Грех на двоих
17 июня 2026 г., 12:44
— Медленнее... пожалуйста, — сорванный, едва различимый шепот потонул в душной темноте комнаты.
Мито судорожно прижала ладонь к собственным губам, до боли впиваясь пальцами в щеку, лишь бы заглушить этот позорный, рвущийся наружу звук. Воздух в комнате казался раскаленным от чужой тяжелой чакры и запаха пота. Несколько алых, намокших прядей намертво прилипли к ее лбу, а перед глазами все плыло от невыносимого, пугающего жара, который волнами расходился по низу живота.
Тяжелые, мозолистые ладони, до синяков сжимавшие ее бедра, на мгновение замерли. Движения прекратились. Мадара медленно наклонился ниже, нависая над ней всей своей массивной фигурой, и бросил один-единственный взгляд из-под спутанной черной челки, такой острый и гипнотизирующий, не оставляющий права на сопротивление. Под этим взглядом Мито послушно, словно в трансе, опустила дрожащую руку. Он не дал ей сделать даже вдоха, впиваясь в ее губы жадным, глубоким поцелуем, больше похожим на попытку задушить или присвоить себе чужую душу. Мито не оттолкнула его. Терять лицо было уже поздно, черта осталась далеко позади, и она лишь отчаянно вскинула руки, мертвой хваткой вцепляясь ногтями в его жесткие плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие узлы мышц.
Отстранившись всего на миллиметр, Мадара обжег ее ухо горячим дыханием. Его голос, хриплый и опасно низкий, пророкотал у самого ее виска:
— Ты знала, к кому шла, Мито. Теперь терпи.
Он резко прикусил чувствительную мочку ее уха, и в ту же секунду возобновил движения, куда более глубокие, резкие и интенсивные, чем прежде. Мощные толчки вышибли из ее горла новую, беспомощную партию стонов, которые эхом отражались от стен и так сладко ласкали его слух. Мито плавилась под ним, окончательно теряя связь с реальностью.
Подождите. Вам ведь тоже кажется, что в этой картине что-то фундаментально и катастрофически неправильно?
Давайте вглядимся в лица.
Женщина, которая сейчас отдает себя этой дикой, разрушительной страсти — Мито Узумаки. Первая леди Деревни Скрытого Листа, живой сосуд для могучего и ужасного Девятихвостого дьявола, старшая и единственная дочь Ашины Узумаки, великого лидера Клана Водоворота, чья сила когда-то заставляла содрогаться весь мир. И, наконец, она законная супруга Первого Хокаге, человека, которого набожно называют Богом Шиноби и сильнейшим воином эпохи.
И если быть до конца честными... мужчина, который сейчас безжалостно сминает ее тело в темноте, определенно не имеет никакого отношения к ее мужу... Ну почти не имеет
***
Свадьба Первого Хокаге была воистину великим событием, о котором в чайных домах Конохи будут шептаться еще не один месяц. Это был монументальный политический триумф. Великий клан Сенджу, едва успев заложить фундамент Деревни Скрытого Листа, намертво скрепил кровные узы с не менее могущественным кланом Узумаки. Улицы бурлили. Обыватели и шиноби, еще не привыкшие к мирной жизни, завороженно гадали, с кем же Сенджу заключат следующий союз, а тут сам Водоворот протянул руку помощи, закрепив дружбу браком. И пусть для старейшин это соглашение являлось лишь безупречно разыгранной формальностью на бумаге, простым людям хотелось зрелищ. Всем нетерпелось хотя бы краем глаза лицезреть загадочную леди из Узушио. Действительно ли женщины этого рода столь величественны и опасны, как о них судачат на торговых площадях? Правда ли, что их волосы цветом подобны свежей крови или закатному солнцу над океаном? Свадебный паланкин, в котором везли невесту, был плотно закрыт тяжелыми шелковыми занавесями, скрывая Мито от сотен любопытных, жадных глаз. Не разглядев ничего снаружи, пестрая толпа живой волной хлынула следом за процессией прямиком к главному храму на холме, где должно было состояться священное таинство. Все ждали момента, когда занавес наконец поднимется, и леди Узумаки явится миру. Когда паланкин всё же наконец опустился на деревянный помост храма и тяжелая парча занавеса дрогнула, толпа на площади замерла, боясь сделать лишний вдох. Она вышла к ним под размеренный, глухой рокот ритуальных барабанов. Леди Мито. В ослепительно белом свадебном кимоно, расшитом золотыми нитями, она казалась не живым человеком, а сошедшей с древних свитков богиней. Но по-настоящему у всех перехватило дыхание, когда солнце коснулось её прически. Сплетенные в сложные узлы волосы полыхнули таким чистым, пронзительным багрянцем, что у старых воинов по спине пробежали мурашки, в этом цвете была скрыта первозданная, пугающая мощь Узумаки. Её фарфоровое лицо оставалось безупречно спокойным, взгляд ярких нефритовых глаз прямым и величественным. Она не смотрела на толпу свысока, но каждый присутствующий в эту секунду отчетливо понял: в Коноху прибыла не просто жена для лидера, в Коноху прибыла королева. И потянулись дни, которые со стороны казались идеальной, залитой солнцем сказкой. Для жителей деревни союз Первого Хокаге и Леди Мито стал символом абсолютного благополучия. Обыватели завороженно шептались, провожая их взглядами на редких праздниках. Как красиво и гармонично они смотрелись вместе! Хаширама высокий, сильный, с его вечной теплой, открытой улыбкой, способной растопить любой лед, и Мито его идеальная, тихая гавань, всегда безупречная, статная, ступающая след в след за мужем. Старейшины кланов довольно кивали, видя, как Леди Узумаки без единой заминки справляется с тяжелыми обязанностями хозяйки огромного поместья Сенджу. — Какое счастье, — говорили в лицо Хашираме торговцы и старейшины, — Небеса благословили вас идеальной супругой, Хокаге-сама. Хаширама в ответ лишь громко, искренне смеялся, ласково приобнимая жену за плечи, и Мито мягко улыбалась ему в ответ. Для Конохи они быстро стали чем-то вроде живого культа, местным эталоном того, как должна выглядеть настоящая семья. Достаточно было просто пройтись по центральной улице в рыночный день, чтобы собрать десятки восторженных вздохов. Вот Хаширама-сама снова заглянул к лавке со сладостями, бурно и совершенно не по-статусному споря с торговцем о цене на данго. А в паре шагов от него, едва прикрывая губы изящным веером, тихо смеется леди Мито. Муж оборачивается на этот смех, его лицо мгновенно светлеет, и он без капли смущения, прямо на глазах у половины деревни, ловит ее руку, переплетая свои огромные пальцы с её тонкими, изящными. Прохожие женщины в этот момент умиленно прижимают ладони к груди: — Посмотрите, как Хокаге-сама дорожит своей супругой! Столько заботы! И ведь это не было наиграно. Хаширама действительно боготворил жену. Молодые шиноби, возвращавшиеся с миссий, с улыбкой пересказывали друг другу, как Первый Хокаге посреди важного военного совета мог вдруг прерваться, хлопнуть себя по лбу и воскликнуть: — Ой, Тобирама, заканчивай без меня, у Мито сегодня мигрень от жары, я обещал принести ей холодный компресс и чай из мяты. И уносился, оставляя брата свирепеть в одиночестве. Они казались единым целым. Если Хаширама был буйной, неукротимой стихией, которая воздвигла эти стены, то Мито стала той самой благословенной тенью, которая дарила этой стихии уют. На всех официальных приемах она сидела по левую руку от мужа. Безмолвная, величественная, в идеально отглаженном кимоно с гербом Узумаки на спине. Стоило Хашираме в пылу дискуссии начать слишком сильно размахивать руками или потерять нить разговора, Мито едва заметно касалась его локтя. Один этот жест и буйный Хокаге мгновенно успокаивался, виновато улыбался ей и возвращался к делу. —Идеальный союз силы и грации, — писали в хрониках летописцы. —Она его муза, его ангел-хранитель — шептались на улицах. Деревня росла, гремя стройками, и в умах людей образ счастливого, улыбающегося Хокаге и его преданной багряноволосой жены стал главным символом того, что мир пришел навсегда. Коноха безоговорочно верила: за закрытыми дверями поместья Сенджу царит такое же абсолютное, благословенное счастье, даже сильнее того, какое они видят на публике. Хаширама ведь не притворялся, он действительно искренне пытался окружить её заботой, пока она была чужой в Конохе. Но как только Мито, благодаря его теплу, расправила плечи и адаптировалась, его гиперактивный мозг посчитал задачу выполненной. Всё, жена в порядке, деревня в безопасности, пора строить мир во всём мире.***
Эта залитая солнцем сказка осталась там, в первых месяцах её замужества. Тогда, в самом начале, Хаширама действительно был рядом. Мито оказалась в абсолютно чужом месте, среди незнакомых, еще вчера враждебных людей, в тысячах километров от родного Водоровета, от отца, от привычного шума океана. И Хаширама, чувствуя свою ответственность, расшибался в лепешку, чтобы согреть её своим теплом. Он водил её по улочкам, знакомил с жителями, заваливал глупыми подарками и сладостями, буквально делал всё, чтобы она быстрее адаптировалась. И это сработало. Мито привыкла. Она выстроила свой быт, выучила имена старейшин, приняла уклад Сенджу. И вот тогда Хаширама со спокойной совестью вернулся к тому, ради чего дышал, к работе. Задача "обогреть жену" была выполнена, галочка поставлена, и великий Хокаге снова с головой ушел в глобальную геополитику, стройки и бесконечные чертежи. ...За порогом их огромного дома фасад осыпался мгновенно, обнажая звенящую, удушающую пустоту. Когда тяжелые раздвижные двери сёдзи закрывались, отрезая поместье Сенджу от шумной Конохи, идеальный мир леди Мито превращался в склеп. Поместье было слишком большим для двоих. И слишком молчаливым. Вечера превратились в бесконечный ритуал ожидания. Мито часами сидела на веранде, идеально прямая, с безупречной осанкой, которой её учили с детства. На коленях лежала книга или свиток по фуиндзюцу, но строчки расплывались перед глазами. Вокруг неё слуги бесшумно шуршали одеждами, зажигали масляные лампы, убирали нетронутый ужин. — Хокаге-сама задерживается на совете клана Учиха, леди Мито, — в десятый раз за неделю докладывал слуга, низко кланяясь. — Просил передать, чтобы вы ложились спать и не ждали его. Мито лишь едва заметно кивала, сохраняя на лице маску вежливого спокойствия. А глубокой ночью, когда Хаширама наконец возвращался, смертельно уставший, пахнущий чернилами, пылью и чужой чакрой, он тихонько скользил под одеяло. Хаширама мог сонно, по-детски уткнуться носом в её плечо, пробормотать что-то ласковое и мгновенно уснуть, крепко сжав её в объятиях. Он обнимал её как свой самый надежный, верный тыл. Как дорогую вазу, которая всегда стоит на своем месте в нише токонома и никуда не денется. Хаширама любил её. Но он не замечал, что этой любовью он медленно её душил. Ей не нужно было, чтобы ею гордились как символом союза. Ей не нужно было, чтобы её обнимали как уставший воин обнимает родную землю после боя. Ей хотелось, чтобы в ней увидели женщину. Чтобы с ней поговорили, чтобы её запертая, клокочущая внутри сила Узумаки, которой тесно было в рамках "идеальной хозяйки", хоть раз нашла выход. В этих стенах Мито Узумаки медленно превращалась в красивый призрак. И самое страшное было то, что пожаловаться было некому: ведь у неё был "идеальный муж" и "идеальная жизнь. На следующий день солнце Конохи пекло так же безжалостно, словно издеваясь над ее внутренним состоянием. Оставшись одна в звенящих стенах поместья, Мито поняла, что если проведет здесь в тишине еще хотя бы час, то стены просто раздавят ее. Собрав свитки с отчетами о поставках из Водоворота, предлог, который никто бы не посмел оспорить, она направилась в резиденцию Хокаге. В коридорах администрации, как обычно, пахло свежей древесиной, чернилами и суетой. Но стоило Мито повернуть к кабинету мужа, как воздух вокруг нее резко изменился. Тяжелая, колючая, почти осязаемая чакра заставила волоски на ее руках встать дыбом. Чакра внутри нее глухо зарычала, реагируя на опасность. Из кабинета Хаширамы, с грохотом захлопнув за собой дверь, вышел Мадара Учиха. Он видимо злился. Его длинные, непослушные черные волосы растрепались сильнее обычного, а на бледном лице застыло выражение глубокого, породистого презрения. Очевидно, очередной спор о будущем деревни с Хаширамой закончился тупиком. Мадара шел размашистым, хищным шагом, собираясь проигнорировать любого, кто встанет у него на пути. Мито замерла, прижав свитки к груди. По всем правилам этикета, как первая леди, она должна была мягко улыбнуться, склонить голову в приветствии и уступить дорогу главе союзного клана. Она попыталась. Привычная маска "идеальной Мито" послушно скользнула на лицо. Но Мадара не был обывателем из толпы. Он остановился прямо перед ней, слишком близко для приличия, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его единственный открытый темный глаз (второй скрывала челка) медленно, бесцеремонно скользнул по ее идеальной прическе, по безупречно завязанному поясу оби и замер на лице. Мадара не увидел королеву. И не увидел жену своего друга. Своим обостренным чутьем воина, привыкшего видеть скрытые ловушки, он считал то, что скрывалось за ее фарфоровой улыбкой. Он увидел загнанного в угол, смертельно уставшего человека, у которого от этой правильности уже пережато горло. На его губах появилась едва заметная, циничная усмешка. — Леди Узумаки, — его хриплый, низкий голос прозвучал в пустом коридоре как пощечина. — Снова несете нашему святому Хокаге его любимый покой? Смотрите, как бы этот покой не удушил вас раньше времени. Мито едва заметно вздрогнула, и пальцы, держащие свитки, побелели от напряжения. Никто. Ни один человек в этой чертовой деревне не смел говорить с ней так. Никто не смел сомневаться в ее счастье. А этот мужчина взял и одним точным ударом расколол ее идеальный щит. — Глава клана Учиха, кажется, забывает о манерах, — холодно ответила она, заставляя свой голос звучать ровно, хотя сердце в груди забилось быстрее. — Мой муж занят делами деревни. И я разделяю его ношу. Мадара сделал еще полшага вперед, так что она почувствовала тонкий запах табака и дорожной пыли, исходящий от его черного кимоно. Он наклонился к ее уху и тихо, опасно произнес: — Вы можете врать всей Конохе, Мито. Можете врать даже Хашираме, он с радостью поверит. Но не пытайтесь врать мне. Вы здесь задыхаетесь. И это написано у вас на лице. Прежде чем она успела разозлиться, крикнуть или ударить его, Мадара резко отстранился, крутанулся на пятках и пошел прочь по коридору, оставив ее стоять в полной растерянности. Мито смотрела ему в спину, и внутри нее впервые за много месяцев вместо привычной, серой пустоты закипала дикая, настоящая, живая ярость. Ей было страшно, но... нет, нельзя думать о таком!***
Мадара никогда не верил в сказки. В мире, где младенцы учатся держать кунай раньше, чем палочки для еды, для красивых иллюзий просто не оставалось места. Поэтому все эти восторженные вздохи Конохи вокруг идеального союза Бога Шиноби и Принцессы Узумаки вызывали у него лишь раздраженное желание сплюнуть под ноги. Впервые он увидел её на свадьбе. Это был душный, перегруженный фальшивым пафосом день. Мадара стоял в первых рядах приглашенных, чуть поодаль от вечно хмурого Тобирамы, который даже в разгар праздника сканировал толпу взглядом палача. Вокруг звенели ритуальные колокольчики и барабаны, пахло приторными храмовыми благоволиями, а Хаширама сиял так, словно в одиночку остановил падение луны на землю. Когда занавес паланкина дрогнул и Мито Узумаки ступила на деревянный помост, Мадара скользнул по ней скучающим взглядом. Да, багряные волосы, яркие, как свежая кровь на снегу. Да, безупречная осанка женщины, которую с рождения дрессировали быть гордостью своего клана. Да, сильная чакра, глухо вибрирующая где-то под ребрами. Шаринган даже без активации чувствовал, что в этой хрупкой фарфоровой кукле заперто нечто колоссальное и опасное. Но тогда, в тот первый день, Мадара лишь мысленно хмыкнул. Для него она была очередной деталью мозаики, которую Хаширама так фанатично собирал вокруг своей утопии. Очередной трофей мира. Живой договор между Сенджу и Узумаки, завернутый в белоснежный шелк. Мадара посмотрел, зафиксировал и забыл. Ему не было дела до женщин, особенно до тех, кто добровольно соглашался стать частью политического фасада. Но Коноха была слишком маленькой, а Хаширама слишком навязчивым. Прошел месяц, два, три. Мадара, как глава Учих, был вынужден почти ежедневно бывать в резиденции, пересекаться с Хаширамой на полигонах, стройках и бесконечных советах. И неизбежно, раз за разом, в поле его зрения возникала леди Мито. Поначалу он действительно игнорировал её присутствие. Ну сидит она по правую руку от мужа на официальных обедах. Ну подносит им чай, шурша дорогим шелком. Ну улыбается этой своей правильной, ровной улыбкой, от которой у самого Мадары зубы сводило, настолько она была стерильной, неживой и выверенной до миллиметра. Люди вокруг умилялись, шептались о великой любви и гармонии, а Мадаре казалось, что всё это чересчур. Приторно и тошнотворно. Он начал наблюдать за ними от банальной скуки во время долгих, бессмысленных речей старейшин. И именно тогда его наметанный взгляд воина, привыкшего замечать малейшие трещины в обороне противника, начал цепляться за странные нестыковки. Мадара помнил, как однажды на совместном ужине Хаширама, разгоряченный саке и очередными грандиозными планами, громогласно рассказывал о постройке новой академии. Он размахивал руками, смеялся, а потом привычным, собственническим жестом притянул Мито к себе, поцеловав в висок. Толпа за столом умилилась. А Мадара... Мадара в эту секунду смотрел прямо на пальцы Мито, лежащие на её коленях. Он увидел, как её ногти до белизны, до судороги впились в дорогую ткань кимоно. Всего на долю секунды. На один короткий миг её безупречное лицо застыло, превратившись в посмертную маску, прежде чем снова расцвести вежливой, покорной улыбкой. — Она не счастлива, — лениво подумал тогда Мадара, пригубив свое вино. — Хаширама запер дикую птицу в золотую клетку и думает, что если он сыплет туда дорогое зерно, она обязана петь. Эта мысль посеяла зерно любопытства... циничного, жестокого любопытства. Мадара стал наблюдать за ней осознанно. Не как мужчина за женщиной, а как аналитик за скрытым дефектом в чужой идеальной системе. Он подмечал детали, которые слепой от собственного восторга Хаширама просто не способен был разглядеть. Мадара видел, как Мито ходит по улицам деревни. Со стороны королева на прогулке. Но Мадара замечал, как тяжело, словно кандалы, она передвигает ноги в своих парадных дзори. Он видел, как на праздниках, когда Хаширама убегал в толпу обниматься с детьми и брататься с плотниками, Мито оставалась стоять одна в окружении старейшин. Ее взгляд в эти моменты становился абсолютно стеклянным. Она смотрела сквозь людей, туда, где за горизонтом остался её родной, шумный, яростный Водоворот, где ей не нужно было притворяться тихой гаванью. Она задыхалась. Мадара знал этот удушливый запах ментальной комы слишком хорошо, он сам задыхался в этой Конохе, среди этих бумажек, советов и фальшивых улыбок бывших врагов. Но он, по крайней мере, мог огрызаться, мог уйти на миссию, мог сорваться на крик в кабинете Хокаге. А она? Она была заперта внутри собственного статуса. Джинчурики сильнейшего биджу, величайший мастер фуиндзюцу, женщина с мертвой хваткой и опасной чакрой, была сведена системой до роли красивой мебели, которая должна просто молча украшать собой резиденцию Сенджу. Каждый раз, когда Хаширама на советах восторженно заявлял: Мито так нравится наш новый сад! Она говорит, Коноха становится прекраснее... Мадара едва сдерживал презрительный смешок. Ему хотелось подойти, взять друга за грудки, встряхнуть и спросить: — Ты, идиот, ты хоть раз смотрел ей в глаза, когда она это говорит? Ты видел, что там одна пустыня? С каждым месяцем это наблюдение превращалось во внутренний азарт. Мадара ловил себя на том, что приходя в резиденцию, он первым делом искал взглядом этот алый силуэт. Ему стало интересно: когда этот фарфор наконец треснет? Сколько еще эта гордая принцесса сможет разыгрывать роль идеальной дурочки, пока её собственная сила и обида не сожрут её изнутри? И когда сегодня в коридоре она преградила ему путь, со своими дурацкими свитками, со своей этой напускной, ледяной вежливостью первой леди, Мадара просто не выдержал. Эта её попытка защитить свой фасад перед ним, человеком, который насквозь видел всю грязь этой жизни, показалась ему оскорблением. Он специально нарушил границы, чтобы почувствовать, как её чакра, чакра внутри неё испуганно и яростно взвилась дыбом. Он вдохнул запах её кожи, дорогой парфюм, за которым скрывался горький вкус её одиночества. И когда он выплюнул ей в лицо эту жестокую правду, когда увидел, как побелели её пальцы и как в её глазах наконец-то, впервые за все эти месяцы, вспыхнул настоящий, живой, дикий огонь... Мадара понял, что пропал. Он шел по улице Конохи, и на его губах играла мрачная, хищная усмешка. Трещина на фарфоре пошла. И Мадара Учиха сделает всё, чтобы этот фасад разлетелся вдребезги.***
Мито сделала глубокий, судорожный вдох, силой загоняя клокочущую чакру обратно вглубь запечатанных каналов. Сердце все еще бешено колотилось в ребра, а кожа на шее, казалось, до сих пор горела от чужого, непозволительно близкого дыхания Мадары. — Соберись, — приказала она себе, поправляя выскользнувший из идеальной стопки свиток. — Ты Леди Конохи. Ты Узумаки. Натянув на лицо привычную, отрепетированную до безупречности маску спокойствия, она мягко толкнула тяжелую деревянную дверь кабинета Хокаге. — О, Мито! — Хаширама вскинул голову от заваленного бумагами стола, и его лицо мгновенно озарилось чистой, мальчишеской улыбкой, в которую когда-то невозможно было не влюбиться. — Какая радость! А я тут совсем закопался в этих отчетах Тобирамы. Заходи, дорогая, заходи! Он тут же вскочил со своего места, перешагивая через стопки чертежей на полу, и подошел к ней. Хаширама был, как и всегда, невероятно приветлив, заботлив и мил. Он аккуратно забрал из её онемевших рук тяжелые свитки, мимоходом коснувшись её ладони своими теплыми, широкими пальцами, и ласково заглянул в лицо. — Ты бледная, Мито. Опять эта удушливая жара? Тебе не следовало самой идти по солнцу, нужно было отправить слугу, — в его голосе звучала искренняя, неподдельная тревога. Он действительно переживал. Он усадил её в кресло, суетливо налил в пиалу прохладной воды и протянул ей. — Вот, выпей. Мито сделала глоток, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяной, парализующей тоски. Он был так добр к ней. Так идеален, но стоило ей опустить пиалу, как Хаширама, посчитав свой супружеский долг заботы выполненным, тут же вернулся к прерванной мысли. Его глаза снова загорелись тем фанатичным, далеким огнем, в котором не было места для нее. — Ты представляешь, мы наконец-то согласовали план южного квартала! — воодушевленно заговорил он, расхаживая по кабинету и снова уходя мыслями куда-то далеко за пределы этой комнаты. — Работы непочатый край. Кланы до сих пор спорят за границы территорий, Тобирама требует ужесточить патрули, а Мадара... а, впрочем, Мадара как всегда упрямится. Из-за этих переговоров я, наверное, снова не успею к ужину сегодня. Придется заночевать прямо здесь, на диване, чтобы с рассветом принять делегацию из Клана Сарутоби. Ты ведь не сердишься, Мито? Ты же понимаешь, это всё ради будущего нашей деревни. Ради мира. Он обернулся к ней, ожидая её привычного, покорного кивка. Её благословения на его вечную, непрекращающуюся работу. Мито смотрела на своего мужа, великого Бога Шиноби, который только что, сам того не замечая, в очередной раз выставил её за дверь своей жизни. Ради мира... Ради деревни... Работа, чертежи, кланы, Коноха: в его огромном, грандиозном мире было место для каждого кирпича в этих стенах, но не было места для женщины, которая медленно умирала от удушья в его собственном доме. В ушах Мито набатом зазвучал хриплый, издевательский голос Учихи, оставшийся там, в коридоре: Вы можете врать всей Конохе... Но не пытайтесь врать мне. Вы здесь задыхаетесь. Боже, как же Мадара был прав. Этот проклятый черноволосый эгоист оказался единственным, кто разглядел её заваленные камнями колодцы души, пока её собственный милый и любящий муж строил для нее самую красивую тюрьму в мире. — Конечно, Хаширама, — тихо ответила Мито, и её голос прозвучал так ровно и безжизненно, словно принадлежал покойнице. Она поднялась с кресла, поправляя кимоно. — Я всё понимаю. Работа превыше всего. Я пойду домой. — Спасибо, родная. Что бы я без тебя делал. — искренне обрадовался Хаширама, уже утыкаясь носом в очередной отчет и полностью растворяясь в нем. ***
Надежда упрямая вещь. Она не умирает сразу, она цепляется за жизнь до последнего, заставляя Мито совершать глупые, отчаянные попытки всё исправить. Ей казалось: нужно просто постараться. Показать ему, что она здесь, что она живая, а не просто символ союза двух великих кланов. Но быт Конохи безжалостно перемалывал эти попытки одну за другой. Мито помнила, как через месяц после той встречи в коридоре она решила приготовить ужин сама. Настоящий ужин своего родного Водоворота, сытный, пряный, пахнущий домом и теплом, совсем не похожий на ту пресную, правильную еду, которую подавали на официальных приемах Сенджу. Она сама выбирала продукты, сама стояла у жаркой плиты, бережно вкладывая в каждое блюдо то, что не могла выразить словами: — Посмотри на меня. Вспомни обо мне. Мне одиноко. Часы на стене отсчитывали минуты, плавно перетекая в глубокую ночь. Ужин остыл. Масляная лампа начала удушливо коптить. Хаширама пришел в третьем часу ночи. Увидев накрытый стол и Мито, которая сидела в темноте, он растерянно захлопал глазами, а потом его лицо залила привычная, виноватая улыбка: — Ой, Мито... Ты не спала? Зачем ты так утруждалась, дорогая? Мы же с Тобирамой и старейшинами Клана Хьюга прямо на совете ужинали. Я так наелся, что сейчас просто лопну! Он ласково потрепал её по плечу, даже не взглянув на остывшие, искусно приготовленные блюда, в которые она вложила всю свою невысказанную боль. — Ты у меня такая заботливая. Но право, не стоит, ложись спать вовремя, твоё здоровье для меня важнее всего, — зевнул он, на ходу расстегивая тяжелый протектор. — Завтра в резиденции опять аврал, Тобирама обещал прибить меня, если я опоздаю хотя бы на минуту... Он ушел в спальню и уснул через секунду после того, как его голова коснулась подушки. А Мито осталась стоять у стола. Ей хотелось кричать, хотелось разбить эти тарелки о стену, но воспитание принцессы Узумаки заставило её лишь молча, методично собрать посуду и выбросить остывшую еду в мусор. И таких моментов за этот год скопилось сотни. Были дни, когда она специально надевала новое, невероятно красивое кимоно глубокого зеленого цвета, под цвет её глаз. Ей хотелось, чтобы он заметил. Чтобы посмотрел на неё как мужчина смотрит на желанную женщину. Хаширама, мельком взглянув на неё перед уходом, лишь весело кивал: — О, Мито, зеленый цвет Сенджу тебе очень к лицу! Старейшины Клана Нара сегодня точно оценят твой уважительный жест к традициям деревни на приеме. И снова убегал. Он видел в её наряде политический жест, но не её саму. Он искренне считал, что раз жена адаптировалась, раз она больше не расспрашивает со слезами на глазах о доме и ведет себя идеально, значит, её можно оставить в покое. — Пусть живет дальше, занимается своими делами, зачем я буду к ней приставать со своими дурацкими нежностями, когда тут мир во всем мире строится? — примерно так работал его великий, но совершенно слепой к чужим чувствам мозг. Чаша её терпения, казалось, была бездонной. Мито терпела, когда он забывал про годовщину их союза. Терпела, когда на редких прогулках он постоянно отвлекался на каждого встречного жителя, оставляя её идти позади. Терпела звенящую, склеповую тишину огромного дома, в котором её чакра джинчурики сходила с ума от невысказанной ярости. Но у всего есть предел. За этот год нефритовый щит покрылся такой густой сетью трещин, что внутри уже ничего не осталось. Надежда не ушла с громким плачем, она просто тихо выгорела дотла, оставив после себя лишь холодную, острую, как лезвие куная, пустоту. Чаша заполнилась до самых краев. И внутри Мито Узумаки, за фасадом идеальной Первой Леди, созрел сокрушительный, темный поток, который готов был снести всё на своем пути. Ей стало плевать на правила. Плевать на Коноху. Плевать на то, что правильно, а что нет. Именно в этот день, когда плотина окончательно рухнула, она снова встретила Мадару. И на этот раз она не стала закрываться свитками. Раз за разом, стоило Хашираме растоптать её очередную робкую надежду своей невыносимой, святой слепотой, Мито неизбежно натыкалась взглядом на Мадару. Это происходило так часто, что у неё начинала кружиться голова. Выбросив остывший ужин, приготовленный для мужа, она выходила на веранду и вдруг замечала на дальней улице, среди ночных теней, знакомый разлет непослушных черных волос. Смирившись с тем, что Хаширама снова забыл про важную для неё дату, она шла по резиденции и краем глаза ловила силуэт Учихи, который неподвижно стоял в темном углу коридора, скрестив руки на груди, и молча провожал её взглядом. Ей казалось, что это безумие. Она убеждала себя, что ей просто чудится, что шаринган Мадары не может караулить её личный ад, что Коноха просто слишком тесная. Она пыталась натянуть на глаза пелену отрицания, но её подсознание уже твердо знало: этот черноволосый мужчина единственный, кто видит её настоящую. Единственный, кто присутствует при каждой её маленькой ментальной смерти. И вот, спустя год, чаша не просто заполнилась. Она разлетелась вдребезги. Это был очередной удушливый, бесконечный вечер. Хаширама снова прислал слугу с запиской: — Занят на совете, ложись без меня, родная. Ничего нового. Обычная капля в океан её одиночества. Но именно эта капля стала последней. Мито заперлась в своей комнате. У неё не осталось сил держать спину прямой. Осанка принцессы Узумаки рухнула, и она, опустившись прямо на татами, обняла колени руками и тихо, надрывно зарыдала. Из её горла вырывались лишь глухие, удушливые, беспомощные всхлипы. Она плакала от бессилия, от того, что её жизнь превратилась в красивый склеп, из которого не было выхода. Её чакра клокотала внутри, откликаясь на эту боль, и воздух в спальне стал тяжелым, почти осязаемым. Резкий, хлесткий порыв ветра заставил её вздрогнуть. Сёдзе окна с грохотом распахнулись.Мито судорожно вскинула голову, готовая активировать скрытые печати, но замерла, позабыв как дышать. На подоконнике, легко и бесшумно, словно хищная птица, сидел Мадара. На фоне ночного неба его силуэт казался огромным, почти демоническим. Он не стучал, не просил разрешения, не заботился о том, что это покои первого Хокаге. Он просто ворвался в её пространство, безжалостно разорвав границы её уединения. В темноте комнаты его Шаринган не просто горел, он бешено вращался тремя томое, мгновенно фиксируя её растрепанные багряные волосы, мокрые от слез дорожки на щеках и дрожащие плечи. Мадара спрыгнул на пол, и его тяжелые шаги отозвались глухим стуком в её груди. Он подошел к ней вплотную, нависая сверху, и в его взгляде не было ни капли жалости, сочувствия или романтичного трепета. Это был взгляд охотника, который долго ждал, пока жертва окончательно ослабнет в ловушке. — Значит, сегодня, — хрипло, почти рычаще произнес он, бросив быстрый взгляд на смятую записку Хокаге, валявшуюся на полу. Мито попыталась вскочить, дернулась, чтобы оттолкнуть его, вернуть себе остатки разбитой гордости, но Мадара не дал ей сделать ни шага. Он действовал со скоростью шиноби, не оставляя времени на размышления. Его мозолистая, жесткая ладонь намертво перехватила ее подбородок, до боли впиваясь пальцами в кожу и заставляя запрокинуть голову. — Пусти... — задохнувшись от возмущения, выдохнула она, но Учиха не собирался слушать. Ему были противны любые церемонии. Он ненавидел прелюдии, фальшивые слова и чужие слезы. Вместо того чтобы говорить, Мадара просто грубо, по-животному заткнул ее поцелуем. Это было насильно, жестко, без капли нежности, он просто впечатался своими губами в ее, сминая, забирая весь воздух, выжигая шаринганом остатки ее хваленого самообладания. Он брал свое, нагло нарушая все запреты мира. Секундное оцепенение. Нефритовые зеленые глаза Мито расширились от шока, а в следующий миг... внутри нее что-то окончательно лопнуло. Год с лишним одиночества, год удушающей тишины и этой проклятой роли идеальной жены вылетели наружу безумным потоком. Мито не оттолкнула его. Вцепившись ногтями в его плечи, она с каким-то отчаянием и яростью ответила на этот поцелуй, так же грязно, глубоко и голодно, кусая его губы в кровь. Ей было плевать. Плевать на Хашираму, плевать на Коноху, плевать на грех. В этих жестких, бесцеремонных руках она впервые за год почувствовала себя не символом мира, а живой, осязаемой женщиной. Черное и Красное столкнулись в удушливой темноте спальни запуская обратный отсчет для их общей, великой катастрофы. Мадара не отпустил её. Его пальцы все так же крепко, почти до синяков, фиксировали её подбородок, заставляя запрокинуть голову назад. Он чувствовал, как судорожно сжалось её горло, как рвано вздымалась её грудь под тяжелыми слоями шелка. Он не стал слушать её молчание. Мадара медленно скользнул горячими, сухими губами ниже к её обнаженной шее. Его свободная рука, грубая и мозолистая от рукояти гунсэна, бесцеремонно легла на ворот парадного кимоно, с тихим шорохом отодвигая плотную ткань в сторону и открывая бледные, хрупкие ключицы. — Прекрати... — сорвался с её губ тихий, беспомощный шепот. Мито попыталась возразить. Честное слово, попыталась. Так, как её учили всю жизнь, так, как требовал долг леди Сенджу. Но её собственное тело предало её. Руки безвольно лежали вдоль туловища, пальцы лишь слегка судорожно скребли татами не делая ни одного реального движения, чтобы оттолкнуть его, чтобы ударить чакрой или позвать на помощь. Эта вспышка ярости и скопившейся за год обиды парализовала волю, превращая её просьбу прекратить в едва слышную мольбу. Мадара цинично усмехнулся ей прямо в кожу, прекрасно чувствуя эту её минутную слабость. Он подался вперед, еще сильнее вжимая её в пол своим тяжелым телом, и чуть прикусил бархатную, беззащитную кожу у основания шеи, оставляя отчетливый, горящий след зубов. Клеймо на теле чужой жены. Оторвавшись от её шеи, он снова заставил её смотреть в полыхающий Шаринган. На его губах играла опасная, хищная полуулыбка. — Мне врать не надо, — выплюнул он ей в лицо, и его низкий голос вибрировал от мрачного торжества. — Ты можешь сколько угодно шептать свои жалкие просьбы Мито. Но твоя чакра, твой пульс под моими пальцами... они умоляют меня не останавливаться. Твой святой муж выстроил для тебя идеальную клетку, но забыл, что внутри неё заперта голодная женщина. Мито судорожно вздохнула, чувствуя, как от его слов по телу прошла острая, леденящая волна электричества. Он бил без промаха, обнажая ту постыдную правду, которую она сама себе боялась признать долгими одинокими ночами. Вместо ответа Мито рванула ворот его черного кимоно на себя, заставляя Мадару наклониться еще ниже. Больше не было леди Конохи. Гордость принцессы Узумаки сгорела, уступая место ярости двух сильных шиноби, запертых в четырех стенах. Её пальцы до побелевших ногтей запутались в его жестких, непослушных черных волосах, одержимо притягивая к себе, а нефритовые глаза потемнели до глубины грозового леса, принимая этот вызов. Мадара перехватил её талию, грубо сминая дорогую, жесткую ткань оби, и одним тяжелым движением опрокинул её на татами, полностью накрывая собой, лишая всякой возможности отступить. Его поцелуи спускались от искусанных губ к шее, к ключицам, оставляя за собой шлейф обжигающего, лихорадочного жара. Тяжелый белоснежный шелк парадного кимоно с тихим, надрывным шорохом скользнул с её плеч, обнажая чистую, фарфоровую кожу. Этот резкий контраст её безупречной белизны и его подавляющей, вороной тьмы кружил голову. Мадара чувствовал сладкий, дурманящий запах её тела, и с каждой секундой ему, привыкшему к абсолютному самоконтролю, становилось невыносимо трудно сдерживать хищные инстинкты. — Стены в этом доме такие тонкие... — прерывисто, едва слышно выдохнула Мито, когда его губы коснулись впадины между ключицами. — Если нас услышат... проблем будет больше, чем ты успеешь обратно завязать пояс. Мадара на секунду отстранился. На его лице, подхваченном лунным светом, промелькнула дерзкая полуулыбка, а брови одобрительно взлетели вверх. Не разрывая с ней ментального контакта, он вскинул руку, и его длинные пальцы за долю секунды сплелись в стремительную, безупречную связку печатей. Воздух вокруг татами едва заметно завибрировал, натягивая невидимый купол глушащего барьера. — Вот так-то лучше, — довольно усмехнулся он, и в его глазах снова вспыхнул багровый отсвет шарингана. — Теперь нас никто не потревожит. Можешь не сдерживаться, принцесса. Он вновь склонился над её телом, теряя остатки ложной мягкости. Мадара брал её так, словно вел свой самый главный, самый желанный бой. Прикусывал бархатную кожу до тихих вскриков, а затем, словно извиняясь за собственную грубость, обжигал эти следы зубов влажным, горячим касанием языка. Мито плавилась под ним, теряя связь с реальностью. Одной рукой она все так же слепо сжимала плотную ткань его кимоно где-то между шеей и плечом, ища в нем опору, а вторую прижала к лицу. Тонкие пальцы и тыльная сторона ладони судорожно накрыли её губы. Она отчаянно пыталась заглушить рвущиеся наружу звуки, до боли кусая собственную кожу, чтобы не издавать лишнего шума, но её прерывистые, удушливые вздохи всё равно растворялись в его поцелуях. — Он... действительно слишком сильно отличается от Хаширамы, — мысленно, с каким-то обреченным трепетом отметила Мито. В Хашираме всегда было слишком много солнца, много тепла, которое слепило его самого. Мадара же был ночным, осязаемым и хищным. Опустив взгляд, она сквозь пелену тумана в голове смотрела на Учиху. После очередного укуса на её белоснежной ключице он медленно, неторопливо проводил по своим следам горячим языком, словно пробовал её на вкус. В полумраке комнаты было отчетливо видно, как бледная, фарфоровая кожа под его губами мгновенно преображается, наливаясь розово-синим оттенком. Метка, которую невозможно будет скрыть под обычным воротом. Мадара слегка приподнялся, удерживая её своим весом, и его большая, мозолистая ладонь медленно скользнула вниз. Огненный след его пальцев протянулся от ложбинки между грудей, очерчивая ребра, до самого пупка, заставляя её живот судорожно втянуться. А затем его рука вновь поднялась выше, бесцеремонно и властно сжав в пальцах её правую грудь. Мито задохнулась от этой собственнической, грубой ласки, а Мадара уже скользнул губами к левой стороне. Его горячий язык очертил ареолу и уверенно захватил чувствительный сосок. Соски уже давно затвердели, как бы её разум ни пытался цепляться за остатки приличий, тело Мито транслировало абсолютное, лихорадочное возбуждение. Короткий, намеренный укус зубами и из горла Мито, пробивая все заслоны, вырвался приглушенный, сладкий стон: — Аах... Испугавшись собственного голоса, она тут же поспешно стянула губы в узкую полоску, изо всех сил заставляя себя замолчать. Её глаза панически блеснули в темноте. Это внезапное проявление целомудрия Мадаре, разумеется, не понравилось. Он насквозь видел её страх, её внутреннюю панику перед тем, что происходило. Ему безумно нравилось, что на словах она пытается сопротивляться, что её мысли всё еще выстраивают какие-то глупые баррикады, но её податливое, горящее тело так легко и безжалостно выдавало её с головой. — Какая скромная... — последовал еще один, более глубокий укус. Мадара слегка оттянул чувствительный сосок зубами, заставляя её против воли шумно выдохнуть и выгнуться в спине, навстречу его рукам и губам. На его лице промелькнула издевательская, темная усмешка. — Хорошая принцесса... — Н... не называй меня так... — прерывисто, со слезами на глазах прошептала Мито, пытаясь отвернуться от его обжигающего взгляда. Это прозвище сейчас звучало как изощренное издевательство над её разрушенным статусом. — Да? — Мадара приподнял её подбородок, заставляя встретиться взглядом с Шаринганом, в котором кружились три кровавых томоэ. Его голос упал до вкрадчивого, опасного шепота. — Ну и как же тогда мне к тебе обращаться, м? Изменница? Или моя маленькая грешница? — Мито... просто зови меня по имени... — тихо, почти на грани слышимости, проговорила она. Её губы дрожали, а в зеленых глазах плескалась такая обнаженная, пронзительная искренность, что Мадара, сам того от себя не ожидая, на секунду замер. Внутри него шевельнулось редкое удивление. Эта женщина умела удивлять даже тогда, когда её оборона была полностью сломлена. Ну что ж, её право. Раз она хочет сбросить последние оковы своего статуса, он с удовольствием ей в этом поможет. — Как скажешь, Мито... — низко, почти ласково отозвался он, но в этой ласке по-прежнему чувствовался оскал хищника. С этими словами он вновь перехватил её подбородок, поворачивая её лицо к себе, и без лишних церемоний впился в её губы. На этот раз поцелуй отличался от первого: в нем было меньше слепой ярости, но куда больше глубокого, осознанного голода. Его язык легко и уверенно обхватил её, переплетаясь, заставляя полностью подчиниться его ритму и воле. Это было горячо, тягуче и так желанно, что у Мито окончательно помутилось в голове. Ведомая этим пьянящим чувством, она сделала то, чего Учиха от неё никак не ожидал. Её тонкие ладони скользнули вниз по его груди, нащупывая плотный кожаный пояс его фирменного черного кимоно. Пальцы Мито уверенно потянули за крепления, развязывая и освобождая ткань. Такая внезапная, смелая инициатива с её стороны Мадаре определенно понравилась. На его губах прямо во время поцелуя промелькнула одобряющая усмешка, и он не стал сопротивляться, позволяя ей хозяйничать на своем теле. С глухим, тяжелым стуком кожаный пояс полетел куда-то в темноту, за пределы татами. Когда воздух в легких окончательно подошел к концу, заставляя сердца бешено колотиться в ушах, Мадара нехотя отстранился. Тяжело дыша, он принял сидячее положение прямо над ней. Его длинные пальцы перехватили края распахнутого кимоно, и он одним плавным, уверенным движением скинул широкие рукава с плеч, полностью обнажая свой торс. В тусклом лунном свете, пробивающемся сквозь щели закрытых окон, перед Мито предстало его тело. Это было тело истинного воина, прошедшего сквозь ад эпохи воюющих провинций, безупречный рельеф литых мышц, широкие плечи и бледная кожа, вдоль и поперек иссеченная старыми, жесткими шрамами от вражеских мечей и кунаев. Каждый этот шрам дышал опасностью, силой и первозданной, дикой маскулинностью шиноби. Мадара сидел над ней, небрежно откинув назад гриву черных волос, и сверху вниз наблюдал за её реакцией, наслаждаясь тем, как её нефритовый взгляд лихорадочно скользит по его груди. Мито уже видела подобные тела. Тело её мужа было вылеплено той же безжалостной эпохой, но Хаширама был самую малость крупнее, массивнее, а его кожа чуть смуглее, словно впитавшая в себя соки вековых лесов Сенджу. Мадара на его фоне казался бледным, почти мраморным шиноби, рожденным в глубоких тенях ночи. И шрамов на его торсе было не счесть: от широких, рваных следов вражеских мечей до едва заметных, тонких росчерков от кунаев. В этом грубом рельефе была своя, ломающая каноны эстетика. Это зрелище завораживало Мито, затягивая в какой-то порочный, непреодолимый гипноз. Поддавшись этому трансу, она медленно протянула руку и коснулась его широкой, горячей груди. Хрупкая, бледная женская ладонь скользнула по крепкому, жесткому торсу, очерчивая контуры его мышц и старых шрамов. Мадара не стал запрещать. Он замер, шумно выдохнув сквозь сжатые зубы. Отрезанный от мира своим барьером, он вдруг осознал, как чертовски давно никто не касался его тела вот так. Не на поле боя и не ради исцеления, а с судорожным, искренним трепетом. Но позволять ей слишком много воли Учиха не собирался. Стараясь контролировать свою сокрушительную силу, он перехватил её тонкое запястье и мягко, но непреклонно прижал её руку к татами над головой. В глазах Мито застыл немой, растерянный вопрос. Мадара не спешил отвечать. Он лишь медленно опустил взгляд ниже. Вскоре его пальцы выпустили её кисть, и тяжелые, горячие ладони скользнули по её талии, уверенно опускаясь к бедрам, сминая шелковые складки нижнего кимоно. Учиха всегда предпочитал женщин другого склада: более пышных, сочных, с тяжелыми бедрами и земной, понятной красотой. Мито же была иной. Тонкая, изящная, словно выточенная из цельного куска мрамора принцесса великого клана. Но сейчас, когда её багряные волосы разметались по полу, а на бледной коже горели оставленные им отметины, Мадара чувствовал, как внутри него закипает дикое, почти первобытное восхищение. — Идиот, — хмуро и зло подумал Мадара, и в его мыслях это было обращено исключительно к первому Хокаге. — Какой же Хаширама слепой, напыщенный кретин. Учиха скользнул ладонью выше, очерчивая изгиб её бедра, чувствуя под пальцами податливую, шелковистую кожу. Хаширама получил в жены не просто женщину и не просто сосуд для девятихвостого, он привез в Коноху чистокровную, породистую богиню, способную одним взглядом подчинять. И вместо того чтобы запереть двери и сходить с ума от обладания этим сокровищем, этот святоша оставил её чахнуть в пустом доме ради споров со старейшинами. Он швырнул этот идеальный клинок ржаветь в углу. — Хаширама великий воин, Мито... — хрипло, с едва заметной издевательской усмешкой прошептал Мадара, наклоняясь к самому её уху и сжимая пальцы на её бедре так, что на коже наверняка останутся новые следы. — Но в том, что касается обладания женщиной... он абсолютный, непростительный дурак. Оставить тебя здесь одну? Заставлять эту кожу бледнеть от тоски? Его шаринган бешено крутанулся, фиксируя её рваный вздох. — Твой муж построил эту деревню, но потерял тебя. И теперь я заберу то, что он оказался не в силах оценить. Мито судорожно выгнулась, когда его руки уверенно раздвинули полы её последнего одеяния, окончательно стирая между ними все барьеры. Имя мужа, сорвавшееся с губ Мадары в этой душной темноте, должно было подействовать на неё как ушат ледяной воды. Должно было пробудить совесть, заставить вспомнить о долге, о печати на животе, о статусе... Но вместо этого оно лишь подлило масла в огонь. — Хаширама... — мысленно повторила Мито, и внутри неё глухо, надрывно что-то оборвалось. На секунду её затопила паническая стадия отрицания. — Что я делаю? Господи, что я творю? Я лежу на татами в нашей спальне под его злейшим врагом... под мужчиной, которого боится вся деревня... Это измена. Это предательство клана. Это конец всему!... Её пальцы судорожно дернулись, готовые вцепиться в его плечи и оттолкнуть, чакра внутри глухо зарычала, готовая выплеснуться ядовитым багрянцем. Но Мадара сжал её бедро сильнее, возвращая в реальность, и этот короткий импульс боли мгновенно разрушил её ментальные баррикады. Отрицание разбилось о сухую, жестокую правду его слов. Мысли заметались, переходя в стадию горького, трезвого раздумья. А ведь Учиха прав. Этот невыносимый, высокомерный ублюдок чертовски прав! Хаширама, бог шиноби, кумир тысяч людей, но для неё он стал лишь вежливым призраком. Муж смотрел на неё и видел Узумаки. Видел джинчурики. Видел идеальный фасад, который не стыдно показать старейшинам. Он оберегал её как ценное государственное имущество, но никогда, ни единого раза за весь этот проклятый год, он не смотрел на неё так, как сейчас смотрел Мадара. Мадара не видел в ней принцессу. Ему было глубоко плевать на её благородное происхождение. Его шаринган горел голодным, первобытным, чистым мужским желанием. Он видел в ней женщину. Живую, изголодавшуюся по теплу, истекающую слезами и обидой, но такую желанную для него. И в эту секунду Мито накрыла финальная стадия принятия. Ей безумно, до дрожи в коленях, до сладкого спазма внизу живота нравились его слова. Ей нравилась его грубость, его мозолистые руки, его собственнический, властный тон. Ей нравилось, что этот опасный мужчина прямо сейчас забирает её себе просто потому, что хочет её. Настоящую, без титулов и масок. Все сомнения вылетели из головы, оставив лишь звенящую, чистую пустоту. Мито шумно, прерывисто выдохнула, и её тело окончательно обмякло под его весом, полностью сдаваясь на милость победителя. Она больше не бежала от греха. Подавшись навстречу его рукам, раздвигающим шелк, Мито закинула голову, подставляя шею под его новые укусы, и её пальцы уже осознанно, крепко впились в его мускулистые плечи, прижимая Учиху к себе. — Пусть это будет ошибкой, — отчаянно подумала она, закрывая глаза и растворяясь в его обжигающем шторме. — Самой страшной, роковой ошибкой в моей жизни. Но сегодня я буду принадлежать тому, кто меня видит. Похоть здесь была. Темная, лихорадочная, она вела свою партию, выжигая изнутри остатки разума. Мито не могла себе врать: её безумно, до дрожи в теле привлекал этот мужчина, его дикая сила и то, как легко он распоряжался её телом. Даже в их первую брачную ночь с Хаширамой она не чувствовала ничего подобного. Тогда всё было иначе, правильно, благословлено старейшинами и окутано праздничным флером. Там не было этой удушающей скрытности, этого грязного, порочного греха, от которого сладко сводило низ живота. Оказалось, что сорванный в темноте, запретный плод самый сочный. И его вкус уже отравлял её кровь. Когда парадный шелк был окончательно сброшен, и Мито осталась полностью обнаженной под тяжелым, горячим телом Мадары, мимолетный укол прежнего стыда заставил её слегка смущенно отвести взгляд в сторону. Учиха не позволил ей спрятаться. Его ладонь снова перехватила её подбородок, на этот раз куда мягче, без прежней грубости, но всё так же непреклонно заставляя её смотреть прямо в багровые омуты шарингана. Мито подчинилась, затаив дыхание. Мадара медленно провел подушечкой большого пальца по её нижней, искусанной губе, а затем слегка придавил её книзу, заставляя приоткрыть рот. Мито не совсем поняла этот жест, но её тело уже привыкло выполнять его безмолвные команды. Стоило её губам разомкнуться, как два его длинных пальца, указательный и средний, бесцеремонно и глубоко скользнули внутрь, сминая податливую влажную ткань языка. От этого запредельно интимного, хозяйского жеста у Мито перехватило горло. Она замерла, широко распахнув потемневшие зеленые глаза. — Оближи, — хрипло, едва слышно приказал Мадара. Его низкий, вибрирующий голос в запечатанной комнате прозвучал как гипноз. Он смотрел на неё сверху вниз, ловя каждый отсвет паники и возбуждения на её лице, и ждал, когда идеальная принцесса окончательно переступит через свою гордость ради него. Мито на секунду растерялась, но, собрав в кулак остатки парализованной воли, покорно сомкнула влажные губы вокруг его длинных пальцев. Она двигала языком медленно, несмело, пачкая его сухую кожу теплой слюной и чувствуя на губах едва заметный солоноватый привкус его ладони. — Как грязно... как греховно... о Ками... — в каком-то безумном, лихорадочном бреду мысленно взмолилась Мито, глядя в полыхающие над ней багровые глаза Учихи. — Все духи предков, что меня слышат сейчас... простите меня. Я знаю, что творю святотатство. Знаю, что никогда не смогу покаяться в этом грехе перед алтарем. Но я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась... Я хочу этого мужчину. Этот внутренний манифест сжег последние мосты. Мадара медленно вынул пальцы из её податливого рта, и в полумраке между его ладонью и её искусанными губами на секунду натянулась и оборвалась тонкая, поблескивающая нить слюны. На его лице промелькнуло сытое, хищное удовольствие. Не разрывая гипнотического контакта глаз, Мадара уверенно опустил эту влажную руку ниже, скользя по бёдрам прямо к самому сокровенному, трепетному и чувствительному месту. Мито судорожно дернулась и на секунду полностью забыла, как дышать. Его большая, жесткая ладонь накрыла её лоно, большой палец неторопливо прошелся по мягкой, аккуратной темной растительности. Мадара вел себя как полноправный хозяин, изучающий редкий, бесценный трофей. А затем его два влажных пальца, хранящих тепло её губ, опустились ниже, безошибочно находя и касаясь самой нежной, скрытой жемчужины её тела. — Жемчужина из заморья... — негромко, почти мечтательно, со скрытым придыханием произнес Мадара, и в его хриплом голосе впервые промелькнула странная, пугающая нежность воина. Его пальцы со знанием дела, уверенно и мягко сжали эту горячую, пульсирующую плоть, заставляя Мито судорожно выгнуться в его руках, намертво впиваясь ногтями в его крепкие плечи. — Насколько же она чувствительна... —прошептал он ей прямо в губы. Мито, не ожидавшая такой прицельной, точечной ласки, резко выгнулась в спине. Из её груди вырвался томный, рваный вздох, который она тут же попыталась спрятать, до крови прикусив нижнюю губу. Ками... как же этот мужчина был невыносимо, смертельно горяч в своей порочной уверенности. Его влажные пальцы продолжали неторопливо сминать и дразнить её горячую, набухшую от лихорадочного возбуждения плоть. Мадара никуда не спешил. Его шаринган, горящий в полумраке комнаты двумя алыми углями, неотрывно следил за каждым микроскопическим изменением на её лице: за тем, как панически бегают её потемневшие глаза, как судорожно вздрагивают ресницы и как с каждым новым мимолетным стоном рвется её хваленое самообладание. В этот момент, растрепанная, податливая и полностью раскрытая под ним, эта женщина казалась ему по-настоящему, ослепительно прекрасной. Его большой палец аккуратно скользнул чуть ниже, невесомо и бережно прощупывая самое узкое, сокровенное и еще не подготовленное к нему лоно. Стоило его подушечке коснуться этого нежного входа, как Мито дернулась всем телом еще сильнее, издав глухой, вибрирующий стон прямо ему в ладонь. Мадара глухо усмехнулся, чувствуя, как её изнутри бьет мелкая, крупная дрожь. Он слегка приподнялся, нависая над ней всей своей мощью, и заглянул в её затуманенные глаза. — Нашел... — хрипло, с едва заметной, опасной бархатной хрипотцой выдохнул он ей прямо в губы. — Мне растянуть тебя, Мито, или ты хочешь принять меня сразу? Этот вопрос прозвучал как какой-то аттракцион невиданной, почти издевательской щедрости. Мито после всего пережитого за этот бесконечный час ожидала от грозного главы клана Учиха чего угодно: грубости, приказа, слепого напора, но точно не этого вкрадчивого вопроса. На секунду ей показалось, что в этой неожиданной уступке кроется какой-то изощренный подвох. Но отступать, когда дороги назад не существовало, а мосты за спиной уже догорали ярким пламенем, было слишком поздно. — Подольше... — прерывисто, едва слышно выдохнула она, заставляя себя встретиться с ним взглядом. Мадара молча, едва заметно кивнул. Раз принцесса просит продлить эту пытку, так тому и быть. Не теряя времени, он прижал её бедра прочнее, и его большой палец уверенно, с долей той самой привычной грубости, протолкнулся внутрь её узкого лона. Там, в самой глубине её тела, было невыносимо горячо и влажно. Этим коротким, заполняющим движением Мадара безжалостно вырвал с её искусанных губ новый, лихорадочный стон: — Афх... ммх... Звук сорвался в удушливую темноту комнаты. Мито больше не пыталась прятать лицо или зажимать рот ладонью, у неё просто не осталось на это сил. Её тонкие пальцы слепо и судорожно сжимали плотный белоснежный шелк сброшенного кимоно под собой, сминая дорогую ткань. Его большой палец действительно казался огромным по сравнению с её тонкими очертаниями, он растягивал её мышцы, заставляя чакру внутри испуганно и сладко пульсировать. Но Мадаре быстро наскучил этот медленный темп. Ему хотелось большего. Одним резким, тягучим движением он вытащил палец наружу, и прежде чем Мито успела хотя бы сообразить, что происходит, или просто сделать полноценный выдох... Учиха без предупреждения толкнул внутрь сразу уже два пальца. Каждое новое, тягучее движение его пальцев вызывало у неё волну пугающе приятной дрожи, рождая целую партию тихих, но таких ласкающих слух, надрывных вздохов. Его грубые, большие и неприлично длинные пальцы уверенно ласкали её изнутри, собирая и растирая горячую влагу по податливым стенкам, раз за разом прицельно задевая самые чувствительные, потаенные точки. Мито казалась себе обнаженным, оголенным нервом, её женская природа, сокрытая за масками долга, сейчас расцветала под его руками с неистовой силой. В комнате становилось невыносимо жарко. Бедра Мито начали мелко, а затем всё сильнее и судорожно вздрагивать. Лихорадочная дрожь охватила всё её тело. Она отчетливо понимала, что стремительно близится к краю бездны. — Что... как так быстро... — в панике, сквозь плотный туман в голове мысленно шептала Мито, пока реальность вокруг неё сужалась до размеров этих четырех стен. — Он... он всего лишь пальцами... Ками, я сейчас... Вместо мыслей из её горла вырвался прерывистый, громкий крик, который эхом разбился о глушащий барьер: — А... аа... ААХ... Оох... Тело Мито судорожно выгнулось в последний раз и обмякло, пуская по венам волны, а пальцы и ладонь Мадары мгновенно оказались испачканы в обильных, горячих соках её первой за долгий год разрядки. — Кончила от обычных пальцев... — вкрадчиво, с глубоким, мрачным торжеством констатировал Учиха. Он медленно вытащил пальцы из её пульсирующего лона и, не разрывая с ней гипнотического контакта глаз, демонстративно облизнул ладонь, пробуя её на вкус прямо перед её лицом. На его губах заиграла сытая, хищная усмешка. — Привкус вишни... с кислинкой, — низко пророкотал он, и его шаринган вспыхнул багровым пламенем. — Ну а теперь... Мадара резко приподнялся над ней. Одним точным движением он скинул с себя последние остатки черной ткани, оставаясь полностью, абсолютно обнаженным перед своей ошеломленной партнершей. В тусклом лунном свете его монументальная фигура шиноби ощущалась почти физически. Литые мышцы торса, шрамы и тяжелое, явное свидетельство его предельного мужского возбуждения, теперь между ними не осталось ни единой тайны. — Пора приступить к главному, — отрезал он, и его голос вибрировал от первобытного голода. Его тяжелые, горячие руки уверенно легли на её бедра, шире раздвигая их в стороны и безжалостно притягивая хрупкое тело Мито ближе к себе, заставляя её раскрыться перед ним до самого конца. Горячая, тяжелая плоть Учихи коснулась её лона, заставив Мито остро ощутить его монументальные размеры. По ощущениям он казался каменным, раскаленным добела. Память предательски подкинула смазанный образ: у Хаширамы он был не меньше, но ощущался совсем иначе, мягче и спокойнее. Впрочем, всё это было так давно и всего раз, что она уже едва ли помнила детали. Мито сама не понимала, зачем в такой момент занимается этими безумными сравнениями. Может, потому что они лучшие друзья, разделившие этот мир на двоих? Нет. Неважно. Сейчас вселенной для неё стал только Мадара. Раскаленный наконечник его плоти медленно потерся о её лоно, собирая на себя обильную влагу, а затем Учиха начал неторопливо, дюйм за дюймом, входить внутрь её узкого тела. Зеленые глаза Мито расширились, казалось, они сейчас вылезут из орбит от этого запредельного распирающего чувства. — Огромный... — пронеслось в её голове. Никаким другим словом она не могла описать то, что происходило. Разум окончательно отключился, уступая место чистым инстинктам. — Хаа~... черт возьми... — хрипло выдохнул Мадара сквозь плотно сжатые зубы. Огненная, тесная глубина принцессы сжимала его так сильно, что самообладание трещало по швам. Меньше чем за полминуты, преодолевая её отчаянное сопротивление, он плавно продвинулся до самого основания, упираясь прямо в чувствительную шейку матки. Из глаз Мито непроизвольно хлынули горячие слезы. Мадара не стал сразу двигаться агрессивно. Он не хотел травмировать её, ни физически, ни ментально. Раны и следы на теле леди Сенджу вызвали бы слишком много опасных вопросов, которых сейчас нужно было избежать. Он замер, давая её мышцам растянуться и принять его. Когда дыхание Мито немного выровнялось, она смахнула слезы и открыто взглянула в его лицо. Мадара перехватил этот затуманенный взгляд и принял его за безмолвное разрешение. Он слегка приподнялся, принимая более высокое, полусидячее положение. Его сильные руки подхватили её бедра, сгибая её колени и закидывая её стройные ноги себе на плечи, фиксируя их вдоль своего тела. Этот запредельный угол раскрытия лишил Мито последних крох защиты.***
В комнате, отрезанной барьером, царил сумасшедший, лихорадочный жар. Крупные капли пота стекали с их тел, смешиваясь на татами, а воздух был пропитан запахом секса и первозданной похоти. Мадара двигался тяжело, глубоко, с каждым мощным толчком выбивая из неё остатки души. Эмоции и физическое наслаждение балансировали на самом краю бездны. — М... Мадара... ааах!.. — между очередными сокрушительными толчками, со слепо закатывающимися глазами судорожно проговорила Мито. Она одержимо впивалась ногтями в его локти. — М..? Ммрх... — отозвался он низким, утробным рыком, не сбавляя заданного темпа. — П... пожалуйста... н... не внутрь... — из последних сил взмолилась она, и в её голосе промелькнула настоящая паника шиноби, осознающего последствия. — Я... мне нельзя беременеть... Мадара на секунду замер на пике мощного движения. Он насквозь видел её страх перед политической катастрофой и появлением ребенка с кровью двух чужих друг другу кланов. — Понял, — коротко отрезал Учиха. Приняв её условия, Мадара перехватил её бёдра еще крепче и возобновил свои яростные, огненные толчки, ведя их обоих к финалу этой самой сладкой, греховной и роковой ночи в их жизни. Для Мито это был уже третий раз. Окончательно потеряв связь с реальностью, она с громким, протяжным стоном сорвалась в экстаз, выгибаясь на татами настолько, насколько вообще позволяло измученное, дрожащее тело. Горячие, воспаленные стенки её лона в судороге так плотно и неистово сжались вокруг его плоти, что Мадара физически почувствовал, как каждая вздувшаяся на его органе вена бьется в этом тесном капкане.Ощутив, что и его собственный предел подошел вплотную, сметая остатки хваленой выдержки, Учиха резко, одним мощным движением вытащил себя наружу. Его пальцы намертво перехватили основание, и через долю секунды густая, белая, вязкая жидкость горячими толчками растеклась по её бледному, вздрагивающему бедру. — ХААА~ААХ... ООХ... МРХ... — глухо, утробно прорычал Мадара, падая грудью на её плечо, тяжело и загнанно дыша ей в шею. Несколько минут в комнате слышалось только их рваное, удушливое дыхание. Сердца стучали так, словно они оба только что выдержали бой с целой армией. Первым в себя пришел Мадара. Шаринган в его глазах медленно угас, возвращая зрачкам привычную угольную черноту. Он отстранился и поднялся на ноги. Посмотрев на Мито, Учиха невольно смягчился, принцесса Узумаки лежала абсолютно без сил, тяжело дыша, со спутанными волосами и затуманенным, полусонным взглядом. Она не могла пошевелить даже пальцем.Мадара не был бы собой, если бы просто бросил её в таком виде. Молча, без лишних слов, он взял край сброшенного парадного кимоно и аккуратно, почти заботливо стер липкие, остывающие следы своего семени с её бедра. Затем он приподнял её хрупкое тело, перенес на футон и бережно укрыл тяжелым одеялом до самого подбородка, пряча от ночной прохлады искусанную шею. Мито лишь слабо приоткрыла глаза, наблюдая за его силуэтом сквозь пелену подступающего сна.Мадара оделся невероятно быстро, словно привычным движением натягивал доспехи перед битвой. Завязав плотный кожаный пояс на своем черном кимоно, он подошел к футону и на секунду наклонился, коснувшись губами её лба. — Спи, Мито, — тихо прошептал он, и в его голосе не осталось прежней издевки. — Теперь ты знаешь, каков на вкус настоящий грех. Он выпрямился, повернулся к окну и секундным пассом пальцев снял глушащий барьер. Воздух в комнате снова стал обычным. Мадара легко, бесшумно, словно истинный призрак ночи, скользнул на подоконник. Секунда и его силуэт растворился в холодных тенях Конохи, оставив окно приоткрытым. Ушел так же внезапно, как и появился. Мито осталась одна в звенящей, пустой тишине спальни мужа. Она закрыла глаза, чувствуя, как наваливается тяжелый, спасительный сон, но на её губах всё еще горел обжигающий вкус его языка, а в мыслях набатом стучало осознание: её жизнь больше никогда не будет прежней.
