Брошенный и сломленный, в заточении у Мясника

Бутчер предчувствует внештатную ситуацию задолго до того, как спускается на первый этаж в стандартные полседьмого утра. Первая броская улика — у лестницы не ждёт Террор. Немного оглянувшись, Билли его не замечает ни в прихожей, ни в кухне. Любой другой на его месте заволновался бы, но он, следуя проницательной чуйке, направляется в сторону приоткрытой каморки — спальни Джона. В темноте хрен что разглядишь, потому Билли озаряет пространство светом лампочки. Достаточно слабым, раз спящий Джон почти никак не реагирует, только голову поворачивает к стене, и дальше беспробудно сопит. Террор примостился рядом с ним на койке, храпит как настоящий мужик. Тело его развалилось поверх руки Джона, а голова лежит на грудной клетке, мерно вздымающейся и опускающейся. Они выглядят мило и по семейному уютно, дышат почти что в унисон, разница лишь в громкости. На полу валяется мистер Тедди, явно возмущённый предательством и новым фаворитом Джона. Билли тоже возмущён. Он мог бы вскричать что-то наподобие «доброе утро, Вьетнам» и присыпать парочку нелестных матов, чтобы жизнь мёдом не казалась, а сегодняшнее утро сильно умиротворённым, вот только сердце противится. Не хочется пугать и насильно выдёргивать из сна драгоценного пёсика, у которого здоровье в силу возраста не особо крепкое. А что по поводу Джона? На него Бутчеру чутка похуй. Билли мягко касается Террора меж ушей, гладит холку, чуть тормошит. Тот начинает пробуждаться. Фырчит и мордой крутит в непонятках, точно подслеповато. Видит хозяина и, слабо тявкнув, спрыгивает на пол. Шлёпается задницей на плюшевого медведя, пока Бутчер смеряет спящую красавицу задумчивым взглядом. Джон спит крепко, ничто в нём вставать — ну, кроме одной части тела, что всегда по утрам впереди паровоза — явно не собирается. Волосы хаотично разбросаны, кончиками касаются подушку. Когда он настолько безмятежен и тих, а морда не выражает надменность и гадкий характер, то, надо сказать, выглядит неплохо. Выразительные и правильные черты лица, волевой подбородок, тонкие аккуратные губы — в общем классическая маскулинная красота, только кривобритая растительность выглядит курьёзно. Нежность, присущая спящему состоянию, так и плещет из Джона. Сучонок бессовестно вводит в заблуждение и пытается очаровать толстокожего Бутчера. — Ирод окаянный, — зовёт Билли негромко. Реакции ноль. В кольцо пальцев обхватывает торчащую лодыжку Джона, чуть сжимает, отчего Джон проявляет мало-мальскую активность, ворочается. Бутчер начинает щекотать голую кожу, тут же раздаётся невнятное бормотание. — Соня капризная, блять, а ну глазоньки свои глупенькие открыл, сказал этому прекрасному миру «доброе утро» и ласково улыбнулся во все тридцать два. Стой-ка, а я тебе зуб не выбил в нашу прошлую драку? Да даже если выбил, всё равно лыбу тяни, а то вскоре только дёснами сможешь хвастаться. Джон медленно пробуждается. Мычит, жмурится из-за света. Давит на глаза, после чего с прищуром глядит на Бутчера, запихнувшего руки в карманы джинс. — Уильям? — звучит заспанный и чарующий голосок. Уголки губ опущены, взгляд изнурённый и не особо приветливый. — Конечно Уильям, до конца твоих дней единственный и любимый. А ты что, мечтал кого другого лицезреть? Не повезло так не повезло, в карты тебе лучше не играть. — Судя по твоему сучьему поведению, ты выздоровел. Так быстро. — А ты надеялся, что нет? Я не сосунок какой-нибудь, чтобы днями в постели сидеть, тонуть в громких стенаниях и башню строить из использованных салфеток. Как вчера и говорил — за сутки управился. Так что папочка вернулся с новыми силами, готов запрягать тебя и изводить. Вставай давай, а то отлежишь новую яму в матрасе и его точно придётся выкидывать. Думаешь, план гениальный и подобьёт меня на покупку нового? А вот нихуя, при таком раскладе тебе придётся уживаться на картонке где-нибудь в углу с тараканами на пару. — Угу, сейчас встану. Джон, натянув одеяло до подбородка, переворачивается на бок. Вот так нагло отворачивается от Билли, ноги в коленях сгибает, под себя поджимает. Небольшое и тонкое одеяло задирается, из-под края виднеется часть спины и задница — неплохая, кстати. Округлая такая, единственная примечательная часть в его пресной фигуре. — «Сейчас» истекло пять секунд назад. Жопу поднимай, лентяй. — Дай мне десять минут, — мурлычет Джон. — Из-за тебя график сбивается, а я не собираюсь начинать завтрак позже семи утра. Если задержишься, с тебя будет штраф. Джон не уточняет какой именно штраф, не молит о послаблении. Он просто-напросто пытается провалиться в сладкий сон. Бутчер даёт Джону пару секунд одуматься, пробудиться и начать встречать новый день, но тот шансом не пользуется. Мало того — начинает посапывать. Ну, значит сам напросился. Снисходительно пожав плечами, Билли выпускает Террора из комнаты и захлопывает дверь. Возвращается и трёт руки в лукавом предвкушении. Скалится особо широко, ликующе и, сильно замахнувшись, сокрушительной силой шлёпает Джона по торчащей ягодице. Следует звонкий хлопок и возмущённый вопль. В ванной комнате Джон умывается молодцом, чуток впопыхах. Зубная щётка с пастой, гель для умывания, дезодорант — главное не спутать, а то в голове гудит предостережение действовать быстрее и не задерживаться. Окончив процедуры и запутавшись в полотенце, Джон покидает комнату, заглушая широкий зевок в кулак. В кухне находится только Террор, аппетитно хрустящий высушенной куриной лапкой. Билли куда-то запропастился. Но это не значит, что Джон может отлынивать, ведь враг всегда наблюдает, бдит во все глаза. Вместе со скворчащими звуками готовки кухню наполняют вкусные и пряные запахи. Гремит посуда, воздух теплеет и становится гуще. Джон наготове держит пластмассовую лопаточку, пронзительным взглядом сверлит жарящуюся яичницу. Пронзительности становится всё меньше и меньше, как и «взгляда». Джон медленно моргает один раз, второй, а на третий мухлюет: прикрывает глаза на дольшее время. Ну так, на немного, никто даже и не заметит. Но кое-кто всегда заметит. — Вот это неожиданность происходит на кухне, пока я отошёл размять ноги. Сон, по-твоему, способствует лучшим кулинарным навыкам или ты тут всё подпалить планируешь? — нежданно-негаданно у уха звучит воркующий голос Бутчера. Джон, охнув, не успевает что-либо сделать, как плечи оказываются в цепкой хватке чужих рук. — Зря думаешь, что мне похуй на твои извращения и тягу жрать горелую еду. Во-первых, нам с одной сковороды есть, а во-вторых, рот придётся заклеивать изолентой, чтобы не чуять этот сомнительный аромат. — Бля… Бутчер прав: ещё бы пять секунд бездействия и яичница начала бы подгорать. Выложив по два яйца на тарелки, где остывают фасоль, обжаренные бекон с сосисками, а также слегка зазолоченные помидоры, Джон подаёт завтрак на стол. Вешает на настенный крючок передник и моет руки. На столешнице замечает две дымящиеся чашки с ситечками — не он их поставил. Выходит, пока он стоя дремал, Билли в это время заваривал им чай. Как неловко. И мило. Джону трудно с ровным лицом сесть за стол, точнее сказать — невозможно. Задница до сих пор горит от жгучего удара, сравнимого с ожогом первой степени. Дискомфорт при контакте с деревянной поверхностью вынуждает кривить лицо и горестно вздыхать. Бутчер ставит каждому по кружке. Одаривает Джона, поднявшего на него глаза, говорящей ухмылкой перед тем, как развернуться за молоком. Тот бросает ему в спину: — Мне тоже плесни, пожалуйста. Хочу попробовать британские стрёмные наклонности в чае. — Ага, молочный маньяк, я прям сейчас возьму и утолю твои ебанутые стрёмные наклонности. Подожди-ка, — Билли, приподняв полупрозрачную бутылку, оценивает количество жидкости в ней. — Ты его вчера пил что ли? Будто стало меньше, как минимум на три стакана. — Тебе только кажется. Лучше налей мне, капельку хотя бы. — Думаешь, молоко поможет пробудиться и не пускать слюни, стоит чуть расслабиться или заняться монотонной работой? — Бутчер разбавляет свой чай и убирает молоко обратно. Садится за стол, без зазрения совести довольствуется обидчивой мордой Джона, расположившегося напротив. — Да, я плохо спал, и что? — ворчит тот, вооружившись вилкой и ножом. Пронзает сосиску, из которой на тарелку брызжет масло и сок. — Будешь осуждать или наказывать? Поступай как хочешь и сколько влезет, никто твоему ёбнутому рассудку не хозяин. Но задницу не трогай. Я серьёзно, впредь спиной к тебе более не встану. И не лягу. — Ух ты, по самому больному попал: я же без твоей жопы никуда. Я к ней любя, а ты сразу вопль поднимаешь. Что, неужели сих пор бо-бо попке? — Нет, разумеется, я в полном экстазе, разве не видно? Что за тупой вопрос, — тон недоброжелательный. На смурную физиономию недовольного Джона без улыбки не взглянешь. — Тебе хиханьки-хаханьки, а у меня, кажется, синяк будет. Придётся часами страдать ради твоих пару минут удовольствия и наглой ухмылки. Наполнив рот сливочно-терпким глотком чаем, Билли откидывается на спину стула. Нахальным взглядом выражает полное согласие с чужими словами. Вспоминает, как приятно было наотмашь прописать по мягкой пятой точке. Знал бы какое это удовольствие, ввёл эту процедуру в обязательный список ежедневных дел намного раньше. — Ой, лапочка, чтобы тебе не было обидно, я с превеликим удовольствием порадуюсь подольше. Похожу с довольным ебальником хоть весь день. Может и больше. Часы, сутки или неделю — пока твою морду не озарит улыбка, с моей она не сойдёт. Джона совершенно не радует данная перспектива. От него следует тонкий намёк: — Я забыл, а где у нас бродифакум хранится? — А что, нужно поставить его у твоей кровати, чтобы ночью мог горлышко смочить? Отправив кусок сосиски в рот, Джон строит вредную рожицу. Смотрит куда угодно, но не на Бутчера. На однотипный пейзаж густой рощи за окном, от которого уже тошно. На пятна на столе — и когда они только появляются? На кухонные шкафчики, которые стоило бы протереть — на них попадает масло во время готовки. На пьющего воду Террора, что растопырил лапы, глядит почему-то с прищуром. — Для чего я вообще стараюсь? — задаётся Джон философским вопросом. — Зачем мне тебя кормить, если насмешки и глумление в мой адрес намного лучше утоляют твой голод? — Не буду отрицать точное наблюдение, как с языка снял. Мои подтрунивания и правда соразмерны тому, чтобы припереться в фешенебельный ресторан, где с меня снимут верхнюю одежду и проведут к столику. Развернут беленькую салфетку на колени и дадут меню, с елейной улыбкой порекомендуют парашу размером с пипетку. Принесут каре ягнёнка, в котором мяса на один зуб, а ценник баснословный — всё как про тебя, золотце ты моё. Так-то вкусно, но маловато. Потому я не могу отказаться от твоих блюд, которые, кстати, вполне съестные и зачётные. Если говорить с натяжкой и от большой любви к тебе, их даже можно назвать кулинарными шедеврами. Я сегодня удивительно добрый, заметил? — Ва-а-ау, — Джон звучит намеренно безлико. Но после голос обретает что-то насыщенное, тягучее: — Ты неожиданный и удивительный романтик, Уильям. “От большой любви к тебе”, серьёзно? Ты сегодня с лестницы не падал или, может, всю ночь распивал дешёвое пойло? — Я трезв рассудком как никогда, говорю лишь чистейшую истину. Действую от сердечных помыслов, от самой большой и чувственной любви к тебе, голубчик. Я давно пытался это доказать, но получилось донести до твоего крохотного мозга лишь сегодня. Не отрицай очевидное: наш с тобой тандем необыкновенен. Мы как две шестерёнки отлаженного механизма, зависимые друг от друга, и если, например, ты решишь отлынивать, то начнётся ёбанный пиздец. Мы должны поддерживать друг друга. Ты меня бесполезной мясной массой и другими словечками называешь, чтобы побудить на действия и мотивировать, а я тебя колошмачу, чтобы мозг на место поставить и сподвигнуть на рыцарские подвиги. Уловил? Джону неловко, что Бутчер помнит вчерашнее настолько. Он-то надеялся, что Билли, развалившийся на крыльце подобием мешка из-под картошки, не уловил большинства слов, но нет. С тяжким выдохом молит: — Я категорически не согласен. Можешь забрать макивару и её колошматить, а меня оставь в покое. Дай спокойно поесть. Если хочешь ебать мозги, то лучше потом, когда я буду морально готов. — Ясно, ты не с той ноги сегодня встал. Окей, договорились, учту твои слова. Приятного аппетита, принцесса. Билли и правда принимается за еду – почти остывшую надо сказать. Ест с удовольствием и безмятежно, не считая неизменной ухмылкой, которая громче всяких “ты — потешная груша для битья” говорит о том, что он — потешная груша для битья. С этим, к сожалению, на трезвую голову не поспоришь, хотя Джону хотелось бы чисто из принципа. Джон всецело пользуется возможностью насладиться спокойным английским завтраком. Сочным и сытным, но который наверняка скоро приестся, и тогда придётся расширять меню и учить новые блюда. Когда тарелки пустеют они допивают чай в таком же молчании. Джон принимается мыть посуду вместе со сковородой и сотейником, в котором прогревал тушёную фасоль в томатном соусе. Им бы посудомоечной машиной обзавестись, но нет же, жадный Билли удавится на такую роскошь. Уставший от безделья Террор заваливается у ног Билли, проваливается в сон. Трудно не заметить с какой периодичностью Джон пытается то ли связь с космосом поймать, то ли заснуть с открытыми глазами. — Поделишься, чем любопытным ночью занимался? — интересуется Бутчер, попеременно шерстит новостную ленту на смартфоне. — Думается мне, что когда дверь в спальню не заперта, то и спать не можешь. Такое у тебя извращение — засыпать только при закрытой на ключ двери. Или загвоздка в том, что когда папочка Билли не отводит вовремя в постель, ты не можешь заснуть? — Ничем любопытным я не занимался, — Джон вяло намыливает столовые приборы. — Я рано лёг спать. Чуть позже того, как ты ушёл наверх — разницей в час может быть. Спал достаточно крепко, но Террор разбудил. Я забыл его выгулять перед сном. То есть ты забыл, это ведь твоя обязанность. Пришлось вставать и выходить посреди ночи. — И эти десять-пятнадцать минут сбили режим сна или что, красавица ты моя спящая и вовсю зевающая? — Нет. — Тогда в чём проблема? — хмыкает Билли. — Выгулял и вернулся, проще пареной репы, чёрт возьми. Всё у тебя через жопу бездонную и проблемную. Джон думает перед тем, как сказать: — Ну-у-у, ночью кое-что произошло… — непринуждённая интонация быстро сменяется на волнительную. Он бегло оглядывается на Билли, что отводит глаза от телефона и начинает недобро сверлить его упрекающим взглядом. Джон, чей пульс ускоряется, продолжает «шлифовку» губкой. — Пообещай мне, что не убьёшь меня. И не треснешь. И не будешь морить голодом. Связывать к постели. Или ещё что. В общем дай слово, что не станешь наказывать за случившееся. — Ну нихера себе, плут ты хитровыебанный. Бед наворотил и хочешь выйти сухим из воды, — Бутчер трёт лоб, точно от головной боли. Голова страдает на фоне трудностей с сожительством — у обоих без исключений. — Ладно, рассказывай, пока я добрый и лень рукоприкладством заниматься. — В общем, мой организм очень чуткий, негативно реагирует на прерывание сна, отчего на улицу вышел в состоянии мутной полудрёмы. Сел на крыльцо и ждал, пока Террор не попросится обратно. Ну, знаешь, поморгал пару раз и вдруг заснул. Когда открыл глаза, то от Террора и след простыл. Короткое и напряжённое молчание. Бутчер, чуть двинувшись и скрипнув стулом, нижним торцом смартфона глухо стучит по столу. — Поподробнее пожалуйста. В какой это смысле след простыл? Бутчер снова глухо стучит телефоном. Ритм мелодии ударов о стол напоминает похоронный марш. Джон пытается не напугаться. Горловина майки как-то резко начинает давить на шею. — В прямом. Вот он был, ходил между деревьями и кустами, а потом уже нет. Но… — Хочешь сказать, что ты моего старика потерял промёрзлой ночью? Скотина, блять, юродивая, тебе простую задачу поручить это целое свершение и неоправданный риск! Жизнь Террора в тысячи раз ценнее твоей! — Да не терял я его, истеричка запойная! — повышает голос Джон. От негодования взметнув рукой, пена комьями разлетается в стороны. Одно из комочков приземляется Бутчеру в кружку с недопитым чаем. Билли, мягко говоря, в ахуе. — Если бы потерял, то ты его бы утром не обнаружил, но вот он, живой и целый. Ты подумал об этом? Нифига ты не думаешь! Террор, не удосужившись даже утвердительно захрапеть, спит дальше. Бутчер разминает шею, издаёт рваный смешок: — Твоё же счастье, что он живой и целый. Иначе ты был бы по половинкам и протухший. — Мозг твой протухший. Ты не дал мне договорить, а уже голову потерял, и мою на плаху положить готов, — сердится Джон. С посуды смывает моющее средство, а с раковины остатки грязи и пены. Тихонечко бурчит под нос: — Реально пизданутая недотраханная дама бальзаковского возраста… — Чуть погромче можно, пупсик? И так язык свой невоспитанный развязал, а сейчас чую, что намеренно нарываешься на физическое наказание. И правильно — ягодицы у тебя-то две, а утром я приласкал лишь одну. — Оставь меня и мою задницу в покое. Озабоченный. С Террором ничего особенного не произошло. Я очнулся, смотрю, дверь в дом закрыта. Логически подумал, что пёс где-то на улице, и пошёл его искать. Сука, я забыл, что дверь не я прикрывал: она захлопнулась из-за Террора, который в дом вернулся, когда я дремал на крыльце. — Всё так просто? Ну ты и лопух невезучий, чуть меня до седины не довёл. Ладно, ничего страшного, но в следующий раз мозг не выключай и со старика глаз не спускай. Сегодня ты отделался меньшим испугом. Бутчер встаёт и отдаёт — правильнее сказать впихивает — Джону кружку испорченного чай. Тот с приоткрытым ртом несколько секунд глядит на осевшую мыльную пену, закрывающую обзор на чай. Сердито швыряет кружку в раковину, та чудом не трескается. — Меньшим испугом? Сука, меньшим испугом говоришь? Пиздец, Уильям, я думал, что вырву все волосы на голове раньше того, как это сделаешь ты! — Джон тычет пальцем Билли в грудь, а сам Бутчер, выжидательно приподняв брови, внимательно следит за его бурей эмоций. — Знаешь, как это всё происходило, а? Я целых два часа обходил территорию у дома, пытался ориентировать по следам. Звал, молился, звал, матерился. Подумал, что Террора навсегда потерял, что утащил его кто и косточки не оставил. А он, он!.. Мне всего лишь нужно было дом проверить, пиздец! Нет, я заходил в дом, чтобы накинуть на себя что-нибудь и не замёрзнуть насмерть, оглядел комнаты на первом этаже, но его нигде не нашёл. Знаешь, где он был? Он, блять, в угол гаража залез. Между коробок и тряпок спрятался. Любой здравый человек не додумался там проверять, и я не подумал. Я же здравый, а ты со своим псом нет. Вы пиздец ебанутые! Джон неустанно жестикулирует и бурно выражается, поток возмущения и досады покидают уста, не желающие останавливаться и сбавлять обороты. Если бы художнику поставили задачу изобразить разгневанного Джона в формате анимационного фильма, то он бы стал человеком с красным лицом, который исходится паром и трясётся точно закипающий чайник. Билли думает что-то крякнуть и поржать над курьёзом, но Джон не даёт возможности. — Я в лесу потерялся, ноги промёрзли и еле ими волочил, а он в гараже спрятался. Я за кусты и торчащие из-под земли корни деревьев вечно цеплялся. До сих пор пальцы болят, царапин куча. Летучей мыши испугался и енота, что за пнём прятался. Подумал, что всё, потеряна псина, и пошёл домой. Долго ходил, не сразу в тёмном лесу нашёл ебучий дом. Я так устал. Неожиданно понял, что потерял тапок. Будь у меня вторая пара обуви я бы наплевал на этот тапок, но босиком жить я не хотел, пришлось идти на поиски. Клянусь, твоя жадность меня когда-нибудь убьёт. Итого за два часа я потерял всякую надежду и вообще желание существовать. Можешь себе представить мою реакцию, когда я, проходя мимо гаража, расслышал еле уловимый собачий храп? Скажи мне, блять, Уильям, почему Террор не мог сразу захрапеть когда я дом проверял? Зачем ему понадобилось издеваться надо мной до такой степени, что я до самого утра не мог заснуть из-за озноба и безумного стресса? Бутчер, насытившись чужими страданиями, присвистывает. Пытается сдержать издёвку, но ясен пень не получается. Ухмыльнувшись шире обычного, хлопает Джона по вздёрнутому плечу. — Потому что папочка любит измываться над тобой, а папочка для него — пример для подражания. Его умасленная, заносчивая рожа блестит поболее жирной сковородки. Пока Джон глотает воздух, не находя слов от возмущения и несправедливости, Бутчер дефилирует к холодильнику. Достаёт две бутылки из тёмного стекла, возвращается. — Ты такая сука, — шипит Джон. — Надо же, а я не догадывался. — Я мог потеряться. Блять, потеряться насовсем, и быть сожранным дикими тварями. А Террор в это время сидел и грел пузо в тепле. Я, в одних шортах, тапках, майке и пальто… — Пальто? — Да. Плащ. Твой вонючий чёрный плащ. У меня же своей верхней одежды нет, держат взаперти и солнце не показывают. Тапки и то одни. Их, кстати, пришлось стирать вручную, с матюками и желанием вас двоих укокошить. Следующую стирку они не переживут, в подошве дырок больше, чем целостной ткани, — Билли протягивает Джону бутылку и бегло осматривает его стопы. Голые и бледные, с поджатыми пальцами из-за прохлады, гуляющей по полу. Джон с неприкрытым подозрением косится на бутылку. — Что ты мне суёшь? — Читать разучился? Джон хочет доказать обратное. Приближает к глазам этикетку, напрягает зрение. Рассматривает, про себя читает пару ключевых слов: крафтовое, тёмный лагер, калории, пиво. — Предлагаешь выпить по пиву? Типа в качестве извинений? — Нет, в качестве успокоительного. Качнув головой и поджав губы, точно от обиды, Джон отводит взгляд в сторону хрюкающего во сне Террора. Ночью он хотел на поводке подвесить его через дерево, а сейчас выгорела идея, жалко стало старика. Но себя жальче. Джон выдавливает недружелюбным тоном: — Я не уверен, что хочу. — А знаешь почему? Потому что ни разу не пробовал. Нет, может за свою жизнь с гадостью под названием «препарат «v» в крови ты когда-то полоскал рот спиртными напитками, но какой в этом смысл, если они не могут тебя пробрать? Сейчас, будучи человеком, стоит попробовать, ведь ощущения и последствия совершенно иные. Я настаиваю, ты не пожалеешь. Не смотри на цвет бутылки, тёмный лагер хорош для ознакомления. Бутчер отодвигает стул, невербальным жестом предлагает Джону сесть. Тот, сконфуженный происходящим, мнётся и не сразу принимает предложение. Джон в мыслях подмечает — Билли не особо любит составлять ему компанию вне приёмов пищи, и тем более в распитии алкоголя, он всегда уходит наверх или уезжает в город. Сегодняшнее исключение может стать единичным случаем. Проворонить это из-за ночного казуса будет ошибкой. Вытащив из выдвижного ящика открывашку, Бутчер одним выверенным движением снимает пробки. Чокнувшись бутылками со всё ещё растерянным Джоном, делает первый глоток. В это время Джон робко приближает горлышко к лицу, принюхивается к мягкому аромату, соприкасается губами и льёт в рот немного пива. Рецепторы языка слегка пощипывает из-за спирта, вкус удивляет. Несмотря на предположения и страх, напиток достаточно мягкий. Слизистую пронизывают хмелевая горчинка и приятный, умеренный сладкий привкус с хлебной ноткой. — Нормально. Даже неплохо, — Джон говорит искренне. — Я хуйни не предложу, — Бутчер озвучивает убеждение, с которым можно смело поспорить, вот только некому, ведь Джон присасывается к бутылке. — Ты сильно не налегай, дружище, а то всяким может кончиться твоя неопытность. Запомни дельный совет — не всё, что приятно в рот входит, приятно оттуда выходит. — Поверю опытному человеку. Расслабленный Билли обходит Джона, тут же вжавшего голову в плечи. Снимает с дверцы холодильника блокнот на магните и кладёт перед блондином, после садится с противоположной части стола на излюбленное место у окна. Раздвигает ноги, выглядит довольным. — А это для чего? — чуть смущённо уточняет Джон. Отставляет бутылку в сторону, чтобы непослушанием не вывести Билли из себя и не нарваться на очередные похабные упрёки и «мудрости». — Список покупок нужен новый? — Ага, именно он. Записывай, пока у меня из головы не вылетело: тапки, пижама, штаны, кофта и куртка. Хотя не надо «и», пиши «или». Майка ещё. Записал? — Угу… — бубнит Джон, старательно выписывая слова так, чтобы потом придирчивая задница Бутчера не высказалась по поводу «неразборчивого почерка, на какой горазд лишь кокаиново зависимый врач с тридцатилетним стажем — что в зависимости, что по специальности». — Мне бы тоже не помешали все эти вещи. Особенно пижама с тапками. — А они тебе и предназначены. Джон замирает с карандашом, которым давит на бумагу. — Шутишь? — проверив реакцию и отсутствие глумления у Билли — тот развязно дёргает плечом, рожей как бы говорит: «не, не шутка». Джон вскидывает брови, в груди что-то начинает приятно клокотать. — С чего такая щедрость? — Говорил же, я сегодня добрый как чёрт бессовестный, одетый Санта Клаусом. Восполняю твои первостепенные нужды без необходимости сначала попридержать на коленях и шептать на ушко всякие лестные и двусмысленные обещания. Как ты вчера говорил? «Я ухаживаю за тобой, а ты — за мной». Стоит признать, что ты неплохо справился. Я остался довольным как обихоженный и обласканный клиент искусной проститутки. Лицо Джона озаряет мягкая улыбка. — Пять из пяти, да? — Ой-ой, погляди на себя, ебальничек щас треснет от счастья, пиздюк самодовольный. И оценка снизится вместе с этим, так что умерь пыл. Да, ставлю пять из пяти. Запоминай и старайся дальше. — А что дальше со списком, вести можно? — Джон загорается идеями и положительными эмоциями как ребёнок, получивший позволение отправиться в Диснейленд. Бутчер хочет спокойно попить пива, а придётся занимать рот разговорами. — Можно я запишу лампочку? — Какую ещё лампочку? Тебе на кой ляд? Смешной ты. Не слыхал, что её хоть и можно в рот засунуть, а вот высунуть целая дилемма? — В смысле, почему это? Ты же сейчас прикалываешься надо мной? — ошарашенно звучит Джон, явно не знающий такого достаточно общеизвестного факта. — На самом деле она мне не для этого. Хочу поменять старую в своей убогой каморке, которую ты называешь спальней. — А, вот оно как, — Билли многозначительно кивает, делает небольшой глоток лагера. Вкусно, свежо, и даже компания в лице чуть назойливого бывшего супергероя не портит настроение. — Можешь внести в список лампочку. Две штуки. Карандаш зависает над строчкой. Джон не сразу подаёт голос, точно обдумывает услышанное. — Уильям, я не хочу проводить опыт с лампочкой. Честно, верю тебе на слово. — Лады, в таком случае записывай одну. Разговоров становится меньше, а распития — больше. Джон успевает каким-то невообразимым чудом выклянчить новый комплект постельного белья, а вот подушку, полотенце для волос и шампунь — нет. Бутчер так и говорит: «лимит превышен, избалованное дитя пизданутой конторки, привыкшее к золотому унитазу». Стоит отметить, что у Джона никогда не было золотой сантехники. Сейчас его жизнь ещё хуже, лимит несправедливый поставили. У него даже запасной одежды нет, но скоро должна будет быть. Зато есть трусы в количестве двух штук. Когда стираются и сушится его единственная одежда, он вынужден сидеть в каморке и не вылазить, чтобы, со слов строгого Билли: «не пугать жильцов дома своей неказистой фигурой». Сволочь этот Билли, согласитесь. Они неторопливо допивают пиво, наслаждаются атмосферой, расслаблением мышц и тишиной. В воздухе всё также витает аромат завтрака, и вкупе с алкоголем появляется ощущение тяжести и духоты. Бутчер первым расправляется с бутылкой, остаётся в лёгкой и утончённой кондиции, и с хорошим послевкусием. Что насчёт Джона — с ним ситуация неоднозначная. Его всё больше и больше тянет покемарить. Видно, что алкоголь разморил донельзя. Джон локоть ставит на стол, щекой в кулак упирается, глаза пытается приоткрыть, вот только веки ничуть не поддаются, точно сила гравитации сильнее. — Почему ты не снимешь доски с моего окна, Уильям, м-м-м? — мычит он не особо разборчиво. Щёки румяные, полуулыбка дурацкая. — Боюсь, что ты как попугай, который увидит солнечный свет и начнёт истошно орать на всю хату. Я конечно не белый и пушистый, но ответственно берегу наше с тобой ментальное здоровье и барабанные перепонки. — Хах, шуточками увиливаешь от ответа. Вот скажи, ты считаешь себя лучше корпорации «Воут»? Бутчер, слабо качнув головой с зачатком смеха, пальцем поддевает край этикетки пива. Не чтобы снять, а чтоб руки занять. — Что за глупый вопрос. Хоть я и отпетый аморальный ублюдок, но на фоне твоей бывшей залупы-конторки похожу на Иисуса Христа. Зачем спрашиваешь? — В «Воут» у меня были свои апартаменты. С панорамными окнами, с широким обзором на город, лежащий под ногами Башни. Возможность наблюдать за мёртвым городом с мёртвыми людьми, снующими туда-сюда как муравьи, было настоящей скукой. Но знаешь, что хуже этого? Не иметь окна. Точнее иметь его, но где-то там, скрытое за досками, намертво приколоченными гвоздями. Ты порой ведёшь себя как скотина, Уильям. Нет, неправильно — «Воут» это скотины, а ты ублюдок. — По-твоему я должен сказать «вот так неожиданность»? Я с превеликим удовольствием и честью ношу самые нелестные и грязные титулы планеты Земля, так что ты меня не удивил, не обидел, не задел. Тебе не известно, но руководство «Воут» внесли свой вклад в идею твоего заточения. Проявили инициативу, чтобы ты сидел здесь, со мной, в самых ебенях штата квакеров. Стэн Эдгар предлагал личную встречу и чеки в сотни тысяч долларов. Обращался с благодарностями и просьбами тебя жёстче мурыжить. А я тебе пижаму с лампочкой собираюсь купить. Кто тут скотина, а кто ублюдок. Билли и не заметил, что Джон успел сонно развалиться на поверхности стола. Из бутылку, сильно накренившийся, на пол стекают тёмные пенные капли. — Рота подъем, блять! — кричит Билли, и Джон взбудоражено пробуждается. Садится ровно, бутылку ставит перед собой и руки на колени складывает. — Сволочуга. Ты меня хотя бы слышал или я к воздуху обращался всё это время? — Слышал, нет. Да, то есть, — трясёт головой, словно это поможет. — Обидненько. Ну, что ко мне так отнеслись, стоило потерять силы. Стэна я всегда ненавидел, и не без причины. От него другого и не ждал, конечно он будет благодарить и воспевать любого, кто окунёт меня лицом в грязь. А ты деньги взял? Мне полагается половина. Или хотя бы сорок процентов. — Не-а, ни копейки не взял из руки, которую отрубить и сжечь к чертям собачьим желаю. У Джона реакция заторможенная, глаза моргают по очереди. Нужно несколько мгновений, чтобы эмоции начали проявляться на его лице. — Бля-а-а-а, — он хватается за голову. — Так мы являемся бомжами полностью по твоей вине? С какого хуя ты стал человеком морали? Что за принципы? У нас мог быть нормальный дом, а не плесневелая конура! У нас даже ворота гаража не открываются! — Не открываются потому, что я их спаял, — щёлкнув языком, Билли всё же удаётся содрать уголок этикетки. — А спаял для того, чтобы ты не сбежал. Просто охуенно придумано, знаю, в овациях не нуждаюсь. Джона не отпускают экспрессивные ругательства и шипение, созвучно змеиному. Бутчер продолжает: — Могу согласиться с замечанием, что дом не самый лучший. Ты не знаешь, ведь откуда это знать тому, кого всю жизнь обеспечивали и кто даже квитанции не видел, но цены на недвижимость сейчас бешенные, не всякий чек от «Воут» может их покрыть. А я же мужик в этом доме, должен собственными усилиями обеспечивать семью. И я стараюсь, но всё равно тебе придётся терпеть нищету и тараканов. Если хочешь подсобить, можешь создать аккаунт на «Онлифансе». Думаю, выпуская контент в качестве пародиста Хоумлендера ты сможешь заработать неплохую сумму. Должны найтись извращенцы и щедрые людишки среди фанатов и тех, кто мечтал увидеть твою рожу, полную покорности, в контенте для взрослых. Джон его не слышит. Отрешённо качает головой. Его никак не отпустит факт упущенных чеках на солидные, меняющие жизнь суммы денег. — Ты ни один не взял… ни один не взял… — Не лей слёзы зазря, карапуз. Думаешь, я совсем без денег сижу, не наскребу доллар на сливочное мороженое? Счастье не в деньгах, а в твоих слезах. Джон глушит вздох, полный досады, в ладони, после разводит их в стороны и причитает: — Уильям, ты меня разочаровал как никогда прежде. Не берёшь деньги, тратишь бешеные бабки на опасную бритву вместо одноразовой, не можешь купить мне шампунь с полотенцем. Что с тобой стало? —Ты в моей жизни появился, вот моча в голову и ударила. Тебе тоже, невооружённым глазом видно и, что самое отвратное – слышно. Не пойму, на тебя реально так лёгкое пиво повлияло? Вместо того, чтобы бушевать и кутить, предпочитаешь плаксиво надрываться. — Уильям, блять, позвони грёбанному Стэну и запроси от него чек. Сейчас же, а иначе я не знаю, что сделаю. Я, блять, серьёзно! — Пресвятые угодники. Тебя нехило понесло вы ебеня, острая диарея и близко не стоит. А знаешь, мне хорошая идея пришла: ты же поспать хотел. Пойдём, наверстаешь упущенное, — с кряхтением приподнявшись на ноги, Билли обходит стол и останавливается у Джона, который, восприняв наступление как враждебный акт, пытается вскочить со стула. Вот только он, впервые опьянев, не ожидает того, что голова круто качнётся, а непослушные ноги ослабнут. Бутчер ловит Джона в горизонтальном положении, прямо у пола. — Ну-ну, не целуйся с полом, он сделал тебе меньше хорошего, чем я, а у нас с тобой подобной бурной любовью и не пахнет. Заставляет задуматься, осталось ли у тебя от рассудка хоть что-то. — Меня сейчас… И глупый поймёт: «…стошнит». Билли плавно выравнивает гуттаперчевого пьяницу и подводит ближе к раковине — если будет тошнить то туда, тогда и мыть полы не придётся. Проверяет состояние и приближение позыва, но его нет. Джон, чуть трясясь, лишь жмурится, словно лимона обожрался. Через минуту снова начинает материть всё подряд на чём свет стоит. Значит полегчало. Значит пора закругляться. Бутчер отводит его, не особо сознательного, в гостиную. Под руку, без спешки. Помогает взобраться на невысокий диван и растечься подобно соусу по тарелке. Под голову пихает декоративную подушку. Жалко, что пледа нет, обязательно накрыл бы Джона. По щеке шутливо шлёпает, отчего в ответ получает недо-рык недо-писк. Билли начинает разворачиваться, вот только неожиданно запястье трогают чужие пальцы, побуждая затормозить. — Уильям, включи «Кто подставил кролика Роджера». — Твой любимый фильм детства? — Бутчер прыскает. После задумывается, за мгновение становится серьёзным и смурным. Голос делается твёрдым подобно клинку. — Если, конечно, оно у тебя, ебаната с пробирки, было — детство. — Одним вечером как-то включили, когда мне было семь. Такие дни я запомнил на всю жизнь. Ну, дни, в которых мне позволяли детские увлечения и поблажки за хорошее поведение и удачные эксперименты. Смотрел мультфильмы на старом телевизоре, на котором помех было больше самой картинки, а звук глухой и почти не разборчивый. Половину приходилось додумывать самому, в этом было своеобразное очарование. Возможность отвлечься от насущного и болезненного, шанс попасть в светлый мир без забот и страданий. Иногда помогало, но в основном... Так ты включишь? Бутчера откуда-то взявшаяся и вроде как давно почившая совесть не позволяет показать упрямство и отказать. Поджав губы, он стряхивает пальцы с запястья, берёт пульт и вводит в поисковик стриминговой платформы нужный анимационный фильм. Включает на средней громкости. Просмотрев начальные заставки с музыкальным сопровождением делает звук ещё тише, и только тогда убирает пульт обратно на стол. Джон всё равно долго не протянет — в смысле заснёт скоро, — так что фильм будет мелодичным фоном для сна. Бутчер, совершив всего лишь шаг, получает лёгкий толчок сзади под коленом — Джон пытается его лягнуть как строптивая лошадь. — Ты куда? Посиди рядом, посмотри со мной. Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Опешивший Билли думает ругнуться. Уязвимый Джон смотрит на него, глаза мутные и стеклянные, в пограничном этапе между сном и явью. Он видит и воспринимает Билли не привычным Бутчером-надзирателем, а совершенно другим человеком. Близким, родным. Билли, нагнувшись над Джоном, касается его колючей щеки. Чтобы голос не был надломленным, необходимо прождать пару секунд. — Принцесса опьяневшая, если ты не заметил и не учуял, я провонял после вчерашней болезни. Утром не успел принять душ, ограничился простым мытьём хлеборезки. Ой как влом было лезть под душевую лейку, так что сейчас мне необходимо принять ванну. И сменить постельное бельё, но это не важно. Ты давай отдыхай, пускай слюни и балдей. Я может быть через час с небольшим вернусь. Только не надейся особо, я не умею сдерживать слово. Бутчер покидает гостиную несмотря на то, что что-то невидимое пытается затянуть его обратно. Он выполняет все намеченные планы и даже больше. Тщательно отмокает и умывается, надеясь, что Джон не надумает перебить покой и шастать по дому. После идёт на второй этаж. Часть мало используемой одежды, что валяется на полу и табурете, убирает в шкаф, распределяет по полкам и вешалкам. Решает достать небольшую и плотную подушку — недавний подарок от Французика. Одна сторона наволочки плюшевая и белая, а другая прошита розовыми пайетками, а белыми выведена совершенно нечитабельная надпись на французском. Нечитабельная не потому, что Билли не знает французского, а по причине ебучего шрифта и курсива, из-за которых ни буквы не узнать. Билли не знает, зачем вытаскивает подушку и кладёт на кровать. Просто делает и не задумывается. Возможно это для Джона. Если вдруг выйдет так, что тот снова припрётся, то Бутчер сможет поделиться имуществом — многозначительно протянет её и будет ждать громкое «спасибо, блять, большое». Переодевшись в домашние шорты и майку с потёртым принтом, Билли всё же спускается вниз. В гостиной успело стемнеть и сделаться чуть громче — из-за полу-сопения и полу-храпа. Фильм близок к концу, какие десять минут только осталось. Бутчер садится на узкое свободное место на диване, а на экране судью Рок расплющивает асфальтным катком. Он восстанавливается благодаря баллону с гелием и снова нападет на главного героя, но вскоре позорно погибает от растворителя. Счастье и хэппи-энд, приходят ебанутые мультяшки и начинаются диалоги, в которые Бутчер не вслушивается. Он не может оторвать взгляд от Джессики — и вовсе не по причине гротескной, привлекательной фигуры с пышными формами. Он ни разу не смотрел этот фильм, но за жизнь попадались и были на слуху несколько сцен. И он думает об одной из них, в которой детектив Эдди спрашивает у Джессики, говоря о стрёмном зайце Роджере: «серьёзно, что вы в нём нашли?», а она отвечает: «с ним весело». Бутчер переводит взгляд на Джона. У того безмятежный, нежный вид. Ресницы вздрагивают, обветренные губы раскрыты и неподвижны как у мраморного изваяния. Не дожидаясь титров Бутчер начинает шерстить поисковик, просматривает сотни иконок разных программ и телешоу, но ничто не приходится по вкусу и настроению. Джона не будят ни парочка клипов с выступлениями «Spice Girls», ни крики фанатов и бурные изречения комментаторов с записей футбольных матчей. Джона будит касание по лбу и виску. Призрачное, точно в нежелании быть пойманным, но Джон улавливает. Палец Бутчера водит по невидимой линии на его лице, словно намечает чертёж. — Чего тебе? — зевнув, спрашивает Джон. В голосе проявляется подступающее раздражение. — Как тебе фильм для юных наркоманов и эскапистов? До сих пор нравится? — Какой фильм? — «Кто подставил кролика Роджера». Ты попросил его включить, забыл уже? Джон не притворяется, правда забыл. А сейчас постепенно вспоминает, и с каждым мгновением его лицо терпит перемену. Джон, до того как покемарить, неосознанно лопотал и хватался за Бутчера. Просьбы включить фильм и остаться с ним исходили не по своей воли, а из души; из уст призрака старой, очень далёкой жизни. Юной, но уже попорченной. Наговорил лишнего, о чём постороннему, тем более Бутчеру, не стоило знать. Джон выглядит униженным. Садится, отчего скрипит пружина, и взгляд исподлобья отводит в сторону. Чувствуется в атмосфере, в удушливом воздухе комнаты, неестественность и неловкость. Билли говорит раньше того, как Джон что-то ляпнет в попытке стереть из памяти минуту слабости, чувствуя необходимость выставить себя стойким, циничным и величественным. — Пойдём на кухню, пообедаем. Вечером выйдем на небольшую прогулку, если захочешь. Во всяком случае я с Террором точно пойдём, насчёт себя думай, я всегда не против тебя дома попридержать. — Надеюсь, что моя прогулка будет не на поводке. У тебя примитивная фантазия отсталого придурка. — Ой, как глупо с твоей стороны подкидывать мне идеи. Глупо только в том случае, если это не хитрый план такой, разумеется. Специально напросишься на любимый фетиш, а потом невинные глазки состроишь, типа ты тут ни при чём. Джон, удостоив его пресной гримасой и укором в усталых глазах, ослаблено встаёт. Его чуть качает, шаг тяжёлый и неповоротливый. Билли позволяет ему пропасть в ванной на пятнадцать минут. Пусть умывается и с унитазом теснее знакомится или что он там делает — не из полотенец петлю на шее затягивает ведь. Когда они встречаются на кухне, смущения между ними больше нет. Только эфирное, склизкое ощущение. То ли стыд, то ли неприязнь. Чтобы не запрягать разбитого Джона, обессиленного из-за бессонницы и лёгкого опьянения, Билли велит ему заняться замороженной лазаньей, припасённой на подобные ленивые дни. Сам ищет зелёный чай, находит упаковки рассыпного и пакетированного. Ебаться лишний раз ему не хочется, в две кружки забрасывает по пакетику и заливает кипяченой на восемьдесят градусов водой — что-что, а чайник у них навороченный, с регулировкой температуры. Немного добавляет лимонного сока и подаёт к столу. Пытается убедить Джона попить чай и бросить бессмысленное ожидание у духовки и попытки игнора. — Если выпьёшь и дашь моим стараниям непредвзятую оценку, я позволю сегодня или завтра поесть хлопья с молоком. Джон не говорит: «хрен тебе, в придачу я вчера их ел», потому что хлопьев с молоком много не бывает. Он, чуть надувшись, берётся за кружку и медленно пьёт, дабы не обжечь язык. Не кривит морду, не выражает что-либо вообще. Точно всё опостылело, точно мысленно он уже далеко-далеко отсюда, только физическая оболочка осталась. — Нормально, — говорит Джон, пожав плечами и даже выдавив подобие улыбки. — «Нормально» на хлеб не намажешь. Цифру давай. Бутчер отхлёбывает. Чай перезаваренный, потерял нежность травянистого вкуса, перейдя на терпкую горечь. Капли лимонного сока усугубляют ситуацию, делая напиток кислым и суховатым. Ну, зато вроде как для выведения токсинов полезно, Джону неплохо было бы к ночи избавиться от хмельного содержания в крови. — Не знаю, четыре, наверное. Если ты хотел, чтобы я насладился кислой и горькой травой, сорванной прямо у дома, где часто ссыт Террор, то у тебя получилось. — Очень хотел, признаюсь. Но знай, что я разрешу поесть хлопья даже если ты поставишь ёбаный кол. Так сколько? — Кол. Из духовки валит жар, а от лазаньи пахучий пар. Джон просит порцию поменьше, точно за весом решил следить — Билли даже не догадывается, насколько прав. Едят они в тишине. Джон выглядит всё так же: душевно-взвинчено и недовольно, совершенно не в духе. Бутчер не нанимался психотерапевтом или подружкой в жилетке, в которую можно поплакаться. Он, вообще-то, и есть первопричина бед и необходимости в психологической помощи. Особенно сегодня. Может это закономерность такая, что вчера — физически — страдал Бутчер, а сутки спустя — ментально — страдает Джон. Они и правда две взаимосвязанные части одного механизма. Или просто пизданутые. Билли оставляет первый этаж с Террором Джону на попечение, уходит к себе наверх. Сейчас он как никогда остро испытывает трудность занять себя. Выбраться в город не вариант, выпить тоже — на сегодня хватило. Делает ревизию в ванной комнате, по площади уступающей той, что на первом этаже. Здесь нет ванны и стиральной машины, лишь душевая кабина, умывальник и унитаз с поломанной крышкой, но целым ободком — а он только и важен. Не находит крем после бритья, ведь сам не бреется, а вот Джона добрить придётся, как и увлажнить моську после процедуры, чтобы лишний раз не жаловался и не плакал. Нужно будет не забыть купить. Бутчер бездельничает, развалившись на кровати лицом к потолку. На животе лежит бело-розовая подушка. Через какое-то время Бутчер улавливает от неё слабый, насыщенно цветочный аромат — кажись жасминовый. В смартфоне начинает читать всякую важную и не очень хуету под названием «новости», даже заходит в запылившийся «Твиттер» и там пытается потратить важные часы жизни. Короче, бессовестно деградирует. К девяти часам вечера Бутчер спускается грузно, чтобы ступеньки дали знать о его наступлении. Террор уже ждёт в прихожей, Джон хуй знает где пропадает. Билли даже думает оставить его в покое и уйти только с псом — как никак утро вечера мудренее, глядишь, его хандра с раздражением уйдут к тому времени. Но Джон самовольно выходит из каморки. Апатичный и в выстиранных, дырявых тапках. — Надень, — Бутчер протягивает ему плащ. Свой излюбленный, пропахший и кислотой, и порохом, и кровью, и потом. Наверное, если его сложить конвертом и какое-то время вжимать в чьё-то лицо, то вырубит похлеще хлороформа. Джон, молча одевшись, поправляет воротник. Они прогуливаются медленно, без спешки. Сначала ошиваются близ дома, а затем идут в лес, к соснам, берёзам и ясеням. Террор, бегая рядом и разнюхивая территорию, оставляет улики то тут, то там. Стемнело до такого, что чем дальше деревья, тем больше их пожирает тьма, а горизонт укрыт плотным сумраком теней. Звёзды над ними не справляются с задачей осветить путь, полумесяц затянут облаками. Самый яркий свет выступает из пару окон дома, но через время и тот остаётся позади. Свет искусственный, желтоватый. Бутчер ненавидит холодно белый, ассоциация плохая. У Джона тоже. Билли старается молчать, держать на уме народную мудрость: “утро вечера мудренее”. Но чем дальше, тем сильнее бесы в башке приказывают действовать сегодня. Сдавшись им, Бутчер решает урегулировать насущную проблему. — Чё такой кислый? — его глуховатый голос накрывает пение сверчков. — Я уже тебе говорил почему. Не выспался, — отвечает Джон с неприкрытой неприязнью. — Короткий сон на диване не помог? Признаю, вопрос риторический – конечно нет. Как раз-таки наоборот: усугубил состояние, которое изначально было не ахти. — Зачем тогда спрашиваешь, раз всё знаешь? — Вот именно, что я всё знаю. Для тебя этот факт является большущей, поболее твоего раздутого эго, проблемой. Я знаю о тебе предостаточно. Мне известно, что в семь лет ты посмотрел «Кто подставил кролика Роджера» на старом телевизоре. Приходилось упущенные из-за хуёвого звука и вечных помех моменты додумывать самому. Но тебе это было лишь в удовольствие. Я же правильно помню, не ошибаюсь? Джон молчит, под ногами хрустит опавшая листва. В жилках закипает кровь, пульс ускоряется, а в каждый шаг закладывается грубость. Джон злится, боится перевести возбуждённый взгляд на Бутчера. Думает, что если тот глянет в ответ хоть с толикой надменностью и высмеиванием, он потеряет контроль над собой, а внутренний, необузданный костёр начнёт пожирать всё живое. — Твою мать, ты можешь заткнуться? — он цедит сквозь стиснутые зубы. — Ой, запросто могу. Но не хочу. В лаборатории тебе редко позволяли заниматься детскими увлечениями, как и пожить спокойно вне опытов и строгого надзора. Каждый из этих мирных моментов и щедрых дней ты хранишь в своей памяти. Что ты там ещё говорил? Немного запамятовал. Джон делает резкую остановку. Билли, вполне ожидающий этого, тоже останавливается. Между ними расстояние в полтора шага. Ветер овевает кожу прохладными потоками. Бутчер замер спиной к Джону, который затылок ему сверлит, хочет закипающей злобой прожечь черепную коробку, начиная с кожи и черепа, и заканчивая мозговой оболочкой и самим мозгом. — Пиздец, блять… — Джон тратит кислород в лёгких, замолкает на пару секунд. После его голос, не теряя пылкой ярости, приобретает новые эмоции: досаду и боль. — Ты теперь будешь шантажировать и унижать меня моим хуёвым детством? Пользоваться тем, что я был не в себе, когда сболтнул лишнего? Я опьянел, по-идиотски проговорился о том, как меня «любовно» растили и баловали ублюдки в халатах. Хотел поделиться, насколько люди в моём окружении поступали бессердечно и безжалостно. Что они не пожалели, блять, грёбанного ребёнка. Ребёнка! Просящего о помощи, о сочувствии, чтобы кто-нибудь из взрослых хоть единожды сказал, что происходящее ненормально. Что это нужно, сука, остановить! — Дружище, расслабься, — имеет наглость сказать Бутчер, начинает оборачиваться. — Расслабиться? Никто из них не заступился за меня. Не сказал, что это, блять, неправильно! Ни одна сволочь, ни одна! Бутчер смотрит Джону в глаза, которые, не лишись тот сил, были бы красными от теплового зрения. Смотрит достаточно поверхностно и неожиданно терпеливо. Без выражения или давления, но и не равнодушно. Как товарищ, который хлопнет по плечу и даст выговориться дальше, или поменяет тему; тот, кто не скажет, что всё будет хорошо, но кто предложит двигаться дальше. Холод и осознание вгрызаются в тело Джона голодными зубами. Кожа покрывается мурашками, волосы встают дыбом. От злости было так горячо и нестерпимо, в глазах щипало от повышенного давления. Сейчас же на душе так тихо и морозно, мокро — словно крещение провёл в ледяной проруби. Резко всё переменилось, стимула и повода злиться больше нет. Джон не может ничего вымолвить. — Расслабься, — прочитав всё в его потускневших глазах, говорит Билли интонацией, которая вводит его в ещё большую отрешённость. — Думаешь, я буду использовать сегодняшнюю информацию в корыстных целях? Чтобы ранить глубоко и точно, залезть под шкуру скальпелем и дорваться до самого сердца? Будто оно у тебя когда-то было, но ладно. Выражаюсь фигурально. Плечи Джона вздрагивают. Как от отвращения или холода, который сильнее окутывает тело, пролезает под одежду к голой коже. Джон чуть опускает лицо. Стоячий воротник плаща, который велик в плечах, хорошо защищает от ветра. — Отвечай, когда я спрашиваю. Ты всё ещё мой заключённый, живёшь по моим правилам. Тебе их по порядку напомнить? — Я не знаю, — подаёт голос Джон. — Ты жестокий и неоднозначный человек, у которого не все дома. Ненавидишь меня. Так что предполагаю, что да, запросто можешь. — Сам ты с ебаньцой. Я тебя не ненавижу, а желаю придушить. Исключительно от большой любви, если ты не забыл. Пойдём, ещё пройдёмся. Свежий воздух полезен перед сном. Билли нагнувшись, гладит подбежавшего Террора по макушке. Затем, оглядев лес, достаёт телефон и включает фонарик, который освещает чернь тропинки меж деревьев и кустов. Продолжает путь, а верный пёс за ним. Ведёт себя беззаботно, словно считает, что Джон не решится дать дёру или ещё что вытворить. Так и есть. Джон идёт следом, вовремя отходит в сторону, чтобы не наступить на скачущую мимо лягушку. — Мёрзнешь? – вопрошает хрипловато Билли. — Нет. — Хорошо. «Нет, хуёво» — остаётся в мыслях Джона. Ему нравится тишина, но Бутчер, как ему поручено судьбой, идёт всему наперекор. Непринуждённо говорит: — Я не глумлюсь над детьми. Не нахожу в их страданиях и проблемах повод для шутки. Да, я могу сказать, что ты регрессировал настолько, что порой смахиваешь на дрянное дитя, но это не делает тебя таковым. Я потешаюсь над той личностью, что представлена передо мной, а не над созданием, кучи лет назад подвергающееся варварскому и негуманному обращению. Честно, меня не особо ебут твои детские травмы, я не стану прижимать тебя к груди и утешать хуйнёй наподобие «всё будет хорошо, папочка Билли будет мягок» или «ужасные дяди в халатах ушли, так что из страшного остался только я». На что мне не похуй, так это на то, что ты превратился в отмороженного деграданта с нехваткой любви и нуждой доказать свою значимость путём насилия и унижений. Я не буду использовать твои секретики и далёкое прошлое в корыстных и бесчестных целях. Зачем мне ржать и давить на больное по поводу запрета на телевизор, когда ты был пиздюком, если я могу запрещать тебе телевизор сейчас, в твои зрелые годы, и ржать именно над этим? Я люблю мастерить шутки собственного авторства, а не пользоваться трудами других людей. Это неожиданно, но одновременно так логично, предсказуемо. Он знает Билли слишком хорошо — почти как самого себя. Он всегда был единственным, кто способен был вызвать у него сильные чувства, интерес к жизни, и улыбку. Бутчер выделялся среди людей так же, как сам Джон выделялся среди них — это особенно сильно заметно, когда Джона то и дело окружали одни лишь болваны, подхалимы, сопляки и кретины. — Умеешь ты утешать, — Джон не хочет звучать воодушевлённо и с явной долей радости, но именно таков его голос. — Раз в год и палка стреляет. — Палка? — Да, палка. Поговорка есть такая, лопух необразованный. Ничего, папочка Билли тебя всему научит, словарный запас разрастётся намного быстрее и больше твоего пуза. — Вообще-то я начал следить за питанием, — нахохлившись, бурчит Джон. Под ногами хрустит сучок, где-то сверху ухает филин. — Понятно. Учту. Только не говори потом, что я морю тебя голодом. Но ты молодец. Только сильно не худей, а то мне нечего будет от тебя откусывать. Я на кости не бросаюсь. Бутчер, хмыкнув, через минуту переводит взгляд на чёрный небосвод с яркими, словно выпуклыми точками от звёзд, и останавливается. Внимает красоте окружения. Джон повторяет за ним. Тоскливо глядит на небо. Красивое, далёкое. В котором он ещё недавно находил покой и приют, мчался среди взбитых облаков. Постепенно в сердце начинает щемить. Так, что невольно губы поджимаются, а глаза щиплют то ли от прохлады, то ли от слёз, готовых вот-вот выступить и залить щёки. Джону всегда нравилось небо, полёты были его отдушиной и возможностью почувствовать свободу и близость с самим собой. Скользить в воздухе, проноситься над макушками деревьев и небоскрёбами — это одно удовольствие. Это его стихия. Была. И более никогда не будет. Пока был юн и полон надежд, когда его выпускали на улицу для наблюдений и проведения испытаний, он старался взмывать как можно выше. Желая отдалиться от планеты насколько возможно, приблизиться к звёздам, не имеющим к нему притязаний, извращений и ненависти. Хорошо быть молодым, больно быть наивным. Джон ещё мелким понял, что далеко ему не улететь. Что он привязан к гнилой и постылой Земле намного сильнее, чем сперва казалось. Лунный диск прорезается сквозь ватные облака, шею начинает ломить. Опустив глаза, Джон замечает, что Бутчер присел на корточки и чешет Террора по подставленному животу. Животное, находящееся в свете фонаря и вывалившее язык, выглядит счастливым настолько, что приторно становится. Джон проводит пальцами по щеке. Сухой, но которую начинает схватывать уличный холод. Бутчер поднимается и делает кривоватый шаг в сторону сосредоточившегося Джона. Переводит яркий луч на его харю – он жмурится и чуть голову отворачивает. — Господи, перестань, не свети мне в лицо. — Я вчера тоже, знаешь, был не в себе, совершил ошибку. Проговорился, сболтнул лишнего. — Это ты о чём? Бутчер опускает фонарь в землю под ними. Между ними воцаряется густая темнота, в которой им не потерять друг друга — они близко, их тёплые дыхания мажут лицо напротив. Не видят друг друга, но чуют солодовый аромат от пива с губ таких близких. — Когда имя твоё спросил, — Билли будто специально, чтобы вызвать только большую тяжесть в груди Джона, переходит на хрипловатый полушёпот: — Джонни. Вот как. Правда, Джон только сейчас понимает, что Бутчер со вчерашнего вечера ни разу не назвал его по имени. Только всякими унизительными и шуточными кликухами. Снова накатывает паскудное, неприятное чувство, вымазывающее Джона с головы до пят. Досадой насыщен его голос, стыдливо содрогающийся: — П-почему ты называешь это ошибкой? — Потому что лихорадка ёбнула в голову. Бред сивой кобылы просто. Зачем мне вообще нужно твоё имя, когда есть излюбленные «принцесса» и «пупсик». Это сейчас я мыслю логически, а вчера нет. В тот момент мне чудилось всякое. Я был сугубо уверен, что завтра мы снимем девок, напьёмся до упаду, и сыграем пару раз в бильярд. Создадим пятничную традицию, через пару лет аукнувшуюся нам инфарктом, больничной койкой, и после — гробом. «Джон Гиллман» было бы написано на твоём надгробии, если у тебя был бы кто-то, помимо меня, кто заботился о тебе. Джон. Это имя старого нарциссического ублюдка, крупно мне и моим близким насолившего, а не нового приятеля. Я пьяный и то более вразумительные вещи смыслю, чем вчера. Сейчас у меня, кстати, голова яснее некуда. И знаешь что? Сказанного не воротишь. И ты тоже не сможешь. Такова жизнь, так и живём. — Если так сильно претит эта мысль, не называй меня по имени. Просто забудь о нём, я не стану напоминать. Не то, чтобы оно мне самому нравилось. Джон не врёт. Люди, что растили его в лаборатории глубоко под землёй, называли его только этим именем. В том аду больше подошли бы порядковые или идентификационные номера, а они говорили «Джон». Джон ненавидел это имя, ненавидел и Хоумлендер. Особенно когда он решил вернуться в лабораторию, а эти бессовестное, жалкие гиены пытались задобрить его, образумить, обращаясь как к тому самому ребёнку, что настрадался от их рук. Не помогло. — А ты сам как, хочешь, чтобы я называл тебя «Джоном»? Глаза привыкают к мраку, в силах разглядеть очертания чужого лица, расположенного так близко. Джон не догадывается, что на его собственном отпечаталось отчаяние. Его чуть шатает, плечом почти касается чужого, чует жар тела Билли, но вовремя делает шаг назад. Не может же он сказать прямо: “блять, называй конечно, если не трус позорный”. Бутчер его настоящее имя произносит не так, как все остальные – после него Джон не ощущает себя вымазанным несмываемой грязью нефтяного болота, не чует подавленности. От Бутчера, любящего и буквально питающегося его пресмыкательством и унизительным положением в роли заключённого, имя «Джон» не вызывает возврат чудовищных воспоминаний и ненависть ко всему живому и мёртвому. Блядский Бутчер. Джон, собравшись с силами, отвечает: — Если это избавит меня от всяких пизданутых “карапузов” и “принцесс” то да, хочу, — Билли наводит луч фонаря, отчего Джон, вынужденный закрыть лицо руками, ругается: — Сука, я твой телефон сломаю или запихну кое-куда! — Что ты сказал про “принцессу”? Нет уж, я на такое не подписываюсь. Ты посягнул на святое, скотина бессовестная. — Чего тебя так тянет обзывать меня невпопад, на ребяческий манер? — Какое, блять, невпопад, я чрезвычайно выборочно подбираю прозвища. Идеальное, обоснованное и сочное, точно рибай в самом лучшем стейк-хаусе, в каком ты только бывал. Я же не называю тебя громилой или самым великим супергероем на планете Земля — ты ни то, ни другое. Башкой не кумекаешь совсем, друг мой златовласый, оттого не в силах оценить моё ювелирное мастерство. — Пиздец, у меня нет слов, — прискорбно покачав головой, Джон разворачивается и начинает путь назад. Неловко, оступаясь в черни тропинки, и дёргаясь от стрекотания в кустах и далёкого карканья вороны. — Ты можешь подсветить путь, я домой хочу. Я вдоволь надышался, пора завалиться в постель и избавиться от твоей нахальной морды хотя бы до утра. Хватка на предплечье крепкая, лучше сказать стальная, точно сам Т-800 к руке присосался. Джона разворачивает как нефиг делать, но благо в лицо, как при допросе, не светит. Билли держит телефон так, что на их лица ложится лишь тусклый край луча, погружая их в полутьму. В ней у Бутчера такие проникновенные, глубокие глаза — Джон неприлично засматривается. А в вкрадчивом голосе издёвка и потеха преобладают, аж уши заткнуть хочется. — Джонни хочет спать. Накрыться одеялом, зарыться носом в мистера Тедди и нежненько сопеть. А Джонни хочет, чтобы ему почитали сказку на ночь? Сомневаюсь, что у меня есть что-то помимо инструкций на электротехнику и камасутры. — Очень смешно, Уильям. Особенно тебе. Только тебе. — Ну, вообще-то, я для этого и держу тебя подле себя. — Чтобы веселить тебя, да. Я давно это понял. — Серьёзно что ли? — Билли второй рукой накрывает нижняя часть лица опешившего Джона, прямо под сомкнутыми губами. Ладонь чуть царапают тонкие и светлые волоски неказистой бороды. — Поразительно. Я понял это только сегодня. — В смысле только сегодня? — Знаешь почему я оставил тебя в живых в тот знаменательный день в Овальном кабинете? Ты стоял на коленях и трясся. Руки не мог найти покой, как и суматошные мысли. Просил о пощаде, пытался использовать все козыри в рукаве — это я сейчас говорю про предложение отдать "Воут", отсос и поесть моего говна. Если бы ты в тот момент ляпнул что-нибудь ещё, честно, я бы тебя укокошил. Вскрыл ломом черепушку, точно банку с горохом. Но не в этом дело. Я смотрел на тебя и начал видеть запуганного, забитого ребёнка. Наверное того самого, которого ограничивали в досуге, ставили опыты и мучали как бездушную крысу. Я пожалел тебя. Не действовал из лучших или худших побуждений, просто пожалел. Сейчас жалости больше нет, а я всё равно позволяю тебе жить со мной в одном доме. Подумать только, я уживаюсь с бывшим врагом по причине, которую и правда только сегодня понял. Подсел на диван к храпящей тушке, на которую изредка глядел, и сообразил: «с ним весело». Да. С тобой ебать как весело, пиздануться можно. Не всегда, конечно. Порой ты бываешь той ещё смурной тучей и душнилой. Порой всем нужен перезапуск и послать всех куда подальше, и я разрешаю тебе очищать свой внутренний сосуд с говном, чтобы ты им не подавился, когда он от воздержания переполнится до самого верха. Я хочу, чтобы ты и дальше меня радовал, Джонни. Веселил. Бутчер водит большим пальцем по правой щеке. Отросшая борода поддаётся движениям, гуляет туда-сюда. На левой щеке волоски короче и колючие. Джон неуверенно накрывает запястье Билли прохладными пальцами — у Билли кожа тёплая, мозолистая. Снаружи Джону холодно, но внутри горячо-горячо. От признания и слов Бутчера, от его маниакальности и шизанутости. — Я тебе никакой не шут, придурок, — говорить не особо удобно, когда крепко зажимают нижнюю челюсть. Джон щлёпает Бутчера по руке, и тот её отпускает. — Как это нет? Ещё как шут — гороховый. — Если ты продолжишь нести брехню, я отравлю себя следующим же утром. Посмотрим, насколько тебе будет весело. — Скажи мне пожалуйста, а как ты посмотришь, если сдохнешь? — Бля, и кто из нас тут душнила… Джон, закатив глаза, складывает руки на груди. Не потому что обиделся, хотя в этом есть доля правды, а чтобы не промёрзнуть сильнее. Направляется по тому пути, которым они до сюда дошли. Билли, издав смешок с хрипотцой, следует за ним вместе с уставшим Террором. Светит ему в спину, из-за чего дорогу не особо-то и видно. Джон идёт интуитивно, и вдруг чует что-то под ногой — слишком поздно, он успевает перенести вес на ногу. Что-то щёлкает очень громко, хрустяще, слышится влажная нотка. — Пиздец. Это что такое? Уильям, блин, подсвети. Яркий луч падает на место преступления — дохлая улитка в собственном соку, с разбитым на осколки спиральной раковиной. Джона передёргивает от отвращения, он подошвой тапка трёт по пожухлой траве, что произрастает сбоку от тропы. Старательно пытается очистить свою единственную обувь. — Ты только погляди, так ты ещё и нелюдь зверский, — как бы шутит Бутчер. Скептично глядит на брезгливого Джона. — Улитку невинную убил. — Мне тапки жалко, вот где проблема, а не это убогое мелкое создание. Убил и убил, что такого. Может, я это сделал для твоего французского друга. Как у них там говорят — “bon appétit”? — Раз так, то бери деликатес в руки и понесли домой. Положишь в холодильник, упакуешь красиво в коробку, бантиком повяжешь. Кстати, мой французский друг тоже для тебя подарок приготовил. Он у меня в спальне лежит, тебя ждёт. — Серьёзно? Какой? Джон не пытается скрыть удивления и предвкушения. Как ребёнок малый, ей богу. Хотя в голосе сквозит рассудительная недоверчивость. — Скоро узнаешь, если будешь себя хорошо вести.