Брошенный и сломленный, в заточении у Мясника

Билли хуёво проводит эту ночь. Никак заснуть не может, ворочается и изредка ругается под нос. Дважды ходит в ванную — один раз чтобы сполоснуть лицо и шею холодной водой, а второй для контрастного душа. Выпивает стакан виски, цедит медленно, размышляет сумбурно. Его голова точно яблоко, а подлое беспокойство червяк, что нажраться не может, мякоть за мякотью поглощает. Причина звенящей тревоги находится аккурат этажом ниже, а следствие вчерашнего вытекает в бессонницу. Билли надеется, что к утру положение образумится. Утомившись от безделья, он ложится на кровать и валяется до победного, мысленно проклиная и себя, и жильца. Чёрт бы тебя побрал, гондон недоношенный. Спозаранку первым шумит Бутчер. Одевается и умывается на втором этаже, а на первом просыпается и подаёт признаки жизни кряхтящее создание – Террор. Самым последним веки раскрывает спящая красавица, запертая в узкой каморке с заколоченными окнами. Поправив пряжку ремня, Билли не особо сноровисто спускается по лестнице и поворачивает вправо. Проходит совсем немного и всовывает ключ в замок. Открывает дверь, а у порога благо и чинно ждёт Хоумлендер. В общем как надо, в общем как стало принято в их новой жизни. Вот только Билли поступает так, как не поступал прежде. Рявкает: — Отошёл назад и сел на кровать. — Что, даже не скажешь «доброе утро»? — Я тебе один и только один раз повторю: сейчас же уселся на кровать. Чтоб сидел там, не рыпаясь, пока не услышишь как захлопнется входная дверь. Понятно разъясняюсь? Хоумлендер раскрывает рот, выдавливает какое-то блеяние, полное негодованием и обидой. Растерянно затыкается и, разведя руки, всё же разворачивается и идёт к койке. Билли, даже не напомнив о важном пункте на приказы отвечать с уважительным «сэр», уходит. Идёт до прихожей почти бесшумно, чтобы убедится, что ублюдок честен с ним. Подзывает Террора и вместе с ним выходит на улицу. Прогулка занятие полезное не только для пса, но и для него, проснувшемуся с ясной головой, но быстро преобразившуюся в тяжелую, накрученную всякими мыслишками. Выгуливать Террора долго не приходится. Старик пыхтит, ходит вокруг деревьев и вдоль кустов, справляет нужду и несколько раз садится и глядит на небо. Ясное, солнечное, чуть греющее в промёрзлое утро. После вчерашнего дождя земля все еще влажная, потому Билли за пределы крыльца не выходит. И сидит на ступеньке долго — Террор успевает дважды покемарить и один раз вопросительно глянуть на смурного хозяина. У Билли проблемы с доверием. Странное заявление, если учесть, что он собственноручно позволил Хоумлендеру вне его контроля и надсмотра создать спортивный мини уголок и там ошиваться. Вишенка на торте — на кухне ничего не заперто, то есть столовые приборы с ножами в течение дня лежат в открытом доступе. Будь Хоумлендер смелее, умнее или радикальнее, то макивару шпиговал ножом, а не кулаками, и пиши пропало. Вчерашнее крепко ударило по хрупкому сосуду разума. Ударная волна пронеслась по хрусталю стены, что стоит между ним и бывшим супергероем. Стена, которая если рассыплется, развяжет руки Бутчеру и позволит намертво впиться в чужое горло и свернуть её. Попытка бунта Хоумлендера не такая уж безобидная и уморительная. Сначала она казалось именно такой, а ночью что-то щелкнуло в голове. «Кому ты доверяешь, Бутчер?» кто-то спрашивает в его голове, и что странно — голосом ни Бекки, ни Кесслера. Иным. «Кого собираешься пригреть на груди, а?». Ни ответа, ни вопрошающего он не знает. Единственное утешение — Билли не давал слова, что не тронет и не убьёт Хоумлендера. Насчёт этого он дальновидный. Если дал слово, то постарайся сдержать — потому он ими и не разбрасывается, и не всегда следует. Когда Террор с громким недовольством скулит, Билли понимает, что пора. Возвращаясь домой, их встречают ароматы. Аппетитные, уже привычные. Не удивительно, что Хоумлендер успел и умыться, и приготовить завтрак. Билли сильно засиделся на улице, и всё из-за блядских сомнений и упрёков в свой адрес. Он заглядывает на кухню, но не входит. Хоумлендер на стол выкладывает столовые приборы к тарелкам, полными отменно пахнущей еды. Яйца, бекон и колбаски — почти полный английский завтрак, как Билли и учил (точнее сказать талдычил и принуждал к такому меню). Тарелки две, у каждой по кружке стоит. Чуть остывший чай, оттуда идёт пар кисейный, почти незримый. Хоумлендер, оглянувшись через плечо с невинным, чуть невыспавшимся видом, оценивает Билли с головы до пят. В руках масляная кухонная лопатка, на туловище повязан передник — почти что милое зрелище. — Если ты забыл, вчера вечером я приготовил тебе чай, за который ты поставил твёрдую пятёрку. Я заслужил завтрак, так что не смотри на меня так, словно голову мне снести хочешь, — оправдывается он. Глупо, не к месту. — Хочешь ты или нет, но твоя порция также готова. У Билли взгляд тяжёлый — если мог бы, одним хлопком загнал Хоумлендера под землю. Глаза сощуренные в приступе грызущих, паскудных чувств. Любому понятно, что здесь что-то не так, сильно не так, но Хоумлендеру не понятно что именно. Без каких-либо объяснений Бутчер уходит наверх, оставив жильца и старого пса наедине. Пожав плечами, Хоумлендер садится и начинает трапезу. Как и Террор, из миски чавкающий паштетом. Время в ожидании Бутчера проходит затянуто. Когда всё же половица на первом этаже скрипит, то Билли, блять, заворачивает не к ним, а направляется на улицу. Из дома можно уловить звук двигателя машины, после и движение колёс. Хоумлендер зависает с вилкой во рту, не может поверить ушам. Что вообще происходит? Билли уезжает незнамо куда вплоть до глубокого вечера. Возвращается точно к отбою, перегаром не несёт. Скучающий Хоумлендер, находящийся в полном неведении, пытается его расспросить, на что получает громкий, ёмкий ответ: — Голубчик, на кляп во рту нарываешься? Этого достаточно, чтобы замолкнуть. Хоумлендер недовольно морщит нос и бросает попытки выведать информацию и как-то наладить отношения. «Ладно» — думает он, — «сегодня не получилось, получится завтра». Раннее утро. Шум сверху. Где-то на первом этаже раздаётся гавканье, больше напоминающее хрюканье. И только тогда Хоумлендер поднимается. Заправляет постель, кладёт мистера Тедди поверх помятой подушки и ждёт у двери. А потом задумывается: что если Билли опять потребует отойти от порога и усесться в ожидании? Отворив дверь в надлежащее время, Билли застукивает Хоумлендера за унылым сидением на койке. Глядит сначала вопросительно, потом на мгновение удовлетворённо, и только затем раздражённо. Сильно, пылко. Видно, что хочет съязвить, но кажись решает, что молчание — худшее наказание. Сегодня Бутчер не застревает на улице дольше положенного. Но возвращается не менее хмурый. Заходит на кухню, а не проходит мимо, что прогресс неплохой. Вдруг говорит, что не будет завтракать — а вот это плохо. У Хоумлендера, вообще-то, снова готовы две порции очень даже вкусного завтрака. Потратил последние запасы продуктов, а Билли смеет отказываться и кривить ебальник. Обосновывает тем, что: “хуй тебя знает, что ты сделал с моей порцией. Добавил бродифакум от крыс, что лежит под раковиной, или чё любопытное нашёл в гараже — чего там только нет, только решиться залезть в бардак нужно, но ты у нас дюже труслив, штанишки запачкаешь». И уходит наверх. Хоумлендер в неприятном шоке, как снег на голову. Подумать только, на него возводят напраслину! Он совершенно не знал о каком-то там бродифакуме, и тем более да, брезговал заглядывать в кавардак, что занял два угла гаража. Но теперь, благодаря стараниям Билли, осведомлён о местонахождении потенциальных орудий убийства. Хоть Хоумлендеру и удаётся этого не показывать, но в глубине души он оскорблён обвинением Бутчера, как и его отказом от завтрака. Ладно упрёки, но еда! Хоумлендер не хочет наедаться за двоих, ведь мечтает сбросить вес. Тем более сейчас, когда сам Билли начал указывать на появившийся “спасательный круг”. В его условиях ни о каких дефиците калорий и физических активностях невозможно говорить, так что из вариантов только голодовка. Хоумлендер ждёт Бутчера у лестницы. Хочет одновременно с ним и поговорить, и сделать вид, словно ему всё равно. На его необъяснимые перемены и заскоки, на позабытые принципы — Билли сколько раз повторял о ценности и уважении к еде, вёл инвентаризацию и велел продуктами не разбрасываться, а тут отказы от готовой пищи. Но Бутчер опять куда-то намыливается, на контакт не идёт. Перед уходом нехотя бросает: «смотаюсь выпить в, блять, нормальной обстановке». Уезжает, оставив невдупляющих Террора и Хоумлендера без вразумительных ответов. И не возвращается до самой ночи. Хоумлендер не знает, что и думать. Скидывает спонтанные выебоны Билли на желание наказать пленника. Типа вот, смотри, что будет, если снова попробуешь сбежать или врезать ему. Захочешь опять нарушить устои и правила его — или всё же их? — дома, и в ответ получишь мозговыносящее обращение и причуды беременной и на голову тронутой дамы. Хоумлендеру кажется, что он мыслит правильно. Что он движется в верном направлении. Потому, когда Бутчер возвращается, он молчит. Билли тоже молчит, но и без этого угадывается хмельной аромат. Взгляд у него, наконец-то, делается чуть более приветливым — эту крапинку кое-как возможно разглядеть в омуте презрения и желания придушить. На следующий день Хоумлендер действует иначе. Как было до этого чинно ждёт на постели, затем также ждёт в кухне. Кухарить решает исключительно на глазах у Бутчера. Предварительно уточняет, чем тот желает позавтракать. Очень нежданно-негаданно тот требует того, чего у них и нет. Категорично оказывается от других вариантов и, облив Хоумлендера словесными помоями, уезжает за продуктами. И задерживается. Хоумлендер, понимая, что тот нашёл удобную отмазку для очередного исчезновения вплоть до ночи, возмущённо уходит в гостиную смотреть телевизор. Но вдруг Билли возвращается раньше. Прямо к ужину. Настроение было почти подпорчено, но, аллилуйя, случившийся совместный ужин придаёт надежды и моральные силы. Они садятся за стол, едят пастуший пирог, взятый Бутчером навынос — Хоумлендеру не особо по вкусу, но он съедает всё. Они даже общаются, и вполне мило, непринуждённо. Билли не отвечает на отвали, рассказывает о городе и о том, какой ресторан и забегаловка вкуснее, где пиво с лучшей горчинкой. Хоумлендер слушает внимательно. Потом решает поднять вопрос о незаконченном бритье, ведь морда чешется, да и кошмарно выглядит. Бутчер, впервые за вечер, поднимает на него глаза. Взгляд нечитаемый, выражение лица безмятежное. Через секунду бац, и как будто дружелюбный оскал появляется. — Правда, мне нужно добриться, — Хоумлендер чуть смущается под натиском пронзительных тёмно-зелёных глаз. — Посмотрим. Может быть завтра. Хоумлендер не предлагает взять бритвенный набор и доделать дело сам, ведь и так знает, что Бутчер откажется. Общение сворачивается не туда — Билли, не притронувшись к остаткам, встаёт и уходит мыться. Точно про бритву было лишнее, точно на острие ножа они всё это время ходили. Хоумлендер — не особо прозорливо — скидывает причину на то, что Билли вспомнил о наказании, потому снова надулся и вредничает. Не понимает, что у Билли пиздец острое обострение проблемы с доверием. Хуй он решится остаться один на один с двинутым болваном, грезящим вылезти из неволи, держа в руках опасную бритву. Бутчер-то волнуется не за себя, ведь что это неподготовленное и дрыщавое чмо сделает? Порежется, пока попытается ухватиться за бритву, и расплачется? Бутчера беспокоит тот факт, что от любого резкого движения со стороны Хоумлендера может рефлекторно и совершенно непреднамеренно вогнать ему лезвие глубоко в глотку. Если бы Бутчер хотел прибить блондина так скоро, то сделал бы это ещё в Овальном кабинете. Близится ночь, отбой. Перед тем как разойтись по комнатам Хоумлендер позволяет себе дерзость поглядеть на Билли, спустившегося после купания. И нет, загвоздка не в том, что тот приходит в одних спальных шортах, такой безупречно выглядящий и точно холёный, хотя ничем помимо моющего средства «тринадцать в одном» не пользуется. На крепкое и атлетическое тело, покрытое росинками воды, приятно — и завидно — посмотреть, но Хоумлендеру важно другое. Пытается запомнить привычные повадки Билли, которые тот скрывал последние дни, а сегодня во время и после ужина вернул. Но отчего-то у Бутчера взгляд туманный, расфокусированный. Трёт то лоб, то бороду, но лоб в особенности. Выглядит изнурённым, уязвимым. Но разговаривает с ним почти как прежде. Как надо. Как хочется ранимой душе Хоумлендера. Обняв мистера Тедди перед сном и уперевшись подбородком ему в лоб, Хоумлендер глупо и сентиментально представляет, что Бутчер всё же смягчится и даст больше свободы. Что представится возможность выходить на улицу, а может даже и в город. Всё постепенно, разумеется. Надежды разбиваются о новый день. Наказание — или чем Билли ему нормально жить не даёт — крепчает. В шесть утра над потолком тишина. Но через десять минут по коридору пыхтит Террор. В полседьмого никто не подходит к двери. Это так странно и даже пугающе, когда никто не врывается, не смотрит с явным пренебрежением на покладисто сидящего бывшего супергероя. Хоумлендер ходит туда-сюда по убогой спальне три на три. Стоит у замурованного окна, тоскливо проводит пальцем по приколоченным доскам. Часто обращается к часам, что висят над дверью, но чем дальше идёт время, тем меньше перспектив выбраться до обеда. Он прислушивается к звукам в доме, благо — но чаще к несчастью — звуконепроницаемостью тут не пахнет. Результат прослушки печальный, нет признаков пребывания человека. Террор полчаса скулит и воет, в начале девятого шумно пьёт воду и с хрюканьем поднимается на второй этаж. После этого наступает очередная кромешная тишина, отчего Хоумлендер задумывается. Может, Бутчер ночью куда-то выбрался, и с тех пор просто не вернулся. Он же не узник, не ограничен в передвижении, машина есть. Взял и поехал куда глаза глядят. Предположение звучит убедительно и удовлетворённо, пока вдруг на весь первый этаж не грохочет нечто, отчего лёгкая вибрация отдаёт в кровать, на которой почти засыпает Хоумлендер. Он вскакивает как ошпаренный, напрягается. Он готов поклясться, что с лестницы упало что-то шибко увесистое и крупное. Испуг и нервозность не предрасполагают к вдумчивым гипотезам и планам действий, Хоумлендер впивается в мистера Тедди как в антистресс. Вдруг за дверью скрипит половица. Сердце ухает вниз. Минута тишины. Хоумлендер мечется, думает обратно лечь на койку и притвориться мёртвым — одну руку свесить, другую на грудь положить, можно ещё язык высунуть. Но, пообещав себе больше не быть жалким хлюпиком, стоящим на коленях, берёт всё немногочисленное мужество в руки и стоит, выпрямив дрожащие плечи. В дверь стучат чем-то металлическим. Хоумлендеру нужно пару секунд, чтобы сообразить — пытаются попасть в замочную скважину. Получается с раза так десятого. Билли толкает скрипучую дверь. Одетый в рутинные гавайскую рубашку и поношенные джинсы, на ногах развязанные крупные ботинки. Трёт лоб взмокший, щурится. В пол смотрит, в полумрак под ногами. На левой скуле блестит ровная полоска крови — это свежая рана, капли выступают и стекают тонкими нитями. Хоумлендера подмывает заговорить, но он молчит — по негласному уставу каждый день самым первым заговаривает Бутчер. Самым последним тоже, но этот пункт стал условностью. — Доброе утро, Рапунцель, — в тоне хрипловатого голоса Билли нет доброжелательности, как и враждебности, что уже хороший показатель. — Да, очень доброе. Скажи, у тебя всё хорошо? — Нет, солнышко, всё хуйня из-под коня. Рыдал и по стенам ползал от неразделённой любви, что неизбывно питаю к «перчинкам» из «Spice Girls». Всё у меня отлично, схуяли нет-то. — Звучишь неубедительно, — Хоумлендер пожимает плечами, выдыхает надсадно, задетый за живое. — Ты сильно задержался, а я привык к графику, знаешь ли. Устал торчать в этой убогой каморке. Без двадцати двенадцать на часах, это… — Мне их снять, раз глаза мозолят? — Чего тебя тянет всё от меня забрать? Чёртову игрушку, сейчас часы. Нет, оставим всё как есть. Просто спрашиваю, всё ли у тебя хорошо. Я слышал, как что-то упало с лестницы. Билли, неопределенно дёрнув уголком приоткрытого рта, мелко вздрагивает и разворачивается. Выглядит особо утомлённым, бросает небрежное: — Встретимся на кухне. Кажись он пьян. Либо страдает от сильного похмелья. Ладно, Хоумлендер сдаваться не будет. В некотором роде он неплохой боец — не физическом, вы чего, а в желании выпытать у Бутчера ответы и хоть малое приятельство, которое вымостит дорогу на улицу. Он первым делом посещает санузел, потом уходит в кухню. Продовольствие в холодильнике позволяет приготовить типичный английский завтрак — даже фасоль с томатами есть, — но нужно подождать Билли. А его ждать приходится долго. Точнее сказать, выждать его оказывается невозможным. Хоумлендер ждёт битых сорок минут, а после, не сдержавшись и проклянув себя же и возможную опрометчивость, идёт ко входной двери. Решается невероятно аккуратно и как можно незаметнее выглянуть на улицу. Для подтверждения местонахождения пропавшего Билли, что вы, а не для тактической разведки или побега. Бутчер, неожиданно, обнаруживается близ крыльца, развалившимся мордой прямо в грязь. Рядом лежит Террор, точно солидарность проявляет. Пыхтит тоскливо и морду поворачивает на Хоумлендера. Тот находится в глубочайшем изумлении, а Билли не двигается. Точно умер. Господи, их местонахождение рассекретили и прислали киллера? — Уильям… — шёпот соткан из первобытного страха. Нет, нужно погромче: — Уильям! — А? Билли чуть дёргается. Руками упирается в землю и отрывает локти от неё. Вот-вот начнёт подъем и… а нет, показалось. Билли нихуя не пытается. Остаётся зависшим посреди процесса точно слетевшая винда. — Уильям, блять, это не смешно! — Хоумлендер срывается на полукрик. — Какой позор. Напился как самый последний алкоголик, червей решил покормить. Давно у тебя привычка по утрам в грязи валяться? — М-м-м… Хоумлендер оглядывается, нервничает. Достаточно смело выходит наружу, хотя на задворках трусливая сущность начинает кусать ногти, а после и пальцы. Он подходит к Бутчеру, снова оглядывается. Ничего подозрительного, всё чисто, хотя особо меж деревьев не рассмотришь, в глазах из-за них рябит. На Бутчере не видно ранений, так что мысль о киллере в пролёте. Хоумлендер глядит на него с превосходством перед тем, как нагнуться. — Выглядишь хуже обычного. А обычный ты не особо отличаешься от отпетых дегенератов, просящих милостыню на бутылку самого дешёвого пива, — мысленно поржав, он хватает Билли под локоть, помогает ему встать на ноги. Того крутит как неваляшку. — Странно, от тебя не несёт спиртным. Ты странный. Тебе что, плохо? — Это тебе плохо. Будет. За то, что вышел из дома второй раз, когда я, блять, категорически воспретил ещё в первый раз. Смерти своей, падла, хочешь, не иначе. Бутчер прикрывает веки и интонацией усталого голоса выражает сердитость и раздражение. Невооружённым глазом видно, что он пребывает в туманном состоянии. Снова тянется ко лбу, мажет грязными пальцами по коже. Хоумлендер быстро оценивает внешний вид — вся правая часть тела Билли во влажной земле, от головы до пят. Лицо взмокшее, сальное. Вблизи заметно изменения цвета склер глаз. А ещё запах. По запахам Хоумлендер настоящий мастак — думал, что обоняние шло в комплекте с суперсилой, слухом, зрением и полётом, ан нет, это прописано в его сущности. И он чует. Родной запах Бутчера, который Хоумлендер может охарактеризовать как «смесь коньячной нотки, табачного дыма, пота и пыли», который кажется ему странно-притягательным, но вслух никогда не признается, стыдится. И этот запах почти перебивается новым, исключительным душком — кислым и затхлым, специфическим. Через слои одежды видна мышечная дрожь, ощущается жар. Непривычно это, неправильно. Хоумлендер не может не коснуться лба упирающегося Билли, и отметить: — Тебя лихорадит. Реально, у тебя жар. — Ага, Шерлок проницательный, я тебе сейчас глаза на жопу натяну. Лапы убрал, блять. Отбившись от бывшего супергероя, Бутчер делает шаг, а затем второй в сторону дома. Кряхтит, пыхтит. На третий не хватает сил, каждое движение отнимает солидные запасы энергии, отчего, кое-как взобравшись на крыльцо, он бросает борьбу. Предпочитает отлежаться. Хоумлендер, не сводя глаз с картинки, от которой душа вовсю ликует, хмыкает: — Тебе нужно в больницу, к врачу. — Отличный совет, который я тебе глубоко в жопу запихну. Никуда мне не надо бежать жаловаться, я с этой плёвой проблемой за сутки справлюсь. А тебе рекомендую не языком молоть, а съебаться нахуй. Бесишь. Точно — съебаться. Что Билли сможет сделать в таком никудышном состоянии? Воодушевившись, Хоумлендер резко и с осознанием, что точно яркая вспышка атомного гриба, глядит на лес, окружающий их полукругом. Бесконечные деревья, в них затеряешься и сдохнешь. Затем на просеку смотрит, что должна вести до населённого пункта. Там у него есть шанс скрыться и начать новую, нормальную жизнь. Познать вкус свободы, забыть об оковах и строгом графике, никогда более не быть вынужденным уживаться с чужими выебонами и приказами. Только он и мир, явно подготовивший для него много сюрпризов — а приятных ли? Ещё дойти нужно, а в первый — прошлый — раз попытка потерпела крах. Тогда, конечно, дождь был, который и дорогу в грязь превратил, и в других вещах поднасрал. Но факт есть факт — выносливости не хватит пройти весь путь марш-броском, придётся устраивать привалы, во время которых всякое может произойти. Напасть дикий зверь, хищная птица спикировать или Бутчер нагнать. Последнее маловероятно, но не невозможно: Билли, если захочет, на инвалидной коляске по лестнице взберётся на десятый этаж. Хоумлендер глядит на горизонт печально, руку поверх щемящего сердца кладёт. Вот она — свобода. Отбрось страхи и сомнения, поддайся соблазну и перспективам, хрустящими под ногами точно павшие листья. Хоумлендеру правда хочется очень страстно и горячо, но ноги делаются тяжёлыми, неподъёмными. Он уже и позабыл, каково на вкус счастье. — Бля-а-а… — Билли стонет в покрытое пылью и песком крыльцо. — Чёрт! — громко и компрометирующе злится Хоумлендер. Невыносимо от суматошных мыслей, он хватается за голову. — Ой, блять! — точно с отцовским и очень злым наставлением повышает слабый голос Бутчер. — Только попробуй на полном серьёзе съебаться. Я тебя найду, переломаю коленные чашечки и привяжу к батарее. Заставлю есть собственное дерьмо на видео, которое разошлю по всему интернету. Кажется, он дальше что-то говорит, но ни одного слова не разобрать — бубнёж невероятный. У Хоумлендера от негодования и яркой обиды горят уши. И срывает крышу. — А может тебе лучше пойти нахуй? Ты тут самый сильный, строгий и властный, а я всего лишь раб потехи ради, потакаю твоим тупым выходкам. Беспомощная мясная масса, предназначенная лежать под ногами и жрать землю — вот кто ты. Не человек, не герой или уникум, а ущербное пятно рвоты. Хоумлендер без каких-либо стеснений выплёскиевает всё накопившееся. Он как на исповеди, которую перед казнью дозволили приговорённому. Сразу легчает и мир делается краше. Он всё это время не замечал, как переливчато и красиво поют птички вокруг них. Вдруг замечает, что Бутчер упирается руками в поверхность под собой. И на этот раз у него хоть и медленно, но удаётся приподниматься. Хоумлендер срывается с места. Но не в сторону дороги, а дома. Обеспокоенно берёт неадеквата под локоть. — Ладно-ладно, я пошутил! Пытался воодушевить тебя, мотивировал взять себя в руки и быть мужиком. Погляди, как хорошо подействовало. Бутчера трясёт. Не от злости или смеха. От лихорадки. Сгибается пополам, тяжко дышит. — Ой, бля… — лопочет. Хоумлендер гладит его по содрогающейся и горячей даже сквозь рубашку спине до тех пор, пока Билли не отпускает — выпрямляется. — Ты в порядке? Посмотри на меня. Ты меня что, не слышишь? Эй, ало-о-о? Он мягко шлёпает его по щеке. Бутчер хмурится, точно назойливая мошка в лицо лезет. — Будь другом, дружище, — хрипит и бредит он, стеклянный взгляд направлен на Хоумлендера, но не способен зацепиться за него. Облизывает пересохшие губы. — Отведи меня давай, не робей. — Отвести? Куда? И молчит, словно ничего не расслышал. Точно оглох, а Хоумлендер был прав. — Уильям! — он тормошит его, трясёт как куклу. — Куда тебя отвести? — Ух-х, — глаза Билли неожиданно яснеют. Растерянный взгляд приземляется на растерянное и недовольное лицо Хоумлендера. Он кладёт трясущуюся и потную руку на нижнюю часть, прямо на его растительность. Хоумлендер в шоке. — Ты что, бриться не умеешь? Пизданутые и криворукие нынче люди пошли, жуть полнейшая. Хоумлендер не знает, чего хочет Бутчер, но знает, что ему нужно (не считая крепкого удара сковородой по голове и медикаментов, разумеется). Он тащит не сопротивляющегося Билли в дом, которого так шатает, что невольно врезается в дверной проём. Террор следует за ними и первым вбегает в дом, сразу несётся в кухню, где его давно ожидают мясные субпродукты с двумя перепелиными яйцами. На полпути в ванную комнату Билли затормаживает, отчего Хоумлендер сердито ругается под нос. — Сука, что такое? — Погоди, отпусти меня. Мне нужно назад. — Назад в грязь лечь? Бутчер поздно спохватывается: — Я старика Террора забыл на улице. Блять, зазорно с моей стороны так по-скотски поступать. — Идиот, успокойся, он с нами зашёл. Прислушайся и услышишь, как он громко чавкает. Завтракает. Я мог бы тоже, а приходится тебя, бесполезного, таскать. Не трать наше время, пошли. Билли остывает. Не сказать, что он и правда напряг слух или ещё что — просто верит на слово. Точно доверяет. Хоумлендер с горем пополам затаскивает хворающего в ванну. Смотрит на подсохшую грязь что на коже, что на одежде. Первую нужно ополоснуть, а вторую положить в стиралку. Бутчер не похож на того, кто в силах раздеться сам. Мыться так, в одежде? Хоумлендер не горит желание раздевать запойного садиста. С тщетным огоньком надежды он робко велит: — Разденься. А Билли на стенку облокачивается, лоб несчастный трёт, грузно дышит. — Правда, Уильям, я не стану… — Оставь меня. Я сам. Дважды говорить не надо. Хоумлендер пулей вылетает в коридор, мягко захлопывает дверь. Он старается не грузить голову страшными мыслями о том, какие фокусы и сюрпризы может устроить Билли с помутнённым рассудком, который то накатывает, то отпускает. В ванной не хранится ничего опасного, так что переживать не стоит. Хоумлендер пользуется минутами покоя и уходит готовить завтрак. Как никак он голоден, и надо сказать сильно. Сидел взаперти до двенадцати, следующий час потратил на Бутчера — его ожидание и после сопровождение в ванную. Какое суматошное и необычное утро. Зато Билли сегодня никуда не уедет, ха-ха — плохая шутка. Нет, правда. Лучше бы он в очередной раз выбрался в город на весь день, нежели это. По поводу города… Билли не запер входную дверь на ключ, как это обычно происходит. Есть все шансы сбежать и не заиметь хвоста в ближайшее время. Лихорадочный пьянчуга скорее всего обыщет сначала дом, а только потом выберется наружу. За это время Хоумлендер сможет хоть пять раз привал устраивать. Наверное. Это неточно. Но он не станет сбегать по простым и ясным причинам. Первая — у него нет средств, он гол до нитки. Нет, можно было бы порыскать личные комнаты Бутчера в поисках денег и телефона — без него никак в современном мире, — но они все заперты, а ключ всегда взят с собой. Вторая причина — Хоумлендер боится. И праведного гнева, которым точно воспылает необузданный Билли, и «большого опасного мира за пределами этого дома», и неопределённого будущего, с которым придётся столкнуться. Находясь здесь, под крылом у Бутчера, он знает почти всё. Не контролирует, но и ладно. Известно во сколько подъем, когда завтрак, обед и ужин — сегодняшнее не в счёт. Сколько хочешь лей воду — хотя было как-то, что Билли осыпал его матюками и высмеял за излишнее пристрастие к воде. Есть хуёвая, но всё же личная койка. Игрушка, один комплект одежды. Господи, ну и убожество, а не жизнь. И самое худшее то, что мир вне дома Бутчера явно меньшими дарами его благословит. Будет спать на картонке и мёрзнуть. А мёрзнуть он не любит, и Билли это принимает — заботится об отоплении, мерзавец изредка милосердный. Хоумлендер думает: «жалко конечно, что я не подумал при барской жизни супергероя откладывать деньги на второй счёт. Или зарыть клад, который сейчас мне бы безбожно помог». Хоумлендер, пока никто не бдит и не судит, пьёт молоко. Прямо из бутылки, холодное. Хоть и коровье, но уже неописуемая отдушина и гастрономическое удовольствие. После льёт его в миску, куда заранее насыпал кукурузные хлопья. Садится, неспешно жуёт и ждёт. Бутчер выползает только к двум часам. В переносном смысле выползает, на своих двоих приходит. Выглядит он плоховато — кожа румяная, видно что пылающая из-за болезни. Обмякший, а в прищуренных глазах недостаток ясности и отдачи в действиях. Выглядит он отлично — тело крепкое, намытое, махровое полотенце вокруг бёдер обмотано. Обзору открыты голый торс с выраженной мускулатурой, широкие плечи с внушительными крепкими руками. — Поесть хочешь? — ради приличия уточняет Хоумлендер, облизывает ложку. — Точно нет. Кусок не влезет. Бутчер заторможено, точно пробежал марафон и страдает от слабых ног, начинает что-то искать в кухонных ящиках. — Что ищешь? В ответ молчание — то ли у Билли и правда появились проблемы со слухом или восприятием, то ли осознанно игнорирует. Интересно, помнит ли он слова Хоумлендера о «беспомощной мясной массе» и «ущербном пятне рвоты»? Бутчер обнаруживает желанные медикаменты. Заглатывает парочку таблеток, а потом жадно напивается водой. — Разве тебе не лучше обратиться к врачу или съездить в больницу? Мне-то всё равно, только лучше от твоей смерти станет. С твоим Террором заживём как нормальные люди, тебя диким волкам подкинем. Бутчер нехотя отрывается от стакана, с губ слизывает капельку. Вздыхает, взлохмачивает мокрые волосы, от которых вода разлетается. Его бы сейчас заснять на камеру и в рекламу чего угодно запихать — главное что сексапильно, главное что на чувства пробивает. Он, качнув головой, говорит: — Не спорю, что когда-нибудь и правда сдохну как бесхозная псина. Но просто так не сдамся. Помру с одним чётким условием — ты откинешь коньки раньше моего. Сучьей судьбе вверить такое не могу, позабочусь об этом сам. Ломом или первым попавшимся под руку инструментом вскрою твою пустую черепную коробку. Дам гниющей массе, зачатку скромного мозга, подышать и познать мир. Хочется сказать одно, но ради собственной сохранности приходится другое: — Твоя одержимость мною восхитительна. Я польщён. На широкой и развитой груди Бутчера капли воды отблёскивают слабый свет люстры. Интересно, они остались после душа или это пот? Кто знает, но Хоумлендер смотрит чуть дольше приличного. — Рад услужить, принцесса недобритая, — скалится Билли. — Не волнуйся, у меня на тебя планы, так что наша смерть не скоро нагрянет. Завтра огурчиком буду и всё припомню, меня будет не остановить. На этот раз слёзная мольба на коленях тебя не выручит. Хоумлендер замирает в ужасе. Значит ли это, что он всё слышал и запомнил? В особенности грязную и уничижительную исповедь. Бутчер, шаркая, идя неровно и чуть качаясь, уходит к себе наверх. Скрипит каждая ступенька, обозначая долгое продвижение к пункту назначения. Хоумлендер ждёт до конца, пока не щёлкнет дверь спальни. Успевает устать. Улитка и то быстрее передвигается. Он сдержанно улыбается. Томно, мечтательно. За утро успело произойти не так много, но такого приснопамятного, отрадного. Ползущий Бутчер, изгвазданный в грязи. Слабый и дрожащий, нуждающийся в помощи. Вынужденный оставаться дома и разговаривать со своим узником, просить подсобить. Наверное, самый чудесный день за все те недели, что он сидит здесь взаперти. Хоумлендер не может найти себе места. Уйдёт то в гараж, то к себе в каморку. Заглянет в санузел, проверит, что грязная одежда Бутчера загружена в барабан стиральной машины. Сходит на кухню, помоет пустые миски Террора и нальёт свежую воду. Решает мельком сходить на улицу, развеяться без каких-либо оков. Он не выходит дальше крыши веранды, чтобы, мало ли, Билли с окна второго этажа не увидел. Насыщает покрывшие домашней затхлостью лёгкие свежим лесным воздухом. Густой хвойный аромат, травянистая нотка, характерный запашок грязи — ради такого и убить не жалко. Хоумлендер разводит руки, дуновение свежего ветра, имеющее терапевтический эффект, скользит по голой коже. Рукам, ногам и голове — на Хоумлендере лишь майка да шорты, высохшие тапки всё ещё висят на сушилке в гостиной. Он на мгновение вспоминает, какого это — испытывать счастье. Позади слышится шум. Он, испуганно вскрикнув, мигом оборачивается и, блять, глазами встречается с Террором. Тот, точно разочарованно вздохнув, выходит прогуляться. Проходит мимо и отказывается возвращаться. Хоумлендеру приходится торчать на улице пять минут, во время которых периодически переводит встревоженный взгляд на второй этаж. Если Бутчер выглянет, то ему настанет тотальный пиздец. Свороченный ебальник будет меньшей проблемой. Вернувшись домой, его встречает непредвиденное — стоны. Приглушённые, мужские. Доносящиеся сверху. С придыханием, мучительно-сладостные. Не от боли или болезни, а от примитивного удовольствия. Хоумлендер было сначала подумал, что это Бутчер, но нет, не его голос. Жалко ли, хорошо ли это — не понятно. Кто порно не смотрит. Не то, чтобы Хоумлендер осуждал, но тихо завидует. Ведь у него ни интернета, ни похабного журнала. Фантазия и ладошка такой себе комплект в унылом приживании захолустного дома. Вскоре к мужскому стону добавляется второй голос, более низкий, рычащий. Хоумлендер какое-то время ожидает услышать женский, терзаемый двумя сильными и голодными мужиками, но когда первый томно кричит: «прошу, отымей меня как последнюю шлюху» он понимает, что женщину ждать не стоит. Бутчер смотрит гейскую порнуху? Ладно, ничего сверхъестественного, кто не смотрел, но Уильям Бутчер. Хоумлендер потрясён. И, надо признаться, самую малость удовлетворён. У Хоумлендера не стоит задача отвлечь Бутчера или застукать за гонением лысого, но он всё же поднимается на второй этаж. Делает это впервые, потому особо ссыкотно. Преодолев последнюю ступеньку он почти тут же сталкивается с преградой — перегородкой от детей. Она ему до паха, перелезть можно, но рискованно для неповоротливого тела. К счастью ворота не на замке, потому их можно отворить и пройти. Ориентируясь по звуку Хоумлендер идёт влево, к единственной приоткрытой двери. Всего на втором этаже три комнаты, остальные прикрыты и скорее всего закрыты на ключ. Хоумлендер стучит костяшками по двери. Стоны не сразу замолкают, после следует хриплый и натруженный голос: — Чё, уже закончил? Как-то быстро ты. Я уж подумал, что путь досюда и дрочка больше времени займут, но я тебя сильно переоценил, скорострел. Давай, проходи. Хоумлендер, прочистив горло и мысленно перекрестившись, входит внутрь. Спальня у Билли обширная, мало обставленная. Окно открыто нараспашку, тюль трепыхается, циркулирует воздух. Вдоль стен стоят комод, шкафчик и табурет со сваленным на него и на пол одеждой. Ну, и кровать. Двухместная, с откинутым одеялом, так как Бутчер развалился посреди постели. Простынь мятая, взмокшая, но не настолько, как сам Билли. Покрасневший больше прежнего, покрытого крупной испариной. Волосы мокрые и липнут к голове, содрогающийся рот ищет воздух, которого всё не хватает. На бёдрах полотенце, которое вот-вот грозится развязаться и оголить то, что не надо. Хоумлендер отмечает, что у больного никаких признаков возбуждения, одно лишь физическое мучение. Он подходит ближе, Бутчер глаза держит сомкнутыми. — Как тебя зовут? — неожиданно спрашивает больной. — Что? Ты что, реально только что спросил у меня имя? Неужели запамятовал? — он замолкает на пару секунд, ожидая услышать «да, я прикалываюсь». Это не шутка. — Хоумлендер. Единственный и истинный. Хоумлендер. Билли ржёт что есть силы: тихонечко и коротко, на жалкие полторы секунды. После доносится свист. Кашляет в кулак, потешается: — Ой, блять, шутник. Хоумлендер. Чудо-человек с неба, чудо-членосос с манией величия, под которой прячется эмоционально незрелый, пустой и садисткий кусок дерьма. Хоумлендер тот ещё конченный гондон, нам всем на радость сдохший. Позорно исчезнувший из жизни, когда в Белом доме оказался на коленях перед своим линчевателем. С окровавленной и расхуяренной мордой, предлагающий отсос и пожрать говна, — Бутчер моргает пару раз, точно прочищая взор. Дарует нежеланное внимание печальному, задетому за живое Хоумлендеру. Тот плечом водит, губы поджимает. А Билли смотрит пронзительно и долго перед вопросом: — Так как тебя зовут? Отвечай, пока я в настроении. А то так и останешься заключённым да принцессой. — Джон, — голос ломкий, вздрагивает. Он понимает почему, но принимать слабость не желает. — Джон Гиллман. — Какое убогое имя — Джон. Но отныне тебя звать только так, усёк? Я тебя вслух, я тебя мысленно. Ты себя вслух, ты себя мысленно. Ты понял, не такой уж и дурак последний. Предпоследний, может быть. Джон. Он не знает, как реагировать. А вообще кто это — «он»? Хоумлендер? Джон? Должен ли он внимать сказанному и принимать к сердцу? Упрямство говорит «нет», а сентиментальность «да». Билли треплется дальше: — Как же муторно, боже ты мой. Почти позабыл о важном деле. Значит так, ради чего я тебя позвал сюда… — Ты меня не звал, — подмечает Джон. — А для кого я включил, блять, гейское порно? Ты ни на крики, ни на зов, ни на соитие гетеросексуальной пары не пришёл. Включил ролик с блондинчиком, которого дерёт коренастый брюнет, и ты тут как тут. Зов души в чистом, девственном виде нахуй. — Я не был дома. Эм, то есть был, но в гараже, — не признаваться же ему, что он на улице торчал. — Оттуда ничего не слышно, так что прекращай надумывать. Чего ты хотел? Бутчер прикрывает и давит на глаза, продолжительно мычит. Выглядит хуёво. Хоумлендер, кхем, Джон за всю жизнь почти не видел больных, и никогда не болел сам. Благодаря соцсетям и некоторым разговорам наслышан, насколько тяжко даются мужчинам болезни — начиная с насморка и заканчивая… в голову ничего не приходит, как-то не приходилось запоминать болячки. Про повышенную температуру говорить страшно. От тридцати семи начинается приближение к геенне огненной. У Бутчера небось тридцать восемь с чем-то. Ну и мрак. — Принеси связку ключей, будь другом. Они остались в кармане джинс, которые… а куда я их пихнул-то? — В стиральную машину. — Неужели? Пиздец, вот я молодец чистоплотный. Собранность и выправку не пропьёшь. Короче, метнулся кабанчиком и вернулся, Джонни. Хоумлендер, фыркнув, ретируется с большим-пребольшим удовольствием. В ванной добывает необходимое, но не спешит идти обратно. Ставит стирку, перед сном как раз развесит тряпьё Бутчера. Стоит какое-то время, думает. А подумать есть о чём. Бессознательно делает два шага в сторону и останавливается напротив зеркала. Смотрит на себя, но не на убогую бороду, которая только горестные слёзы вызывает. Пробует улыбнуться. Выходит кривовато и глупо, но сердечно. Поправляет волосы, зачёсывает их назад. Почти как прежде, даже если «прежде» — призрак прошлого, которое не схватить и не вернуть. — Джон. Шепчет так тихо, что не расслышать. На языке остаётся привкус приятного удивления и принятия. Да, почему бы и нет. Хоумлендера, бывшего супергероя, может, и опозорили на весь мир, насильно оставили доживать последние года в поганом доме, но у Джона всё будущее впереди. В спальню Джон возвращается с тазом, полным воды. Ставит его на прикроватную тумбу близ смартфона, выжимает полотенце. Билли вопросительно приоткрывает один глаз аккурат в тот момент, когда влажная и тяжелая тряпка приземляется на лоб. Ругается рьяно, не сразу ощущает прилив облегчения от воды комнатной температуры — ему она кажется ледяной. Так приятно, отчего невольно выдыхает полной грудью. Хоумлендер наблюдает за его одобрительной реакцией. На грудную клетку, такую выдающуюся и красную от жара, смотрит дольше и проникновеннее. Когда есть на что поглядеть, то не стыдно. — Раз к врачу не едешь, то придётся мне справляться самому. Но учти, что по поводу болезней и лечения мне известно мало. В моём кругу люди обычно брали больничный и выздоравливали за пределами Башни. Жаль, что ты так не можешь. Джон садится на край постели, поправляет простыню. От Бутчера, тяжело дышащего и закряхтевшего точно Террор — питомцы и правда похожи на своих хозяев, — начало пахнуть ацетоном. Ему бы помощь специалиста, а не сомнительного психопата. — Из-за лихорадки я и забыл, что ты даже фритюрницей пользоваться не умеешь. Не знаешь, как открывать бутылку сиропа, на которой крышка с защитой от детей. До самой смерти буду помнить, как ты не справился с упаковкой из-под стиральных капсул. Но за смоченное полотенце ставлю тебе пятёрочку. Порадовал так порадовал. Откуда узнал, что оно мне нужно? — Это личное. Голос чуть надломленный, но не сдаётся под гнётом смешанных воспоминаний и чувств. Хоумлендер жадно заслушивался детскими воспоминаниями Мэделин, оттуда и узнал. Она иногда делилась сокровенным и важным. — Какие мы нежные. Так уж и быть, держи секреты при себе, мне и своего говна по горло хватает. Кстати, не скажешь, зачем я тебя позвал? Джон многозначительно вынимает из кармана шорт связку ключей и протягивает озадаченному Бутчеру. Лихорадка знатно мучает не только тело, но и сознание, что не мешает тому подметить один факт: — Нахера они мне, если я ходить почти не в силах, да и незачем? — И правда. Гениальный вопрос, ответ на который должен был дать ты, а не я. Твой маразм крепчает, а страдаю я, почти невинная душа. — За ёрничество и дешёвую брехню получишь пизды. Смачной, от которой башка будет трещать неделю так же, как у меня сейчас, и столько же на жопу не сядешь. Смочи тряпку, она высыхает. — А ты заслужил? На мгновение кажется, что зрение обманывает Джона — на него точно набрасывается кобра, но это всего-лишь цепкая рука Билли. Он хватает его за горло с необъяснимо откуда взявшейся силой, но через секунду тут же отпускает. Джон заглатывает воздух от страха, нежели удушения, которое и произойти не успело — физически да, а мысленно уже того, окочурился по причине асфиксии. — Ой, блять, рефлекс прорезался, — Билли звучит и правда удивлённым, но прорезается горделивая нотка. — Ты меня извини, ладно? Всякое приходилось пережить, со всяким бороться. Захотелось прихлопнуть как таракана. Джон накрывает шею там, куда целилась «кобра». Призрак чужих пальцев явственно ощущаются под собственными. Или Джон надумывает, он ведь мнительный. — Тварь ты неблагодарная! — не стесняется он, вздыхает разочарованно. — Не забывай, что я больше не бессмертный, отпор дать не смогу. Никто за меня не спохватится, сдохну у тебя на руках и кто знает, что ты с моим телом сделаешь. Джон берёт полотенце и смачивает его в тазу. Бутчер, пока лоб свободный, трёт его остервенело. Ему там как мёдом намазано. — Молодец, осудил меня и хватит. Отдай тряпку, я хочу протереть кожу. Билли короткими жестами показывает, в каких местах он желает провести тряпкой: верхнюю часть лица, зону подбородка. Шею что спереди, что сзади, плечи и грудь. Всё блестящее, горячее. Джон не нанимался медсестрой или сиделкой, прислуживать не желает, но иметь обоснованную причину потрогать то, что в течение дня периодически рассматривает… глупо упустить такую редкую возможность. — Ты ухаживаешь за мной, а я — за тобой, Уильям. — Я ухаживаю за тобой? — неподдельное изумление, после следует смешок. — Отчасти, да. Я пожаловался на холод, ты установил настенный конвектор. Если мне что-то нужно из продуктов, ты это покупаешь. С матами, периодически забывая и ошибаясь, но покупаешь. Так что молча приподнимись и дай мне позаботиться о тебе. Если бы я этого не хотел, полтора часа назад выбрался бы на улицу и неспешно ушёл отсюда. Ты бы не догнал, а я не выдохся и не вернулся бы. Билли исподлобья глядит на него странно и пронзительно, очень неуютно. Сравнимо с шилом, что не просто прокалывает кожу, но разрывает мышцы и расширяет рану. Сказанное Джоном в Бутчере бередит что-то глубинное, сокрытое от всех чужих глаз. Но Билли всё же следует вроде как искреннему желанию Джона, приподнимается на локтях и прикрывает веки. Не хочет ни на что смотреть и кого-либо видеть. Джон действует неумело. Неспешно полотенцем промакивает лицо. Под левым глазом затянувшаяся рана. Джон помнит, как утром с неё сбегала кровь. — Откуда у тебя порез на скуле? Вчера вечером его не было. — Лестница, стервозина, мне подлянку устроила, а захворавшее тело ей подыграло. Когда падал умудрился порезаться об что-то. — Так это был ты, — Джон мягко и подленько улыбается. Билли руку то в кулак сожмёт, то растопырит, отчего порой пальцами касается джонова бедра. — Такой грохот устроил, что моя койка завибрировала. Задрожала. — Нахуя мне знать, что у тебя там вибрирует. Понравилось, вибратор тебе приобрести и на Рождество подарить? — Ты будешь делать мне подарок на Рождество? — Видимо придётся, раз сболтнул. Ну как, хочешь? — Вибратор? Нет, точно нет. Нахера он мне? Но я много чего другого хочу, мне многое надо. Матрас новый, кровать. Подушку, одеяло. К зиме может плед понадобиться. Одежду новую, пижаму. Блять, а у меня даже пижамы нет… Мне нужно подумать, что из этого необходимо в первую очередь. Только не смей своевольничать с подарком. Одно дело сразу несколько вещей купить, а другое — хуйню бесполезную в качестве шутки подарить. Я тебе в отместку шутку в еду подкину. — Пиздануться, и зачем я только ляпнул, а. Знаешь, а я тебя пиздец как бессовестно разбаловал — ты командовать начал, от рук отбиваешься. Джон беззвучно смеётся, начинает протирать Бутчеру шею. Билли, которого уже несколько минут бьёт ознобом, тут же ладонь ко лбу тянет, по морщинам водит. Заметивший это Джон спрашивает: — Когда ты заболел? Ночью? — Какая разница? Ты расспросами крохи умиротворения и моего принятия высосешь, и я разозлюсь. Нравится, когда пиздят и накрывают трёхэтажным матом? Всегда подозревал об этом, но не мог доказать. — Вчера вечером? Когда вернулся к ужину? — хоть и слышно, что Джону напряжно ходить по тонкому льду, но любопытство и прозорливость берут своё. — Или позже, после душа? — С чего такие мысли, жопа неусидчивая? — Ты всё время трогаешь лоб. Ну, сейчас, как заболел. Не понимаю почему, но явно есть на то причины. Усиленное потоотделение, повышенная температура, раздражение или ещё что. Перед тем как запереть меня в каморке, ты тёр лоб. Обычно ты так никогда не делал. А ещё выглядел утомлённо. Значит, заболел вчера вечером. Бутчер удовлетворённо хмыкает. Жёсткая, чуть курчавая из-за повышенной влаги борода противится тряпке, волоски колют пальцы. Джон второй рукой, за подбородок, немного задирает голову подчинившемуся Билли. Промакивает его сальную кожу шеи, кадык вздрагивает от сухого сглатывания. Джон внимает этому движению. Бутчер с хрипотцой подшучивает, всё также затруднённо дышит: — Я обязательно установлю полку над твоей кроватью и положу на неё пирожок, который ты за обе щёки уплетёшь в голодную ночь. — Мда, спасибо. Рад слышать. Джон спускается ниже, к ключицам, кожа только больше краснеет от внешнего воздействия. Замечает мурашки на теле и то, как у Бутчера волосы на руках встали дыбом. Когда Джон скользит к груди, к желанным и сочным мышцам, Бутчер перехватывает тряпку. — Дальше я сам. Хватка у него стальная, хуже тисков, и Джон, издав недовольный звук, отдаёт полотенце. — Что такое, переживаешь? От страха или каких-то других любопытных и постыдных чувств? — Ой, разумеется — в твоих влажных снах и не такое происходит. Не я же отзываюсь на гейское порно, как на мамкин возглас. Не мне судить, но мне перемывать косточки. Хочу попросить тебя об одном одолжении. Я жрать хочу. Не абы что, а куриный суп. — Я не знаю как его готовить. Да и курицы у нас нет насколько я помню. «Только петух» — хочется дополнить. — Где мой телефон? Бутчер хмуро оглядывается и шумно выдыхает, отчего грудная клетка содрогается. Через пару секунд Джон, прочистив горло, передаёт ему смартфон. Хочет забрать полотенце, а его не отдают. — Сука, Уильям, отдай, я смочить его хочу. Всего лишь-то. Больно надо мне твоё стареющее и волосатое тело трогать, — недовольно бурчит под конец. — Ну да, глазеть и трогать — действия разные. Ленивая и дряблая жопа решает заниматься только одной, позабыв об аппетитной сестричке. Билли распускает хватку, отдаёт тряпку. Джон, покраснев кончиками ушей и избегая зрительного контакта, встаёт, чтобы в тазу промыть полотенце. Полощет его несколько раз, пока Билли, уставший ждать, не приказывает забрать телефон. — Почитай рецепт, ничего сложного, — Бутчер снова промакивает лоб, а после и остальное лицо. — И ребёнок поймёт, и калека приготовит. Я в тебя верю, пупсик. Список овощей на каждом сайте не особо сильно, но отличается. Джон быстро выбирает фаворита в изобилии рецептов. Морковь, лук, специи, картошка, лавровый лист, зелень. Ну и курица, разумеется. Ничего особенного, достаточно лёгкий и простой суп. Но есть кое-что, что смущает. — Пиздец, его готовить от полутора до двух часов. Тебе оно надо? — А ты что, хотел всё по щелчку пальцев? Меня накормишь, сам поешь, потому не вздумай травить. Выйдет просто отвратительно, наш случай распечатают на титульных страницах газет и люди будут говорить о нас как о припизднутой парочке, сообща решившей свести счёты с жизнью. Уже вижу заголовок: «романтика в современном мире не мертва». Трепещите, бляди. Имя Джона потерпит невообразимый крах, запятнается несмываемым позором и упадёт ниже дна. Хотя, о чём речь — люди напишут о нём, как о «Хоумлендере». Обидненько. Во рту гадливое ощущение возникает, Джон брезгливо и горестно говорит: — Господи, перестань, мне даже слышать это противно. И хватит считать, что мне сдалась твоя смерть. От тебя живого выгоды больше, чем с мёртвого. — Признал наконец-то. Умеешь редко, но метко радовать папочку. Знаешь что? Это взаимно — я про выгоду с живого. — Ага, нашёл себе бесплатную прислугу, конечно будешь доволен. Бутчер усмехается особенно широко. Протирает торс и руки, пока Джон в приложении службы доставки необходимые продукты. В ближайшем городишке не так уж и много точек для заказов. Джону так горестно читать названия продуктовых магазинов и смотреть на их сортимент, и не иметь возможности вживую съездить на место. Посмотреть, изучить, насытится запахами. За всю жизнь он практически не посещал подобные предприятия. Нужно будет наверстать упущенное. Билли разминает сначала одно плечо после того, как охладит и освежит его полотенцем, после второе. Рельефные мышцы плавно перекатываются и бугрятся. У него изумительное соотношение мускулов и жира, отчего нет сухости. Атлетическое тело выглядит крепким, здоровым и мощным. Так считает Джон, через раз бросающий якобы незаметный взгляд. Через пять минут заказ оплачен и подтверждён магазином, а полотенце летит в таз. Бутчер, в который раз почесав лобешник, ложится на спину и гортанно стонет. Через полминуты что-то упирается в бок, приходится приоткрыть глаз. Выдавливает изнурённую ухмылку — это Джон его беспокоит. Пальцем ткнул. — Чего тебе, принцесса? — Подвинься. — И без волшебного слова? — Пожалуйста, подвинься. Джон ложится на освободившееся место. Его не так много, но для него, не такого широкоплечего и крупного, в самый раз. Простынь успела особенно остро пропахнуть симптомами болезни, а под правой рукой Джон чувствует мокрый от пота след — размером с Билли. Несмотря на все минусы это такое удовольствие — оказаться здесь. Расслабленным, лежащим на нормальном матрасе. Не просиженном-проперженном и жёстком, затхло провонявшем до последней нитки, со старыми пружинами. У Бутчера кровать прочная, пружинистая и воздушно обволакивающая тело. В меру мягкая, в меру плотная. Джона в ней словно любовно обняли, прижали крепко-крепко. Из-за этого он невольно проваливается в сон. Показатель качества — у себя с трудом засыпает, а здесь, под боком у Билли, который также позволяет дремоте взять вверх, вырубается точно убаюканный ребёнок. Джона будит звонок в дверь. Просыпается на боку, а перед глазами спящий, звучно храпящий Бутчер. Джон его бегло рассматривает, оценивает. На нём поменьше пота, кожа почти вернула свой изначальный цвет. Это хорошо. Они лежат плотно друг к другу, их дыхания греют один второго. Джон боится потревожить его покой и клубящуюся в воздухе безмятежность, лежит не шелохнувшись. Только когда заглушённая трель с первого этажа повторяется, он вынужденно и нехотя поднимается. Открыв дверь, он видит молодого паренька лет двадцати. Лохматого, в тонкой пёстрой куртке с логотипом фирмы, за спиной рюкзак на одной лямке висит. Приехал на велосипеде, стоящем сейчас на подножке. — Мужик, я задолбался звонить, — курьер не сосредотачивает взгляд на Джоне, а роняет на его ноги — то есть на выбежавшего четвероногого приятеля. Террор с настороженным прищуром оценивает незнакомца. — Ух ты, прикольный пёс. Не мешает тебе? Я могу купить. Продашь? Я хороший парень, люблю собак. Ты это, кстати, в следующий раз приходи вовремя, у меня заказов тьма тьмущая, пятница же. — Я понял, — с подчёркнутым пренебрежением отвечает Джон, с проявляющимся раздражением закатывает глаза. — Да, пёс хороший. Нет, не продаётся. Совершенно не мешает. Давай сюда мешок и вали отсюда. — Лады, как ска-а-а… — Джон не успевает забрать заказ, как до парня доходит, кто перед ним стоит. Глаза по пять копеек, рот разинут. Не от восхищения или боготворения. Нет. — Ох ты бля, чувак, я думал ты сдох! Ну, мы все так подумали, когда трансляцию смотрели. Ты реально силы потерял или это была всего-лишь постанова? Правдоподобная очень. Ты заодно с тем брутальным бородачом в смешных ботинках? Не знаю, как его зовут, но вызывает уважуху. На его фоне ты, если честно, полный лопух. Судя по тому, что ты меня всё ещё не убил, то и правда силы потерял. Жесть! Почему ты здесь, живой? Чё с бородой? Это что-то из разряда теории заговора, и вскоре ты вернёшься обратно? Примешь новый препарат «v» или ещё что? Не то, чтобы я верил в эту чушь, но спросить стоит. Я всякого на «Реддите» начитался. Если случившееся в тот день не постанова, то что, ты тому мужику реально отсосал? Прям сосал? А по поводу говна тоже пра… Рассерженный Джон выхватывает мешок и с громким хлопком запирает дверь. Стыдно признаваться, но пока курьер изливался в вопросах и издёвках, он пытался разрубить недоноска пополам. Что вполне ожидаемо — ничего не вышло. — Заказывай ещё что-нибудь, я обязательно приеду по этому адресу! — глухо кричат за дверью. — Иди нахуй! — кричит в ответ Джон, полный гнева и горечи несправедливости. Чтобы успокоиться и умерить необходимость в кого-то впиться пальцами, ему нужно три минуты побыть в прихожей. Снуёт по помещению, схватившись за голову, пылко ругается и нелестно выражается по поводу случившегося. Террор какое-то время наблюдает за ним, а затем, хрюкнув, уходит. Всё, Джон никогда больше не обратится в этот сервис доставки! Придя в кухню, он готовится кухарить. Выставляет на столешницу нужные ингредиенты, куриные голени закидывает в кастрюлю, стоящую на огне. Очищает две картофелины, нарезает их мелкими кубиками, а морковку — кольцами. Пока старательно режет вместо овощей представляет кое-кого. Странно, что не Бутчера. Мда. Всё-таки какой изобретательной и безжалостной бывает судьба. Говоря о Билли — он незаметно для старательно пыхтящего Джона появляется на пороге. Заходит, точно барин, когда Джон шинкует лук. Весь такой важный, с характерным и харизматичным оскалом. Высмотрит хорошо, явно идёт на поправку. Шорты новые с папоротниковым рисунком надел, голову чешет. Хорошо, что не лоб, а то Джона это бесить начало. — Ну-ну, лапочка, не плачь, — Бутчер потешается над Джоном, хлюпающим носом. У того глаза красные и мокрые, всё из-за лука. — Я всё знаю, не утаивай от папки. Сосунок со службы доставки задел твои чувства, наговорил всякого обидного. Плаки-плаки. — Иди туда же, куда я послал того молокососа — на хуй. Кухню наполняют ароматы, тепло и смешок Бутчера. Пока Джон порхает над супом, Билли заваривает чай. Они друг другу немного мешают, особенно когда Бутчер то к холодильнику идёт, то воды хочет попить, но скандал или упрёки не возникают. Учатся быть цельным механизмом. Билли добавляет молоко и вуаля, чашечка чудесно пахнущего чая готова. Джон не скрывает изумления, когда под руку ставится кружка. Такого же цейлонского чая, но без молока. — Это что? — он негромко уточняет. — Думаешь я ебу? Чай вроде, на этикетке так написано, — Бутчер, прилично отхлебнув из своей чашки, вдумчиво смакует вкус. Полу-ухмылка и лукавство в пронзительных, узких глазах горят, привлекают внимание. В каком-то смысле даже чаруют. — О-ох, да. Точно. Ни что иное как чай. Удивительно. Джон и снисходителен, и смущён. Главное — приятно смущён. — Спасибо. Когда осталось дождаться кипения и смены бульона, чтобы можно было добавить овощей и варить до полной готовности, Джон берёт перерыв от готовки. Наслаждается тёплым и вкусным напитком, согревающим душу. В это время Бутчер кормит прибывшего Террора, что рад видеть хозяина настолько, что срывается на вопль. Он сюсюкается с ним, называет умилительными прозвищами. Гладит по подставленному животу, чешет крупные бока. Джон немного завидует и ревнует. — Откуда ты знаешь, что курьер, ну… изгалялся и брехню всякую наговорил про меня? — озадаченно вдруг спрашивает он. — У меня окно открыто, и отлично слышно, что происходит перед домом. А кто хороший мальчик? Не ты, Джонни, замолчи. Насупившись, Джон дальше цедит из кружки. По глоткам губит, пока не остаётся на самом дне небольшое озерцо с плавающими в нём чайной крошкой. Забирает у Бутчера его чашку и моет посуду вместе с доской для резки и ножом. Шумит вода, мыльная пена лезет на запястья. Билли позади присаживается на стул, вытягивает ноги и прикрывает веки. Полной грудью выдыхает — всё от хорошей жизни, — со лба выступившую испарину смахивает. Они едят вместе, прилично и дружно ужинают. Суп оказывается недосоленным и пресным, но никто на это вслух не указывает. Билли потому, что рецепторы языка, точно сдавшиеся болезнетворным бактериям, не улавливают вкуса, а Джон потому, что не ставил цели сварганить с первого раза безукоризненный суп. Постный и без явного привкуса ужин самое то для начала похудения. Насытившись и приняв медикаменты, разморённый едой и болезнью Бутчер непредвиденно отдаёт Джону связку ключей. Велит закрыть входную дверь и оставить их у себя, но утром отдать обратно. Говорит, что пойдёт спать, а Джон пусть сам решает, что делать — единственное условие заключается в том, чтобы завтра следовать привычному графику, и в полседьмого ждать у двери. По-приятельски хлопает его по плечу и вялой походкой уходит наверх спать. Джон не слышит его шагов, мысленно покидает не просто стены этого дома, но и материального мира. Чувствует только ключи в руках, на которых чуть теплится чужое касание. Когда приходит в себя, то уходит в ванную комнату. Сначала умывается и чистит зубы, после принимается за бельё. Развесить выстиранное, разложить стопочкой высохшее — там постельное бельё, чуть Бутчера тряпья. А ещё джоновы тапки, их сразу на ноги. Поправляет лежанку Террора, который тут же прибегает. Нежно гладит его по голове, затем уходит. Хочется спать. В каморке как всегда — не очень. Затхлостью пропахло всё в этой конуре, но зато тепло. Матрас отвратительный и жёсткий, впивающийся шипами в спину. Из света лишь искусственный источник, никакого окна и нормальной циркуляции воздуха. Всё хлипкое, скрипящее. Не жизнь, а «блять». Перед тем как впасть в крепкий, насыщенный сон Джон думает: «У Бутчера вон, окно нормальное есть, а моё и снаружи решёткой, и изнутри досками наглухо забаррикадированное. Не хотел, чтобы я лес неприметный видел? Хотел, чтобы я забыл о существовании внешнего мира и то, как он выглядит? Себе царские условия сделал, а мне — самые худшие. Я ему ещё и помогал, выхаживал весь день. Это того не стоило. Он меня даже перед курьером не поддержал, а был свидетелем всей этой вопиющей несправедливости, сука! Кстати, окно… пока я был на улице, то должен был услышать его зов и крики, но нет, их не было. А сказал, что были. Такого быть не может. Он мне что, соврал? Кажется да — включил видео с бурным соитием, но не более. Когда я поднялся сказал, что якобы звал меня несколько раз, но я не отзывался. Только на порнуху, причём гейскую, припёрся. Что это я извращенец и со мной что-то не так, а не с ним. Мне же не кажется? Я правильно всё понял? Вот ублюдок…».