит от истощения, Билли интересуется как бы невзначай: — Почему ты вернулся? — Ну, я это… не отоспался за прошлую ночь. Не хотел опоздать к отбою. Как никак дорога обратно немало времени занимает. — О как. Далеко продвинулся, наверное, наш бывший супергерой-скорострел, за секунды преодолевающий целые кварталы. В городишко заходил, прогулялся? Со многими новыми лицами познакомился? Желваки вот-вот заиграют на бледном лице Хоумлендера, но у него пока что неплохо получается играть в намеренного дурака. Ой, то есть в самостоятельного покорителя местных захолустных территорий. — Если бы. То есть нет, не дошёл. Я просто посреди пути понял, что потерялся. Спектакль такой грошовый и второсортный, быстро выводящий Бутчера из себя. Сподвигающий не сдержаться и высыпаться недовольством: — Чего, блять? Мне не послышалось? Где ты там потерялся, в трёх соснах? Ты чё, сразу в лес сиганул как только из дома вышел? Напомни-ка мне, милый, кто из нас двух приложился башкой о пол? В смысле не знал куда идти, снаружи лишь одна дорога, блять, просека до самого населённого пункта. — Ладно, согласен, прекращаем фарс. Я не терялся, до города не дошёл. Я вообще нихрена не увидел за всё то время, что был снаружи. Только эту твою чащу ебучую и дорожку. По ней как по говну, ноги расползаются и тонут. Может, не будь ливня… — Да-да, конечно, — Билли наигранно кивает, наслаждаясь неловкостью и несовершенством бывшего я-всё-могу, что мне дождь, что мне зной. — Блять, перестань глумиться! Я правда старался, правда! Думаешь, это просто для меня, неподготовленного, проделать немалый путь после длительного заточения? Я как только потерял силы тут же оказался заперт у тебя! — от безудержного потока ярости и огорчения на покрасневшем лице Хоумлендера наконец-то играют краски. Порез над верхней губой уже не так выделяется, как прежде: перестал отдавать синим на бледной коже. — Я так устал, это предательское тело… я стал грёбанным сопляком! Выдохся как мул, сутками тащивший на себе тонну груза! Думал, что задохнусь нахуй, лёгкие хотелось выкашлять. Это такое дерьмо, блять, ты представить себе не можешь. — Напротив, ещё как могу. Бутчер, смерив взбесившегося Хоумлендера тяжёлым, цепляющим за живое взглядом, чуть скалится. Чужой жалкий вид очень тешит самолюбие, приятная кислинка заселяется на нёбе — и вовсе не от кофе. Радует скупую душу Билли промокшее тельце, к которому липнет одежда. На лице осунувшемся блестят пара капель, с нижней части, с недобритый растительности, почти сошла пена, а где осталась, белыми пятнышками внимание привлекает. — Ты хочешь чай? — вдруг спрашивает Билли, и достаточно искренне. — Да. Да, хочу, но жрать — больше. — Завари мне одну чашку крепкого, но не передержанного, цейлонского чая, и я разрешу тебе поесть. Но не сегодня. Ты наказан, но за хороший напиток я готов сжалиться на завтрак. Хоумлендер, плаксиво выдохнув, понуро поднимается. Поправляет плед, забирает со стола кружку и ставит её в раковину. Затем принимается за чай. Не смотрит на Бутчера, точно избегает его. Вроде хочет проявить протест и несогласие, но не ценой голодовки. Бутчер, оценив его положение и нотки сожаления, бросает как бы небрежные слова в его спину: — Что, хочется вернуть хоть какую-то часть могущества и силы? Чтобы почти как прежде, когда все пустоголовые бляди тебя любили, в рот заглядывали и страшились? Ладненько, но ради этого придётся попотеть. С этим будет непросто, когда всё в этом доме предназначено для деградации, для твоего вечного заточения. Не погулять и не заняться бегом, нет беговой дорожки, чтобы дыхалку развить. Из вариантов досуга только тухнуть, стирать, готовить и убираться. Весело пиздец – мне по крайней мере точно. А, постой-ка, а как же гири и гантели, которые неожиданно у меня имеются? Как и макивара, специально для отработки ударов. Она могла бы помочь тебе поставить удар, который я бы почувствовал лучше, чем сегодняшнее, нахуй, недоразумение. — Знаешь что… стой, подожди. Слова вызывают подозрение в неисправных шестерёнках Хоумлендера. Особенно интонация колкого баритона. Он оборачивается к Билли, бровь в негодовании приподнимает. — Ты же не хочешь сказать, что специально… — Ты же не хочешь сказать, что я тупоголовый балбес какой-то, чтобы в свободном распоряжении оставлять спортинвентарь в единственном, помимо кухни и санузла, доступном для тебя помещении — гараже? А? Я гирю прикупил, макивару раздобыл. Оставил там, специально для тебя. Частенько на втором этаже пропадал или выезжал, чтобы у тебя время и уединение для тренировок было. Помогло тебе ли это – вопрос важный, отвеченный тобой же сегодняшним мятежом. Может, мне стоило оставить пособие по использованию или видеоролики показать, а то хуй знает, как ты использовал инструменты, эти незатейливые проводники к возможности приобрести физические силу и выносливость. Судя по удару, которым ты мне лишь пыль с гавайки смахнул, ты гантели в жопу пихаешь и очко расширяешь, а макивару вместо подушки под голову кладёшь. Я угадал? Досадно покачав головой, Хоумлендер отворачивается. Щёки покрыты румянцем, честь растоптана. Он возится в заваркой, чистит ситечко в нужде унять обиду. Молоко наливает и думает: «ну и жуть кромешная, пиз-дец». — Почему? Зачем вообще ты позволил сегодняшнему случиться? — интересуется он, подходя ко столу с полной чашкой карамельно-бежевого напитка. — Подобию бунта? Ну как зачем. Я же поставил себе цель вышколить пленника, пытаюсь из него мужика сделать. Мужика, не хнычащего в постель и сопли на кулак наматывающего, а руками работающего. Сила воли и внутренний стержень это несомненно просто охуенно, но также нужно, чтобы он был самостоятельным, с крепким телом и духом. Способного дать отпор и таскать тонны груза без каких-либо плачей и жалоб, но! — делает он акцент на слове. — Податливого и верного папочке. И я сейчас не о пускающем слюни в криокапсуле говорю. Чашка оказывается на столе перед Бутчером. Расслабленным и несказанно довольным, словно он кот, объевшийся сметаны. Хоумлендер смотрит сверху-вниз, носом шмыгает — лишь бы не заболеть после сегодняшней прогулки. Награждает Билли взглядом слабо читаемым, так как бравадой хочет скрыть предательские изумление и благодарность. Бутчер порадовал доверием и решением дать ему рост вместе со свободой — хоть какой-то, — а огорчил ожиданием быстрых и разительных перемен. — Уильям, я знаю, как пользоваться гантелями, — он возвращается на свой стул. Проводит ладонью по всклокоченным, подсохшим волосам. — Ты принимаешь меня за имбецила, который не знает как пользоваться зонтом от дождя. — И как ты только догадался? — Не перебивай меня, прошу. Ты должен понять, что мне нужно время. Грёбанное время, чтобы добиться необходимого результата. И… — И? — подгоняет его Билли. — Не будь озлобленным жмотом, купи беговую дорожку. Или на улицу меня выпускай если не каждый день, то через. Я полностью согласен быть под твоим присмотром, для меня главное периодически находиться на улице. Свежий воздух отличается от того, которым провоняло в твоём злополучном доме абсолютно всё. Ещё было бы хорошо выбираться в город, менять обстановку. Поесть где-нибудь, прогуляться, купить несколько комплектов одежды. То, что ты мне выделил, только убогим тряпьём назвать можно. Вонь и пятна не отстирываются, дырки появляются. У нас точно не завелась моль? Как быстро “в твоём доме” превратилось в “у нас”. — Так, принцесса, умерь пыл. Снизь планку, сократи требования до одного. В нынешнем твоём положении ты имеешь право только довольствоваться меньшим, но если будешь вести себя послушно, выполнять все задачи по дому и радовать меня охуенными — блядь, в моём понимании охуенными, — мелочами, то так уж и быть — сжалюсь. Глядишь, в будущем станешь отменным малышом для своего сахарного папочки. — Ладно. Предположим, что я согласен. Не с последней частью, а с тем, что всего понемногу. По Хоумлендеру не скажешь, верит ли он его словам, воодушевляют ли они. По крайней мере вопреки ничего не говорит, ужимки не демонстрирует. Только губы смиренно поджимает и бровями чуть играет — видно предвкушение и утешение. Билли такой человек, что в один день собирается дихлофосом затравить набегающих в хату тараканов, а на следующий считает их приятелями и не такими уж плохими ребятами. Только время покажет, что в башке у тирана, и какова судьба его узника. Бутчер берёт долгожданную чашку в руки, что приятно греет ладонь. Отпивает чай, смакует бархатную терпкость и сливочную нотку — идеально. Издаёт поощрительное мычание. Затем неожиданно начинает рецензирование: — Знаешь, за поведение во время бритья даю тебе твёрдую четвёрку, а за попытку вырубить меня — ёбанный кол. За побег, м-м-м, наверное тройку. Нет, знаешь, двойку — ты сейчас такую глупую физиономию состроил, что захотелось поднасрать тебе. За глазки тоже двойку, с минусом. За чай — пять. Крепкая пять, достойная. Молодец, — Билли делает второй глоток, самодовольная искра в глазах пуще прежнего зажигается. Через пару секунд протягивает ладонь, внутренней частью раскрытой наверх. — А теперь давай, блядский консьерж, отдавай непосильным трудом награбленное. С расслабленного, умасленного лица Хоумлендера сходит призрак улыбки. Приходится лезть в карман шорт и передавать связку ключей. — А от машины? — Остались там, внутри, — с лёгкой обидой в голосе пытается объяснить задохлик в грязных тапках. — Ну, в замочной скважине. — Замке зажигания? Ты, блять, пытался её завести? — Пф-ф-ф, разумеется, — Хоумлендер оскорбляется, что Бутчер мог подумать иначе. Руки складывает на груди, смотрит свысока. — Я же сбежать хотел, а там ещё и дождь, так что я попытался воспользоваться самым простым и действенным способом. Но забыл как и что делать. На моей памяти ты единственный, от кого я видел, как управлять машиной. Но я мало чего запомнил в тот день, — чувство собственной важности сходит на нет. Сразу виден беспомощный малец, заключённый в теле зрелого человека. — Мозг был занят другим… Бутчер возводит глаза к небесам, губы безмолвно шевелятся не иначе, как в молитве. Или отборном мате, кто знает. — Спасибо, блять, Господи, что забыл. Молись каждую ночь и запомни — если в будущем по твоей вине на машине появится хоть малейшая царапинка, тебе несдобровать. Я не шучу, заруби себе это на носу раз и навсегда. — Я понял, сэр. — Отличненько, — Билли глядит на Хоумлендера чуть любопытно, проникновенно. Почти что чутко, но, наверное, показалось — он ведь сволочь гнилая, скупая на чувства и сопереживание, какая к чёрту чуткость. — А теперь давай, поднимай свою дряблую жопу, на которую больше никто с вожделением не глянет, когда на ней нет геройского костюма. Час поздний, а ты всё ещё не сосёшь палец. Мистер Тедди с прожёванной лапкой наверное заскучал. Ты же не собираешься заставлять его тосковать и дальше? — Сколько раз тебе говорить, мне нахуй не сдалась эта жалкая игрушка. Я просил о новом матрасе, а не о друге на ночь. Хоумлендер снимает с плеч шерстяной плед, под которым майка совсем не просохла, а кожа взопрела. Ну, он помог человеку согреться, хотя с этим неплохо справились раздражение и гнев на мир, судьбу, Билли и самого себя. На кого больше — не понятно. Фрустрация от неудавшегося побега пилит мозг до сих пор. — Значит, я могу его у тебя забрать? Я-то думал у вас любовь-морковь вовсю. Такую себе задачку ты мне задал — трогать потенциальное хранилище твоих бактерий, слёз и спермы, но ради подобного у меня всегда в ящичке припасены запасные перчатки. Хоумлендер вешает плед на спинку стула. Не решается посмотреть Бутчеру в глаза, но говорит ему хоть и негромко, но вложив душу: — Не нужно, оставь. Я так, просто пошутил. Мне понравилось во время сна что-то зажимать в руках. Но только потому, что благодаря этому меньше желания днём кого-то придушить. Ответом ему служит красноречивая и торжествующая усмешка. Такая, какую уже привычно видеть на устах Бутчера. Она ему подходит. Всяко лучше её отсутствия — у Билли удар поставлен задолго до военной службы, а после неё в мышцах налит титан. Чем бы Билли не тешился, лишь бы не злился. Они выходят в коридор, половицы шумят под стопами, обозначают шаг каждого. Под Бутчером — могучие раскаты грома, а под Хоумлендером подобие их эха. Пока они проходят вправо и подходят ко второй двери, Хоумлендер с надеждой уточняет: — Ты же меня завтра добреешь? Или я сам могу? — Тебе напомнить, что ты можешь сам? Если сварганишь мне вкусный и сочный завтрак то, может быть, и добрею. — Пиздец. — А, кстати, мы про какую часть тела говорим? — Лицо конечно, господи… Какое-то время занимает вытаскивание ключей и распахивание двери. Хоумлендер, неожиданно заскучавший по убогой спальне, собирается пройти в каморку и исчезнуть там в одиночестве до самого утра, но Бутчер его тормозит. Обхватывает плечо, лопатками к двери прижимает. Рука у него крупная, горячая, против такой не попрёшь — морда Хоумлендера запомнила силу её удара, как и последовавший вкус крови. На встревоженном Хоумлендере полусырая майка и отсутствие и намёка на улыбку. Одежда и кожа пахнут всем разным. Природным, первобытным. — Ты не грусти, ладно? — начинает Билли. — Я приму к сведению твои пожелания и нужды, если не забуду их за стаканчиком виски, разумеется. Если что напоминай мне, память вороши. Чем жальче и по-сучьему ты будешь выглядеть в этот момент, тем лучше. Может быть мы с тобой разнообразим жизнь, я мир за четырьмя стенами покажу. На минуту, ну, или побольше. Ради твоей же сохранности начнём с выгула на поводке. — А твоя псина не будет ревновать, что его поводок был отдан мне? Не думаю, что он любит меня до такой степени, чтобы согласиться делиться. Пол под ними снова скрипит из-за Билли, налёгшего на не сопротивляющегося, но страдальческим лицом выражающего протест и стеснение, Хоумлендера. — Тут ты прав. Придётся мне раскошелиться на новый. С шипами, сине-красными стразами и позолоченным брелком “самая плаксивая сучка города”, — Билли, отчего-то глянув в центр крошечного спального уголка, усмехается. Кивает в сторону задрипанной койки, чьи пружины навзрыд плачут каждый раз, стоит какому-то весу появиться на них. — Мне пришла одна идейка, знаешь. Купить тебе надувную куклу. Поможет тебе с хиленькой выносливостью, постепенно дыхалку разовьёт. Ведь какой джентельмен станет разочаровывать даму в постели, правда? Будешь стараться, пыхтеть ей над ухом. Только поосторожней со стариком Террором — мне кажется, что он спит и видит как бы тебя трахнуть, так что следи за задом. Пристроится и всё, пиши пропало. В порыве безысходности Хоумлендер надувает щеки и с тяжким выражением выдыхает. Его веки, перед тем как захлопнуться, в нервном тике дёргаются. Пока Билли вовсю наслаждается картиной отчаяния и ужаса от мракобесия, Хоумлендер трёт глаза, издаёт нечленораздельный звук. Хрипловато отвечает: — Нет уж, я отлично справляюсь и без надувных баб. Без твоих советов и насмешек тоже, но мне их до смерти слушать придётся. — Как хочешь. Но запомни — акция была одноразовой, как и возможность сдохнуть в Белом доме и не терпеть всё происходящее с тобой здесь. На всю оставшуюся жизнь ты мой самый любимый и желанный заключённый. Сам выбрал себе судьбу. — Я знаю. — Жалеешь? А Хоумлендер молчит. Слишком труслив и слаб, чтобы лишить самого себя жизни. Слишком глуп и вдруг цепляющийся за жизнь, когда его работу предлагает сделать кто-то посторонний. Билли не спешит разжимать руку. Она так органично вписалась в охват плеча, идеально попала в форму мышц. У Хоумлендера тело мягкое и вялое, переплетено из нежного, ранимого мяса с костями. Бутчеру даже немного жаль. Не Хоумлендера, а диких зверей, которые из-за дождя не смогли полакомиться такой тушкой. — Подъём будет как всегда рано, постарайся выспаться, чтобы весь день потом не зевать и не глотать мошек. Сладких снов, куколка. Не распускай руки с мистером Тедди, если надо посчитай овечек — помогает быстрее заснуть. Бутчер отпускает его. Позволяет пройти в каморку, где единственный источник освещения – одинокая лампочка, что близка к смерти, светит вполсилы. Окна заколочены, а снаружи стальные решётки — как залог. Билли, чуть пытливо, немного глядит на Хоумлендера. Жалкого, размочаленного после пережитого, шаркающего тапками. Решив не убеждаться, что жилец ляжет в койку в положенное время — хотя куда ещё ему деваться, — Бутчер запирает дверь. Ключ дважды поворачивает, а после замирает. Стоит какую минуту, точно растерялся или позабыл о чём-то важном. Нет, он не прислушивается к звукам за дверью, да их вроде как и нет — тихо стало, точно умерли все. Кладёт ладонь на неровную поверхность перед собой, проводит по ней, шелестит точно ветер — листву. Когда приходит в себя, то рассерженно моргает пару раз и закидывает ключи в широкий карман штанов. Идёт в кухню, где его ждут храпящий Террор и остывший чай.