Красное и Чёрное

Утро просочилось в спальню тонкими, бледными полосами света сквозь стыки раздвижных ширм. Мито проснулась медленно, выплывая из тяжелого, глухого сна. Голова была странно легкой, а по всему телу разливалась непривычная, тягучая истома. На секунду ей показалось, что всё это лишь затянувшийся, лихорадочный морок. ​Она приподнялась на локтях, и тяжелое одеяло соскользнуло с её плеч. Мито опустила взгляд вниз, на собственное тело, и в ту же секунду дыхание перехватило, а сердце пропустило удар. ​ Вся её бледная, фарфоровая кожа была исчерчена неопровержимыми доказательствами ночного святотатства. Прямо на ключице и чуть ниже, уходя к самому плечу, горели глубокие, налившиеся розово-синим цветом следы чужих укусов. На груди до сих пор оставалось едва заметное ощущение его пальцев. В эту секунду память безжалостно, словно лавина, обрушила на неё реальность: его хриплый голос, его тяжелые мозолистые руки, разрывающие шелк и её собственные, бесстыдные, громкие стоны в глухом барьере. Это был не сон. К ней приходил Мадара. ​В дверь комнаты вежливо, но настойчиво постучали. ​— Леди Мито, доброе утро, — раздался из-за ширмы приглушенный голос её личной служанки. — Время близится к утреннему совету. Позвольте мне войти, чтобы помочь вам с прической и туалетом? ​ Шорох чужих шагов за дверью подействовал на Мито как удар кунаем. Паника ледяной иглой прошила позвоночник. Если служанка войдет и увидит её в таком виде, слухи поползут по Конохе со скоростью лесного пожара. ​— Назад! Не входи! — резче и громче, чем требовали приличия, выкрикнула Мито, судорожно натягивая одеяло до самого подбородка. ​ За дверью повисла секундная, растерянная тишина. Поняв, что выдала свой страх, Мито сделала глубокий вдох, стараясь вернуть голосу привычную аристократическую холодность: ​ — Я... я соберусь сама. Распорядись, чтобы на веранде оставили легкий завтрак и подготовили горячую ванну. Но в мои покои без моего приказа никто не должен заходить. Мне нужно побыть одной. ​— Да, Леди Мито. Как прикажете, — тихо отозвалась служанка, и её шаги наконец начали удаляться по деревянному настилу коридора. ​ Мито обессиленно выдохнула, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота. Опасность миновала, но лишь на время. Она поднялась с футона, завернулась в простое домашнее юката и подошла к невысокому трюмо. Сев на колени перед зеркалом, Мито посмотрела на свое отражение. На неё глядели потемневшие зеленые глаза, в которых до сих пор метался первобытный страх напополам с... запретным, порочным удовольствием. Мысли, которые она пыталась заглушить, снова поползли в голову. Она изменила мужу. Изменила с его злейшим врагом, с человеком, который спит и видит, как разрушить этот хрупкий мир. Но хуже всего было то, что её тело до сих пор помнило тепло его ладоней и не испытывало ни капли раскаяния. Только животный страх быть пойманной. ​ Мито медленно открыла лакированную шкатулку. Достав баночку с густой, плотной белой пудрой, оширои, которой знатные женщины покрывали лицо для идеальной бледности, она обмакнула в неё спонж. ​Её парадное кимоно Узумаки ложилось строго по плечам, оставляя шею и верхнюю часть груди полностью открытыми для чужих глаз. Всплакнуть и спрятаться за глухим воротником не получится, это вызовет подозрения. Единственным спасением была маска. ​ Пальцы, удерживающие спонж с белой пудрой, подрагивали. Мито с силой прижала влажную белую массу к шее, прямо поверх самого крупного, налившегося багровой синевой следа от зубов Учихи. Тело тут же отозвалось острой, вспыхнувшей под кожей болью, заставив её судорожно втянуть воздух сквозь зубы. ​ — Животное... — хмуро, с какой-то злой, лихорадочной обреченностью подумала Мито, глядя на то, как синяк неохотно бледнеет под слоем белил. — Он ведь знал. Прекрасно знал, какую одежду я ношу, и специально оставил свои клейма на самом видном месте. Наглый, самоуверенный ублюдок! ​Она набрала на спонж еще больше плотной пудры и принялась размазывать её по ключице, спускаясь к плечу. Но вместе с болью от нажатия внизу живота снова предательски, горячо екнуло. В памяти, точно против воли, вспыхнул его наглый, собственнический жест, когда он слизывал её сок со своих длинных пальцев. ​ — О Ками, о чем я думаю... — Мито зажмурилась, на секунду прижимая холодную ладонь к пылающему лицу. — Меня едва не вывернуло наизнанку от его пальцев. Я выла под ним как последняя приквартальная куртизанка, забыв про имя, про клан, про мужа... Он довел меня до этого безумия, даже не водя внутрь до конца. Хаширама за весь год брака не заставил меня так содрогаться, как этот безумец за одну ночь. ​ Она открыла глаза и снова яростно, почти с ненавистью к собственной слабости, принялась замазывать кожу. ​ — Если бы он кончил в меня, никакой абортный отвар бы не помог, кровь Учих и Узумаки выжгла бы меня изнутри. Благо у него хватило мозгов вовремя вытащить... Хотя то, как этот его... агрегат... дергался в его руке, и как всё это хлынуло мне на бедро... Ками, это было так грязно. Так отвратительно и... сладко.. ​Мито сделала глубокий, прерывистый вдох, заставляя себя успокоиться. Слой пудры наконец стал достаточно плотным, полностью перекрывая синяки и укусы. В зеркале снова отражалась безупречная фарфоровая кожа благородной леди. ​ — Всё. Это было наваждение. Минутная слабость изголодавшегося по телу ничтожества, — жестко приказала себе Мито, поднимаясь на ноги и стягивая домашнее юката, чтобы облачиться в парадный шелк. — Сейчас я выйду туда, сяду рядом с мужем и буду смотреть на Мадару как на пустое место. Между нами ничего не было. Это просто грязный секрет, который навсегда останется в этой спальне. ​

***

На веранде, залитой утренним солнцем, её уже ждал скромный завтрак: миска горячего риса, мисо-суп и маринованные овощи. Мито сидела идеально прямо, плавно опустив широкие рукава кимоно на колени. Она заставила себя взять миску и сделать первый глоток супа. Горло сдавило, еда казалась абсолютно безвкусной, но лицо принцессы оставалось бесстрастным, словно высеченным из камня. Леди Узумаки веками учили держать лицо перед лицом любой катастрофы, и сейчас эта выучка спасала ей жизнь. Шорох быстрых, тяжелых шагов заставил её внутренне подобраться. ​— Мито! Доброе утро, моя радость. — Хаширама ворвался на веранду как всегда шумный, сияющий и растрепанный. ​ От него пахло свежей древесной смолой и утренним солнцем, полной противоположностью тому тяжелому, ночному, мускусному запаху, который до сих пор, казалось, стоял у Мито в подкорке сознания. Муж мимоходом опустился рядом с ней на одно колено, привычно и ласково поцеловал её в щеку и ободряюще улыбнулся. Он даже близко не посмотрел на её шею, для него его жена была воплощением чистоты и покоя, константой, которая просто не могла измениться. ​— Ты сегодня бледна, — мягко заметил он, потянувшись к её чаю. — Снова не спалось? Ночной воздух в Конохе бывает обманчивым, Тобирама говорит, барьеры вокруг квартала нужно обновить... ​— Всё хорошо, Хаширама, — Мито выдала безупречную, мягкую улыбку, от которой внутри неё всё перевернулось от омерзения к самой себе. Голос прозвучал ровно, без единой заминки. — Просто легкая усталость. Не стоит беспокоиться. Тебе пора собираться на совет, нельзя опаздывать. ​— Да, ты права, старейшины Учиха опять будут ворчать, если мы задержимся, — Хаширама легко поднялся, потирая затылок и рассмеявшись своей обычной, открытой улыбкой. — Пойдем вместе, твое присутствие всегда успокаивает меня. ​Дорога до главного здания совета казалась Мито бесконечным кругом ада. Они шли по деревянным настилам и ухоженным тропинкам Конохи. Хаширама шел чуть впереди, активно жестикулируя и без умолку что-то рассказывая. ​— ...и представляешь, Тобирама настаивает на новой налоговой системе для торговцев чаем, но я думаю, это слишком поспешно. Мадара, конечно, опять встанет в позу, он вчера весь вечер был сам не свой, мрачный как туча, даже слушать меня не хотел... Мито, как думаешь, стоит привлечь клан Нара к пересчету казны? Мито? ​Его голос доносился до неё словно сквозь толщу воды. Глухо, неразборчиво. Ей было абсолютно, кристально всё равно на налоги, на клан Нара и на чертежи Конохи. Мито шла, глядя в затылок своего мужа, и отчаянно, изо всех сил пыталась проснуться. Каждый шаг отзывался едва заметным, но таким явным нытьем в мышцах бедер. Ткань нижнего белья терлась о кожу, безжалостно напоминая о том, как эта самая кожа горела несколько часов назад под тяжелым телом Учихи. Мысли, вопреки её воле, упрямо крутились вокруг одного и того же: Сотри это. Забудь. Этого не было. Ты жена Хокаге. Ты леди Сенджу. Очисти голову. Она пыталась применить ментальные техники контроля чакры, чтобы выжечь, заблокировать эти воспоминания, вырвать из памяти этот хриплый шепот Мадары у её уха. ​Но память играла злую, издевательскую шутку. Чем сильнее она пыталась забыть, тем ярче перед глазами вставал образ его обнаженного, шрамированного торса и того, как белая жидкость стекала по её бедру. ​ — Да, Хаширама, клан Нара хороший выбор, — машинально, мертвым голосом ответила Мито, когда затянувшееся молчание стало подозрительным. ​— Вот и отлично! Я так и знал, что ты согласишься! — Хаширама обернулся, одарив её любящим взглядом, и потянул на себя тяжелую дубовую дверь зала заседаний. — Ну, пожелай мне удачи. Сейчас начнется самое веселое. ​Мито сделала последний глубокий вдох, молясь, чтобы плотный слой пудры на шее не осыпался от бешеного стука её сердца, и шагнула вслед за мужем в душный, полный людей зал.

***

Тяжелая дубовая дверь зала заседаний со скрипом отворилась, впуская леди Сенджу в душное, наполненное гулом голосов помещение. Мито шла на полшага позади Хаширамы, плавно переставляя ноги в парадных деревянных сандалиях-гета. Внешне она была безупречна: спина прямая, руки благородно спрятаны в широких рукавах белоснежного кимоно, а шея и лицо сияли фарфоровой, ледяной белизной. Маска из густой пудры оширои держалась идеально. Никто из присутствующих здесь старейшин Хьюга, Сарутоби или Нара никогда бы не догадался, какой ад бушует за этим аристократическим фасадом. ​Хаширама уверенно вел её к главному столу, на ходу приветственно кивая главам кланов. Мито заставила себя поднять взгляд, чтобы оценить обстановку, и в ту же секунду её сердце пропустило удар, а воздух в легких стал горячим и густым. ​На противоположной стороне стола, небрежно откинувшись на спину и скрестив руки на груди, сидел он. ​Мадара, в своем черном кимоно, с вечно растрепанными, вороными волосами и тяжелым, мрачным взглядом. Глядя на его суровый профиль и плотно сжатые губы, разум Мито против её воли совершил предательский кувырок назад, в ночную темноту. Память безжалостно напомнила, как эти самые губы несколько часов назад обжигали её бедра, как эти длинные, мозолистые пальцы сжимали её плоть и как его горячее семя растекалось по её коже. От этих мыслей слой пудры на шее показался ей раскаленным железом. ​Словно почувствовав её присутствие, Мадара медленно повернул голову. Его темные, почти черные глаза въелись в лицо Мито. В этом взгляде не было ни капли утреннего смущения или страха быть пойманным, только сытая, хищная насмешка опытного шиноби. Его взгляд на секунду опустился к её шее, безошибочно определяя место, где под слоем грима горели его собственные укусы. Он прекрасно знал, что она сделала. И то, с какой легкостью он читал её панику, заставило Мито внутренне содрогнуться. ​ Сотри это. Забудь. Этого не было... Как мантру, мысленно повторяла Мито, опускаясь на подушку по правую руку от улыбающегося Хаширамы. ​Но именно в эту секунду, глядя на Мадару и чувствуя теплого, доверчивого мужа рядом, Мито впервые ощутила, как глубоко внутрь неё пускает корни ледяное, удушающее угрызение совести. Мадара слегка прищурился, пытаясь прочитать ее лицо, но ее заслонил Хаширама, поддавшись вперед: — Доброе утро еще раз, так, начнем же наше собрание Собрание потянулось бесконечной, изматывающей чередой докладов, споров о границах и налоговых свитках. Хаширама то и дело эмоционально подавался вперед, размахивая руками, Тобирама хмуро читал отчеты, периодически бросая ледяные реплики, а старейшины шумно спорили. Мито сидела неподвижно, как фарфоровая статуэтка, глядя строго перед собой. Но её зрение было периферийным. Она физически, всей кожей чувствовала, что Мадара не слушает старейшин. Он сидел напротив, подперев подбородок рукой, и его тяжелый, немигающий взгляд прожигал слой пудры на её шее. Этот мужчина не собирался играть роль раскаявшегося грешника. Наоборот, официоз зала и присутствие Хаширамы рядом лишь разжигали его темный, собственнический интерес. Ему нравилось видеть её загнанной в угол. ​Каждый раз, когда Хаширама доверчиво касался руки Мито или искал у неё поддержки взглядом, её сердце болезненно сжималось. Угрызения совести, о которых она и думать не робела ночью, теперь разрастались в груди удушливой черной опухолью. Она смотрела на открытое, честное лицо мужа и понимала: они с Мадарой только что заложили бомбу под всё, что Хаширама строил с таким трудом. ​— На этом объявим перерыв на пол часа. Всем нужно глотнуть свежего воздуха, — громогласный голос Хокаге наконец разорвал эту пытку. ​Мужчины зашумели, поднимаясь со своих мест и направляясь к выходу на веранду. Мито поднялась одной из первых. Ей казалось, что если она останется в этом душном зале еще хоть на минуту, пудра на её лице просто растрескается от подступающего к горлу крика. Мито поспешно вышла в длинный, полутемный коридор крыла старейшин, где сейчас никого не было. Встав у деревянной опоры, она прикрыла глаза, пытаясь сделать глубокий вдох и унять дрожь в пальцах. ​Разум снова начал уходить в тяжелые, изнуряющие размышления. Перед глазами упрямо стопорился один и тот же кадр: доверчивое лицо Хаширамы, который только что сидел рядом и сжимал её руку. Человек, который доверил ей свою жизнь и свою деревню, теперь был предан. И кем? Ею и его лучшим другом. От этого осознания к горлу подкатывала тошнота. Ей хотелось стать невидимой, раствориться, смыть с себя этот день. ​Тень заслонила блеклый свет коридора так внезапно, что Мито не успела среагировать. ​Мадара вырос перед ней бесшумно, словно соткался из самого воздуха. Не говоря ни слова, он шагнул в её личное пространство, вынуждая её отступить назад, пока лопатки не уперлись в глухую деревянную стену. Учиха склонился к самому её уху, и его тяжелое, горячее дыхание опалило кожу, мгновенно заставив волоски на теле встать дыбом. ​— Плохая маскировка для шиноби, Мито, — раздался над ухом его низкий, вибрирующий шепот. — Думала, сможешь спрятать мою работу? Твоему мужу плевать на твои плечи, он ничего не видит. Но я помню каждую линию. ​Эти слова, произнесенные вкрадчиво и без единой лишней эмоции, подействовали на неё как пощечина. Внутри Мито вскипела ярость напополам с диким, животным страхом. Нет, она не будет в этом участвовать. Не здесь, не в шаге от зала совета. ​— Пусти, — процедила она сквозь зубы и, уперевшись ладонями в его жесткую, как стальной доспех, грудь, попыталась рвануться в сторону, чтобы уйти. ​Она действительно хотела сбежать. Но разница в физической силе между ними была слишком очевидной. ​Мадара даже не шелохнулся. Мужчина просто перехватил её запястья одной рукой, намертво прижимая их к стене над её головой, а второй ладонью властно и тяжело лег ей на талию, полностью блокируя любые движения. Его тело, массивное и каменное, навалилось сверху, вжимая Мито в дерево. Против лидера клана Учиха, закаленного в сотнях смертельных сражений, её женская сила была ничем. Ткань их кимоно с тихим шорохом затрется друг о друга, и Мито отчетливо поняла: она заперта. Мадара не стал церемониться. Вместо того чтобы отпустить её, он скользнул следом за её движением, развернул и крепко приобнял её со спины, наваливаясь всем телом и тяжело положив подбородок на её плечо. Нахал. Самый настоящий, невыносимый нахал, который плевать хотел на все приличия этого дворца. ​ Мито замерла, чувствуя, как его широкая грудь обнимает её лопатки, а пальцы Учихи собственнически сжимают её талию поверх парадного оби. Его губы оказались у самого её уха, и от этого низкого, вибрирующего шепота у неё по коже побежали крупные мурашки. ​— Давай будем честными, — вкрадчиво прошептал Мадара, и в его голосе послышалась чёткая уверенность. — Твой муж ничего не заметил, да и не заподозрил. Да и вряд ли в ближайшее время он как-либо догадается. Я его прекрасно знаю. Поверь мне. И ты думала, что сможешь от меня спрятаться? Закрасилась белилами и решила стать прежней? Милая, милая, наивная моя Мито... М-м, моя. А мне даже нравится, как это звучит. Не пытайся строить из себя невинность, мы оба знаем, как сильно ты сжимала меня прошлой ночью. ​Эти слова обожгли её сильнее, чем раскаленный кунай. Внутренний стыд и ярость полыхнули с новой силой. То, как легко он распоряжался её именем, её телом и слепотой Хаширамы, выводило из себя. ​— Будто ты без греха, прям святоша, — резко отрезала Мито, повернув голову назад и обжигая его своим гневным, потемневшим взглядом зеленых глаз. ​Она вновь дернулась, попытавшись вырваться из этой удушающей, тесной хватки, вкладывая в движение всю свою чакру. Но Мадара лишь крепче прижал её к себе, заставляя прочувствовать всю жесткость своего тела. С её шеи посыпались крошки дорогой пудры, обнажая скрытые под ней багрово-синие пятна. ​— Каюсь, я тоже не без греха, — низко, утробно усмехнулся Учиха, ни на миллиметр не ослабляя хватку. Его ладонь медленно скользнула по её животу чуть выше бедер, напоминая о ночном бесстыдстве. — Но мне терять-то нечего, в отличие от тебя, принцесса. Твоя репутация, твой идеальный брак, этот хрупкий мир Сенджу, всё это сгорит, если я просто захочу. Думаешь, на этом всё закончилось? Думала, я насытился одной ночью и отпущу тебя обратно к твоему праведному мужу? Мито замерла, парализованная его словами. Она была окончательно, беспощадно загнана в угол. В голове не получалось сопоставить ни одной здравой мысли, потому что липкий, леденящий ужас перед возможным позором сковал всё её существо. ​В этот суровый век шиноби, несмотря на её высокое происхождение, колоссальную силу и связи, женщина всё еще воспринималась обществом лишь как ценный статус, вещь и продолжение рода. Подобные измены никогда не прощались. Они оборачивались колоссальными, грязными скандалами, которые пятнали имя клана на несколько поколений вперед, а женщин, уличенных в грехе, запугивали и подвергали такому общественному презрению, от которого невозможно было отмыться до конца дней. Мито слишком хорошо знала эти жестокие правила. И сейчас Мадара держал в руках её жизнь, её гордость и её будущее. Она была абсолютно бессильна перед ним. ​Учиха почувствовал её оцепенение. На его губах скользнула едва заметная, торжествующая и в то же время мрачная усмешка. ​— Сегодня ночью я не смогу прийти, — небрежно, словно о насущных делах, прошептал Мадара, и его ладонь медленно скользнула вверх по её спине. — Извини, принцесса, потому что твой праведный муж будет дома. ​Он сделал короткую паузу, и в его темных глазах промелькнуло что-то похожее на глубокую, издевательскую жалость. ​— Но что-то мне подсказывает, что он всё так же будет занят своими великими делами. В его идеальном мире так много людей, так много важных вещей и бумаг... но в нем совсем нет тебя, Мито. А жаль. Сама ведь видишь. ​Эти слова ударили под дых точнее любого оружия, потому что они были чистой, неразбавленной правдой. Хаширама строил Коноху, Хаширама обнимал весь мир, но саму Мито он оставлял в глухом, ледяном одиночестве. ​Прежде чем она успела хоть что-то ответить или оттолкнуть его, Мадара действовал. Его пальцы властно, до боли перехватили её подбородок, заставляя запрокинуть голову. Учиха наклонился и снова нагло, глубоко поцеловал её в губы, безжалостно сминая их и напоследок медленно, дразняще облизнув, словно стирая с нее остатки воли. ​Он отстранился, заставив её покачнуться на ослабевших ногах. Его черные глаза в последний раз въелись в её искусанные, пылающие губы. ​— Веди себя естественно, — вкрадчиво приказал он, отступая на шаг назад и мгновенно возвращая себе маску холодного, безразличного лидера клана. — Скоро мы еще увидимся... Мито. ​Секунда и его силуэт бесшумно скрылся за поворотом коридора, оставив её одну. Мито осталась стоять у стены, тяжело дыша и прижимая дрожащие пальцы к оскверненным губам. Пудра на её шее была безвозвратно испорчена, обнажая багровый укус, а в ушах всё еще набатом стучало его издевательское прощание. Постояв у стены еще немного и тщетно пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием, Мито поняла, что время на исходе. Перерыв подходил к концу, из сада уже доносились громкие голоса возвращающихся шиноби. Если кто-то увидит её здесь в таком растрепанном виде, со стертыми губами и обнаженным синяком, это конец. ​Дрожащими, непослушными пальцами она залезла вглубь широкого рукава своего белоснежного кимоно. Мито нащупала шелковый мешочек и достала оттуда маленькое, круглое бронзовое зеркальце, начищенное до блеклого блеска, и плотную миниатюрную пудреницу. Вглядываясь в желтоватую, мутную поверхность бронзы, которая в полумраке коридора почти не помогала и едва позволяла разобрать черты собственного лица, Мито принялась судорожно вбивать пудру в кожу. ​— Дьявол... Самый настоящий дьявол, — сдавленно, одними губами шептала она. ​Её губы дрожали, а сердце колотилось с такой силой, что спонж то и дело соскальзывал. Она яростно замазывала этот обнаженный, багровый след чужих зубов, который Мадара так цинично выставил напоказ. Каждый мазок пудры казался ей попыткой заколотить двери в ад, который уже вовсю полыхал внутри. Кожа горела от его недавнего поцелуя, но маска должна была быть восстановлена любой ценой. ​Кое-как выровняв белый слой и спрятав зеркальце обратно в рукав, Мито сделала судорожный вдох. Она расправила складки тяжелого шелка, вернула лицу привычное, ледяное аристократическое выражение и, стараясь ступать плавно, двинулась обратно к залу заседаний. Вторая половина заседания превратилась для Мито в затянувшийся, лихорадочный кошмар. Она сидела на своей подушке, изо всех сил стараясь сохранять безупречную осанку, но удерживать спину прямой с каждой минутой стоило ей колоссальных, почти нечеловеческих усилий. ​Чакра внутри неё хаотично металась, реагируя на жуткий стресс, отчего к горлу то и дело подкатывала тошнота, а перед глазами порой повально полыхали тёмные круги. В полумраке зала, на фоне её ярких багряных волос, густая белая пудра оширои на лице и шее теперь смотрелась не как изысканный макияж, а как погребальная маска. Со стороны Мито выглядела как смертельно больной человек, из которого каплей за каплей уходит жизнь. Вся поникшая, с залёгшими под глазами тенями, которые не могли скрыть никакие белила, она казалась хрупкой стеклянной фигуркой, которая вот-вот разобьётся и упадёт в обморок прямо на судейские свитки. ​Хаширама, увлечённый очередным спором с братом, наконец краем глаза заметил её состояние. Его весёлый запал мгновенно испарился. Муж резко осёкся на полуслове и повернулся к ней, на его лице отразилась неподдельная, глубокая тревога. ​— Мито?.. — тихо, чтобы не слышали старейшины, позвал он, протягивая руку и осторожно касаясь её ледяных, дрожащих пальцев. — Ками, да ты вся горишь... Тебе плохо? Мито, ты бледнее своей пудры. Тобирама, принеси воды! ​Шум в зале на секунду приутих. Несколько старейшин Хьюга и Сарутоби обернулись, с беспокойством глядя на поникшую леди Сенджу. ​Мито с трудом заставила себя поднять отяжелевшие веки. О боги, этот искренний, испуганный взгляд Хаширамы... Он смотрел на неё с такой чистой, преданной любовью и заботой, что ледяной нож вины провернулся в её груди ещё глубже. Ей хотелось закричать, сбежать, провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этой невинной заботы от преданного ею мужа. ​— Всё... всё в порядке, Хаширама, — вымолвила она едва слышным, надтреснутым шепотом, сквозь силу выжимая из себя слабую улыбку. Каждый звук давался с трудом. — Просто душно. Голова немного закружилась... Не нужно воды. Всё хорошо.. ​Она приподняла подбородок, пытаясь вернуть лицу строгость, и краем глаза наткнулась на противоположную сторону стола.​Мадара сидел неподвижно. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда Хаширама засуетился вокруг жены, но его тёмные глаза слегка сузились, пристально и тяжело изучая её.

***

Дом Сенджу казался Мито чужим и слишком просторным. После возвращения с совета Хаширама, проявив несвойственную ему осторожность, освободился от всех дел пораньше, чтобы побыть с женой. Сейчас он сидел на веранде, в задумчивости наблюдая за тем, как вечерний ветер колышет ветви сакуры, и лишь изредка поглядывал на Мито. ​Она сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на свое отражение в темном стекле. Она всё еще чувствовала ледяной ужас в крови. ​Хаширама тихо поднялся и подошел к ней. Он хотел положить руку ей на плечо, как делал это сотни раз, но в последний момент его пальцы дрогнули и он просто опустил ладонь на край столика рядом. Это крошечное движение не укрылось от Мито. Хаширама отдалялся. Он не понимал, что именно происходит, но его интуиция, обостренная до предела, подсказывала: его жена не та, кем была вчера. ​— Ты сегодня почти не ела, — мягко, почти виновато произнес он, нарушая тяжелое молчание. — Если ты хочешь, чтобы пришел медик... Тобирама тоже беспокоится. Он сказал, что в коридорах совета ты выглядела так, будто увидела призрака. ​Мито вздрогнула, услышав имя младшего Сенджу. Тобирама. Тот, кто видел, как Мадара уходил из коридора, и тот, чей аналитический мозг, наверняка, уже выстроил самую страшную версию событий. ​— Не нужно медика, Хаширама, — Мито подняла на мужа глаза. В них читалась изматывающая усталость. — Со мной всё будет хорошо. Просто... день выдался тяжелым. ​— Да, — тихо отозвался Хаширама, отводя взгляд в сад. Его голос прозвучал глухо. — Учихи сегодня были особенно несносны. А Мадара... он вообще почти молчал. Весь день был какой-то чужой. ​От упоминания этого имени у Мито внутри всё похолодело. Она знала, почему он молчал. Он просто ждал. Ждал её признания, ждал её следующего шага, наблюдая за тем, как она медленно сходит с ума от тишины. ​Хаширама снова сделал шаг к ней, и на этот раз он всё же коснулся её щеки. Его ладонь была горячей, что у Мито предательски защипало в глазах. ​— Мито, — он заглянул ей в лицо, пытаясь найти там свою жену. — Мы ведь обещали друг другу говорить обо всём. Если я чем-то тебя обидел, если эта деревня, эта работа забирают у меня слишком много времени... скажи мне. Я готов исправить всё, что угодно. Только не уходи от меня вот так. ​— Хаширама... — её голос сорвался на шепот. Она чувствовала, как в её горле застревает ком, как рушится её гордость, её стойкость, её фасад. — Ты не поймешь. Ты не можешь это исправить.. ​Она замолчала, судорожно вдыхая воздух, пытаясь решиться на то, что навсегда изменит их жизни. ​— О чем ты говоришь, Мито?.. — Хаширама растерянно качнул головой, в его глазах отразилось искреннее, детское непонимание. — Что я не смогу исправить? Мы ведь вместе. Мы со всем справимся. ​Он не стал дожидаться ответа. Видя, как сильно дрожат её плечи и как отчаянно она пытается сдержать рвущийся наружу крик, Хаширама просто шагнул вперед и крепко, надежно обнял её. Он прижал её к своей широкой груди, укрывая в кольце сильных рук, и мягко уткнулся подбородком в её багряные волосы. Муж нежно поглаживал её по спине, пытаясь отдать всё свое тепло, успокоить, забрать её боль себе. ​От него пахло домом, деревом и спокойствием. Тем самым спокойствием, которое она сама так безжалостно растоптала. Плотная дамская маска, которую Мито с таким трудом удерживала весь день, окончательно раскололась и осыпалась прахом.​ Она уткнулась лицом в его плечо и тихо, горько заплакала. Из её глаз просто хлынули горячие, беззвучные слезы, мгновенно пропитывая плотную ткань его домашнего кимоно. Её пальцы судорожно вцепились в его плечи, комкая дорогую ткань, словно она падала в бездонную пропасть и пыталась удержаться за единственную опору. ​Мито плакала от удушающего, невыносимого стыда. От осознания того, какой грязной и порочной она была прошлой ночью в руках Мадары. От того, как сильно она сейчас предавала этого теплого, любящего человека, который обнимал её так, словно она была величайшим сокровищем в его жизни. Ложь, как ядовитый туман, заполняла комнату и мысли. Слезы постепенно иссякли, оставив после себя лишь звенящую, опустошающую тишину. Кое-как успокоившись, Мито позволила мужу уложить себя в постель. Хаширама, измотанный её внезапной вспышкой боли и тяжелым днем на совете, устроился рядом, крепко обняв её за талию. Он заснул довольно быстро, его дыхание стало ровным, глубоким и спокойным. Человек с чистой совестью всегда спит крепко. ​Мито лежала неподвижно, уставившись в темный потолок. Она притворялась, что спит, но внутри неё шла жестокая, кровопролитная война. ​Она понимала, что предала его. Понимала, что разрушила святыню их брака. Но в то же время... её сердце, измученное месяцами одиночества, больше не принадлежало этому дому. Тот обжигающий, неистовый огонь, которым дышал Мадара, манил её с пугающей, неодолимой силой. В руках Учихи не было покоя, там была опасность, шрамы и первобытная страсть, но именно этот пожар заставил леди Узумаки пробудиться от долгого, летаргического сна. Она не могла забыть его хриплый шепот, его тяжелые ладони на своих бедрах и то, как плавилась её собственная чакра от близости его безумной силы. Ей было стыдно, но её тянуло туда назад, в объятия дьявола. ​Убедившись, что Хаширама наконец окончательно погрузился в глубокий сон, Мито осторожно, стараясь не издать ни звука, высвободилась из его объятий и присела на футоне. ​В полумраке спальни лицо её мужа выглядело мягким, беззащитным и удивительно молодым. На лоб ему упала непослушная темная прядь волос. Мито замерла, вглядываясь в эти родные черты, и почувствовала, как грудь сдавило тихими, невидимыми тисками. ​Она медленно протянула руку. Её тонкие, подрагивающие пальцы едва ощутимо, почти невесомо коснулись его лица, аккуратно убирая эту прядь назад, за ухо. Это был жест глубокой, прощальной нежности. Последняя дань уважения человеку, которого она когда-то надеялась полюбить всей душой. ​— Прости... — едва слышно, самым тихим, изломанным шепотом сорвалось с её губ в пустоту ночной комнаты. — Я так больше не могу. Она больше не могла лгать себе. Маска была сорвана окончательно, и под ней осталась лишь женщина, которая выбрала свой собственный грех. Она поднялась с футона бесшумно, словно тень. Накинув на плечи простое, тёмное кимоно и даже не взглянув на зеркало, Мито скользнула за дверь. Ей больше не нужно было ничего прятать.​ Ночной воздух обжёг лицо прохладой, но внутри Мито горел лихорадочный, сухой огонь. Ноги сами несли её прочь от дома Сенджу, мимо спящих улочек Конохи. Туда, к границе территории клана Учиха, к заброшенному месту у старого деревянного причала. Она шла быстро, уверенно, ведомая чужой, тёмной и пугающе мощной чакрой, которая пульсировала в ночи, словно маяк. ​Мадара ждал её. ​Он сидел на полуразрушенных деревянных подмостках, свесив одну ногу к тёмной, едва колеблющейся воде, и курил. Огонёк его трубки слабо тлел в темноте, выхватывая из сумрака резкие, хищные черты лица и каноничный силуэт широких плеч. Он не обернулся, когда шорох её шагов нарушил тишину, но Мито заметила, как едва заметно дернулся угол его губ. Он будто знал, что она придёт. ​Мито остановилась в трёх шагах от него. Взгляд ее тёмных глаз, решительный, без тени утренней паники или девичьих слёз. В этот раз она была готова встретить его лицом к лицу. ​Мадара медленно выпустил изо рта струю сизого дыма и наконец повернул к ней голову. Его глаза, в которых на долю секунды вспыхнули алые искры шарингана, окинули её фигуру долгим, оценивающим взглядом. Увидев эту новую Мито, Учиха низко, утробно рассмеялся. Этот её приход не мог его не радовать. О, он был в абсолютном, чистом восторге. Его дикая, собственническая натура ликовала: принцесса Узумаки сломалась. Она приняла его огонь. ​— Надо же, — вкрадчиво пророкотал Мадара, поднимаясь на ноги в полный рост и небрежным жестом туша трубку о деревянный настил. Он сделал шаг к ней, и его массивная фигура снова поглотила её. — Наша святая леди сбежала из тёплой постели Хокаге? И где же твои белила, Мито? Где твой стыд? ​— Оставь это, Мадара, — тихо, но удивительно твёрдо отозвалась она, не отводя взгляда. — Мы оба знаем, зачем я здесь. ​Учиха замер на секунду, удивлённый её внезапной, прямотой, а затем на его лице расплылась хищная, опасная улыбка. ​— Готова сгореть дотла? — прошептал он, и его длинные, мозолистые пальцы властно перехватили её за талию, мгновенно притягивая к себе. ​В этот раз Мито не пыталась вырваться. Разница в физической силе больше не пугала её, она добровольно отдалась этой мощи. Её ладони легли на его жёсткие плечи, пальцы впились в ткань черного кимоно, и когда его губы, пахнущие табаком, яростно и голодно накрыли её собственные, Мито ответила на поцелуй с той же дикой, долго сдерживаемой страстью. Это был их вкус вишни и пепла, смешанный в один грязный, обжигающий коктейль. ​

***

Когда предрассветный туман начал лениво расползаться по зеркальной глади воды у заброшенного причала, безумный вихрь их первой осознанной ночи наконец утих. Мито сидела на краю настила, тяжело дыша, со сбившимся набок темным кимоно. Внутри нее звенела пустота, мосты были сожжены. ​Мадара поднялся первым. В его движениях не было ни капли утренней вялости. Он действовал как хладнокровный шиноби, чей план только что вступил в исполнение. Хаширама проснется через пару часов, и к этому моменту его жена должна быть безупречна. ​Не говоря ни слова, Мадара подхватил Мито на руки. Она была слишком истощена, чтобы сопротивляться, и лишь безвольно уткнулась лбом в его жесткую ключицу. Он принес её к скрытому в скалах горячему источнику, куда никогда не заходили патрули Сенджу. Опустив её в теплую воду, Мадара сел на корточки рядом. Его широкие, мозолистые ладони бережно, но тщательно принялись смывать с её кожи пот, запах табака и следы его собственного семени. ​Затем он полностью заблокировал остатки её взбудораженной чакры специальной техникой скрытия, одел в чистое, высушенное техникой огня кимоно и бесшумно, словно тень, доставил к самому порогу дома Хокаге. Мито скользнула под одеяло к спящему Хашираме за час до рассвета. Её простыни были холодными, но кожа под ними всё еще помнила обжигающие руки Учихи. Маскировка была идеальной. Хаширама, проснувшись, ничего не заметил. ​

***

​Их следующая встреча состоялась лишь спустя четырнадцать дней. Эти две недели показались Мито персональным кругом ада: ей приходилось ужинать с мужем, слушать его рассказы о будущем деревни и улыбаться, пока внутри все выгорало дотла. И когда Мадара через подброшенный в ее рукав крошечный свиток назначил время, она пришла без колебаний. ​Вечер выдался на редкость ненастным. Плотная стена проливного дождя обрушилась на Коноху, напрочь смывая любые запахи и глуша звуки. Идеальные условия для тех, кому нужно стать невидимками. ​Они встретились под навесом заброшенного тренировочного полигона на дальнем краю территории Учиха. Мадара стоял, прислонившись спиной к деревянной опоре, скрестив руки на груди. Вокруг полигона уже были расставлены его личные барьеры, подавляющие любые всплески энергии. Мито скинула намокший темный плащ, оставаясь в простом домашнем юката. ​— Ты задержалась, — негромко произнес Мадара. Его хриплый голос легко разрезал шум бьющих по крыше капель. Черные глаза заскользили по её лицу, выискивая малейшие признаки сожаления. — Твой праведный муж не хотел отпускать куноичи на "осмотр защитных барьеров"? ​— Хаширама доверяет мне безраздельно, — твердо ответила Мито, делая шаг к нему. Внутри нее снова просыпался тот самый лихорадочный голод, который мог утолить только этот человек. — Он даже не спросил, зачем я ухожу в такой ливень. Просто обнял и попросил не простудиться. ​Мадара утробно усмехнулся, и в этой усмешке скользнула мрачная порция его привычного торжества. Он оттолкнулся от опоры и в один шаг сократил расстояние между ними, хватая её за предплечье и притягивая к своей широкой груди. ​— Его слепота играет нам на руку, принцесса, — выдохнул он ей прямо в губы, обжигая своим дыханием. Его пальцы властно скользнули вверх, зарываясь в её мокрые багряные волосы. — Но скажи мне... смотря на него, ты всё еще думаешь обо мне? Вспоминаешь, как дрожала в этих руках? ​Мито заставила себя не отводить взгляд зеленых глаз. Страх отступил, уступив место чистой, осознанной страсти. ​— Я пришла сюда, Мадара. Этого ответа тебе мало? — процедила она, и сама, первая, потянулась к его губам, прерывая его издевательские расспросы глубоким, голодным поцелуем. ​Учиха ответил на него с утроенной силой, сминая её губы и полностью забирая её вкус. Под шум проливного дождя и в абсолютной изоляции от всего мира их грех официально стал системой. Они научились обманывать лучших сенсоров, но самое страшное, они научились получать от этого удовольствие.

***

Прошло два месяца. Осень полностью вступила в свои права, окутав пригороды Конохи плотным, сырым туманом. ​Местом встречи на этот раз был выбран полуразрушенный синтоистский храм на нейтральной полосе за холмами. Мито пробиралась туда, филигранно запечатывая собственную чакру внутри своего ядра. Техника Узумаки позволяла ей становиться невидимкой, даже для опытных ищеек. Но главная опасность исходила не от неё. ​Тобирама Сенджу начал что-то подозревать. Его аналитический ум зацепился за едва уловимые изменения в поведении невестки, и в эту ночь он лично решил проследить за Мадарой. ​Учиха заметил хвост еще на границе квартала. На его губах скользнула холодная усмешка. Мадара прекрасно понимал, что обычный теневой клон не обманет младшего Сенджу. Тобирама слишком хорошо читал потоки энергии. Поэтому Мадара использовал каменного клона, идеально покрыв его своей чакрой и заставив увести преследователя в противоположную сторону, глубоко в чащу восточных лесов. Сам же оригинал, полностью стерев свое присутствие и скрыв следы, бесшумно скользнул в полумрак заброшенного храма, где его уже ждала Мито. ​Она сидела на старой деревянной ступени алтаря, кутаясь в темный дорожный плащ. Когда Мадара объявился, она даже не вздрогнула. Лишь подняла на него свои внимательные зеленые глаза. ​— За мной шел Тобирама, — вместо приветствия глухо произнес Мадара, закрывая за собой тяжелую дубовую дверь и отсекая их от внешнего мира. — Твой деверь становится назойливым, как осенняя муха. Пришлось отправить его гулять по болотам. ​— Он умён, Мадара. Нам нужно быть еще осторожнее, — тихо отозвалась Мито, поднимаясь навстречу. ​Учиха не ответил. Он подошел ближе, но вместо того, чтобы, как обычно, властно прижать её к себе и сорвать одежду, он остановился в шаге. Его тяжелый, пристально взгляд, медленно скользил по её лицу. Он заметил легкую бледность, едва заметную морщинку усталости между бровей, то, как плотно она сжимала губы. ​— Ты устала, — мягко, почти вкрадчиво произнес он. Мужчина протянул руку и аккуратно, лишь кончиками пальцев, коснулся её щеки, очерчивая скулу. — Расскажи мне, о чем ты думала, пока шла сюда через туман? Чего ты хочешь? Именно ты. ​Мито замерла, едва дыша. Эти слова ударили её в самое сердце. ​В резиденции Сенджу она всегда была функцией. Для старейшин она была леди Мито, гарантом мира, сильной куноичи, идеальной хозяйкой дома. Хаширама, возвращаясь поздно вечером, говорил с ней о Конохе, о кланах, о великом будущем, видя в ней свою верную соратницу и опору. Никто, ни единая душа в этой проклятой деревне не спрашивал, что чувствует она сама. Что скрывается за её безупречной осанкой. Только этот опасный, мрачный мужчина, которого все считали эгоистичным монстром, сейчас смотрел на неё и видел её. Простую женщину. Не её титул, не её звание, не её великое происхождение. Ему была интересна её личная, скрытая от всех вселенная. ​— Я... — её голос на секунду прервался, маска идеальной принцессы окончательно дала трещину. — Я просто хотела сбежать. Хотя бы на одну ночь. От этой вечной ответственности и необходимости быть идеальной. ​Мадара усмехнулся и в его глазах вспыхнул теплый, глубокий огонь. Он скользнул ладонью за её затылок, запуская пальцы в густые багряные волосы, и заставил её сделать шаг вперед, вплотную к своему горячему телу. ​— Здесь тебе не нужно быть идеальной, Мито, — прошептал он ей прямо в губы, и в его голосе слышалось пугающее, но такое манящее обещание. — Здесь ты можешь быть слабой. Или дикой, такой, какая ты есть на самом деле. Со мной ты настоящая. ​Когда его губы накрыли её в глубоком, неторопливом поцелуе, Мито почувствовала, как внутри неё разливается волна чистой благодарности напополам со страстью. Мадара не просто забирал её тело, он дарил ей саму себя. В его жестких, надежных объятиях, посреди опасной шпионской игры, она впервые за долгое время чувствовала себя живой, желанной и настоящей женщиной. И этот грех стоил каждой секунды их осознанного безумия. Мадара ожидал, что она растает в его руках, что сейчас, как обычно, он плавно перехватит инициативу, повалит её на деревянные доски и заставит стонать его имя. Но Мито больше не была просто ведомой куклой. Его искренний интерес разбудил в ней ту самую первобытную силу Узумаки, которую она годами глушила под слоями макияжа и тяжелым шелком официальных кимоно. ​Вместо того чтобы податливо обмякнуть в его объятиях, Мито резко прервала поцелуй. Она сделала неожиданный, короткий шаг вперед, оттесняя Учиху. Мадара, не ожидавший такого напора от хрупкой с виду женщины, отступил и спиной уперся в массивную деревянную колонну храма. ​Его брови удивленно поползли вверх. В глазах мелькнула тень опасного недовольства. Лидер клана Учиха не привык, чтобы его теснили к стене. Но Мито не дала ему опомниться. ​Она подняла руки и властно, даже грубо схватила его за воротник темного кимоно, заставляя чуть наклонить голову к ней. Её зеленые глаза больше не казались испуганными или полными вины. В них бушевал настоящий, темный шторм. ​— Раз ты хочешь знать, чего я хочу... — её голос звучал непривычно низко, с хриплой, вибрирующей нотой, от которой у Мадары по спине пробежали мурашки. — Тогда сегодня мы будем делать так, как хочу я. ​Не давая ему ответить, она сама впилась в его губы. Это был не нежный и не податливый поцелуй. Это был откровенный, голодный захват территории. Мито кусала его губы, слизывая выступающую кровь, пока её руки скользнули под ткань его юката, без стеснения исследуя жесткие, покрытые шрамами мышцы груди и живота. Она буквально припечатала его к колонне, используя свою чакру, чтобы прижать его плотнее. Мадара мог бы скинуть её одним движением пальца. Он терпеть не мог, когда кто-то пытался над ним доминировать, когда кто-то диктовал ему условия. Его первая, инстинктивная реакция: перехватить контроль, переломить её сопротивление и показать, кто здесь настоящий хозяин. ​Но... он не стал этого делать. ​Сквозь вспыхнувшее возмущение в нем внезапно проснулся дикий, чистый восторг. Он смотрел на эту властную, сбросившую все оковы женщину, которая прямо сейчас безжалостно срывала с него одежду, и чувствовал, как по венам растекается адреналин. Она была потрясающей. Она больше не была леди Сенджу. Она была дикой куноичи клана Узумаки. ​На его губах, прямо сквозь её поцелуй, расползлась широкая, хищная улыбка. ​— Только на одну эту ночь, принцесса, — хрипло, с угрожающим, но полным удовольствия рычанием выдохнул Мадара, позволяя её горячим рукам скользнуть ниже. — Посмотрим, как далеко ты сможешь зайти. ​Мито усмехнулась так же дерзко, как когда-то это делал он сам. Она толкнула его на пыльные татами у алтаря, нависая сверху, и её длинные багряные волосы тяжелым шелковым каскадом упали на его грудь, скрывая их обоих от окружающего мира.

***

Подземные архивы Конохи находились глубоко под административным зданием резиденции. Это было огромное, сырое помещение, заполненное бесконечными стеллажами со старыми свитками, картами и документами. Место, куда обычные шиноби заглядывали крайне редко. ​Но главная прелесть архивов заключалась в другом. Из-за секретности хранящихся здесь данных, всё помещение было защищено мощнейшими барьерами, реагирующими на любое чужеродное прикосновение. По иронии судьбы, одним из тех, кто лично проектировал и ставил эти защитные контуры при основании деревни, был сам Мадара. Для него эта защита была открытой книгой. Он мог филигранно, на долю секунды приоткрыть барьер, скользнуть внутрь и закрыть его обратно так, что ни один дежурный сенсор снаружи не заметил бы даже колебания воздуха. ​Барьер обладал уникальным свойством: он работал в обе стороны, наглухо блокируя любые всплески чакры, звуки или сигналы изнутри. Всё, что происходило в архивах, оставалось в архивах. И это играло им на руку как никогда. ​В ту ночь Мито спустилась в подземелье под предлогом разбора древних медицинских трактатов Узумаки. Стоило ей пройти между тяжелых дубовых стеллажей в самый дальний, глухой угол, как пространство перед ней едва заметно дрогнуло. Из сгустившихся теней бесшумно соткался массивный силуэт Учихи. ​Мито выдохнула и опустила свиток. На ней было простое домашнее кимоно, а волосы были перевязаны скромной лентой. В этот раз в её взгляде не было бури, лишь глубокая, изматывающая усталость от бесконечной дневной лжи. ​Мадара подошел ближе. Но вопреки обыкновению, в его движениях не было хищного голода или желания немедленно зажать её у стены. Внутри этой защитной капсулы, отрезавшей их от всего мира: от Конохи, от кланов, от Хаширамы, который в эту самую минуту работал в кабинете всего в трех этажах над ними, Мадара словно сбросил свои доспехи. ​Он подошел со спины и медленно, непривычно мягко обнял её за талию, притягивая к своей широкой груди. Мито со слабым вздохом откинула голову назад, утыкаясь затылком в его плечо и прикрывая глаза. ​— Твой муж сегодня превзошел сам себя на собрании, — негромко, прямо ей на ухо проговорил Мадара. Его голос звучал глухо, лишенный привычной издевательской надменности. ​— Он верит в это, Мадара, — тихо ответила Мито, накрывая своими тонкими пальцами его тяжелые, мозолистые ладони на своей талии. — И эта вера... она делает его слепым. Мадара промолчал на её слова о слепоте Хаширамы. Вместо ответа он плавно поднялся, увлекая Мито за собой, и сел прямо на деревянный пол, покрытый старой циновкой, прислонившись спиной к прочной опоре стеллажа. Одним сильным, уверенным движением он усадил её к себе на колени, спиной к своей груди. ​Мито тихо выдохнула, полностью расслабляясь в его руках. Её спина утонула в его широких, надежных объятиях, а затылок удобно лег на его жесткое плечо. Барьер вокруг них звенел абсолютной тишиной, отсекая любые звуки Конохи, и в этой изоляции каждое прикосновение чувствовалось в стократ острее. ​Мадара неторопливо освободил её волосы от скромной ленты, позволяя багряным прядям тяжелым, шелковым водопадом рассыпаться по его рукам и груди. Его ладони, покрытые жесткими мозолями от рукояти гумбая, медленно скользнули по её плечам вниз, очерчивая изгиб рук сквозь тонкую ткань юката. ​Он наклонил голову, и его губы коснулись её шеи прямо у основания, где испуганно и часто билась жилка. Мито вздрогнула от неожиданной мягкости этого прикосновения и судорожно вздохнула, крепче сжимая его ладони своими пальцами. Мадара целовал её не спеша, оставляя дорожку из теплых, невесомых поцелуев вдоль линии шеи, поднимаясь к мочке уха и спускаясь обратно к ключице. ​Его горячее дыхание обжигало кожу, заставляя Мито сладко зажмуриться. Ей до безумия нравилось это ощущение: чувствовать себя хрупкой, укрытой от всего мира в кольце его сильных рук, и знать, что этот грозный шиноби сейчас тратит свою силу не на разрушение, а на то, чтобы так бережно ласкать её. ​Мадара перехватил её тонкую, изящную ладонь. Его большие пальцы медленно поглаживали её запястье, а затем он поднес её руку к своим губам, целуя каждую фалангу, тыльную сторону ладони, внутреннюю сторону запястья, где под кожей пульсировала её чистая чакра. Мито тихо, прерывисто выдохнула, поворачивая голову и ловя его губы своими. Это был ленивый, долгий поцелуй, пахнущий их общим секретом и пылью старых свитков. ​Они просто сидели так на полу подземного архива. Мадара продолжал нежно, но крепко баюкать её на своих коленях, утыкаясь носом в её огненные волосы и вдыхая её сладкий аромат, а его пальцы то и дело ласково поглаживали её плечи, очерчивая контуры её тела. В этих прикосновениях не было дикого требования соития, была лишь глубокая, почти осязаемая потребность просто принадлежать друг другу в этой украденной у судьбы тишине. Они предали Хашираму до самого основания своих душ, но прямо сейчас Мито чувствовала себя по-настощему счастливой.​

***

Последние несколько недель превратились для Мито в изощрённую пытку. Хаширама изменился. Его вечная занятость в канцелярии и на полигонах вдруг уступила место какому-то загадочному, тихому вниманию к жене. Он стал возвращаться домой рано. Он приносил её любимые сладости, подолгу сидел с ней на веранде, укрывая её плечи тёплым плащом, и смотрел на неё: мягко, глубоко, словно пытался разглядеть что-то, что она отчаянно прятала. ​В его взгляде не было злости или упрёка, только безграничное, щемящее тепло. И именно это тепло стало для Мито смертельным ядом. Запертая на замок совесть, которую она полгода, а то и больше, считала мёртвой, с треском выломала внутренние двери и рванула наружу. Каждый его добрый жест, каждое ласковое слово мужа заставляли её задыхаться от невыносимой, удушающей вины. Когда Мадара прислал сигнал, она шла к заброшенному причалу не за страстью или утешением. Она шла туда, ведомая полным внутренним крахом. ​Вечер встретил их пронизывающим осенним ветром и густым, холодным туманом, который скрывал Коноху. Мадара, как обычно, соткался из сумерек у старого деревянного настила, готовый укрыть их присутствие барьером. Он привычно шагнул к ней, чтобы забрать её, но замер. Мито стояла, прижав ладони к лицу, и её плечи судорожно дрожали. Она плакала навзрыд. Маска идеальной женщины, куноичи, любовницы: всё разлетелось в прах. Она больше не могла держаться. ​Мадара нахмурился, его взгляд мгновенно стал жёстким. Он сделал шаг вперед, перехватывая её за запястья и силой отнимая ладони от её заплаканного лица. ​— Что случилось? — резко, требовательно спросил он, вглядываясь в её покрасневшие зелёные глаза. — Тобирама? Старейшины? Кто то тебя тронул? ​— Хаширама... — выдохнула Мито, и этот хриплый, надрывный звук заставил пальцы Мадары на её запястьях едва заметно дрогнуть. — Он... он дома, Мадара. Он смотрит на меня так, будто всё знает, но продолжает улыбаться. Он заботится обо мне. Он отдаёт мне всё своё время. Боги, я больше не могу... Я задыхаюсь в этой лжи! ​Учиха молчал, его лицо превратилось в каменную, непроницаемую маску. Но Мито уже не могла остановиться, слова хлестали из неё вместе со слезами: ​— Я признаюсь ему. Я больше не сделаю ни единого вздоха в том доме, пока не скажу правду. Я приду и всё ему расскажу. Про нас. Про эти полгода.. Про то, какая я тварь... Я хочу признаться ему, Мадара! Мадаре такой исход не понравился. В одну секунду вся его ломаная, непривычная нежность испарилась, уступив место ледяной, опасной ярости лидера клана. Его плечи напряглись, а шаринган в темноте тумана вспыхнул багровым, зловещим светом. ​— В смысле признаешься? — его голос упал до опасного, глухого рокота, от которого, казалось, задрожал сам деревянный настил причала. Он резко шагнул к ней, вновь сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты забыла, что случится, если это произойдёт? Ты забыла, на чём держится этот чертов мир, который твой муж так фанатично строит? Один твой выдох и Коноха сгорит до основания. Ты этого хочешь? ​— Знаю... — Мито судорожно вздохнула, задыхаясь от собственных слез, но взгляда не отвела. — Знаю, но я... я больше не могу... ​И тогда Мадара лишь рассмеялся. Это был страшный, низкий, утробный смех, в котором не было веселья. Только чистая, ядовитая издевка шиноби, который слишком долго смотрел на уродство этого мира. ​— Что? — отсмеявшись, процедил он, и в его глазах заплясали опасные искры. — Спустя столько времени совесть дрогнула? А до этого ты вообще об этом не думала? Полгода, Мито. Полгода ты беззвучно сбегала из его постели в мои руки, и тебя всё устраивало. А теперь твой праведный муж принес тебе лишнюю корзину выпечки, и ты сломалась? Знаешь, мне даже смешно с этого. Ты такая лицемерка. ​Каждое его слово било наотмашь, как кунай, но Мито не согнулась. Напротив его издевка подействовала на неё как ледяной душ. Она резко вскинула голову, и на её заплаканном лице проступила такая дикая, фамильная гордость Узумаки, которой Мадара у неё еще никогда не видел. ​— Не смей меня упрекать! — выкрикнула она прямо ему в лицо, и её собственная чакра волной ударила наперерез его давящей ауре. — Это ты первый начал! Ты заманил меня сюда, ты играл на моем одиночестве, ты выжег во мне всё святое! Но теперь с меня хватит. В любом случае, я всё скажу ему. ​Она сделала шаг назад, разрывая их ментальную связь, и туман окутал её фигуру, делая её похожей на мстительного призрака. ​— Даже если он прогонит меня, накричит, да хоть убьёт... мне плевать, Мадара. Я приму от него любую кару. Потому что тогда я хотя бы буду знать, что умерла чистой. Что не умерла, окончательно погрязнув в болоте вместе с тобой! Слова Мито, полные отчаяния и готовности умереть, повисли в сыром воздухе. Она тяжело дышала, ожидая удара. Ожидая, что сейчас он активирует мангекьё, чтобы стереть ей память, или сомкнёт пальцы на её горле, защищая свою империю. ​Но Мадара лишь склонил голову набок. Багровое свечение в его глазах медленно угасло, сменяясь непроницаемой, черной бездной. И вдруг уголок его губ дрогнул, пополз вверх, превращаясь в ледяную, издевательскую ухмылку. ​— Забавно, — протянул он ровным, почти светским тоном, который пугал гораздо сильнее любых криков. — Забавно, что раньше ты называла это место своим спасением, а теперь время, проведённое со мной, называешь болотом. ​Он сделал короткий, ленивый шаг к ней, нависая сверху, и его голос упал до ядовитого шепота: — Может, это ты превратила этот приятный источник в болото своей грязью? Своим чувством вины, которое ты так заботливо пестовала? ​Мито замерла, её глаза расширились. Этот жестокий, расчетливый удар попал точно в цель. Он снова перевернул всё так, словно это она была главной виновницей их падения. Но то, что он произнес дальше, заставило кровь в её жилах заледенеть.​ Мадара отступил, небрежно поправляя рукав своего кимоно, и его глаза блеснули мрачным, сумасшедшим предвкушением. ​— Хотя, знаешь... мне даже интересно, что будет, — он плавно повел рукой в сторону спящей Конохи, словно приглашая её на прогулку. — Пойдём. Признаешься ему, а я понаблюдаю. Посмотрю, как расколется лицо великого бога шиноби. И если он вдруг тебе не поверит, не переживай... я подкину ему деталей. ​У Мито перехватило дыхание. Такого она уж точно не ожидала. Её разум на секунду погрузился в панику. Она думала, что её решение станет для него преградой, что он попытается сохранить в тайне их грех. Но Мадара Учиха был безумцем. Он не цеплялся за мир так, как Хаширама. Он был готов собственными руками подлить масла в этот костер и смотреть, как всё сгорит дотла. ​Внутри неё всё сжалось. Секундная заминка, слабость, предательская мысль отступить, пока не поздно. Всё это мелькнуло в её глазах, и Мадара это прекрасно видел, ожидая её капитуляции. ​Но принцесса Узумаки судорожно сглотнула, сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, и подняла подбородок. Пути назад больше не было. ​— Хорошо, — глухо, но твердо ответила она. ​Развернувшись на пятках, она резко шагнула в туман, направляясь обратно в дом. Её шаг был тяжелым и решительным. Так идут на плаху. ​Мадара хмыкнул, пряча руки в широкие рукава кимоно. На его лице играла жуткая, предвкушающая улыбка. Бесшумно, словно огромная тёмная тень, сотканная из самого ночного кошмара, он двинулся следом за ней. Коноха доживала свои последние спокойные часы. Дом Хокаге встретил их мягким, тёплым светом из окон. Хаширама не спал. Стоило Мито ступить на деревянную веранду, как раздвижная дверь резко распахнулась, и на порог выскочил Сенджу. На нём было простое домашнее хаори, волосы слегка растрёпаны. Он явно метался по комнате из угла в угол. ​— Мито! — в его голосе была чистая, неприкрытая паника. Он сделал шаг к ней, протягивая руки. — Ками, Мито, куда ты так внезапно убежала? Я проснулся, а тебя нет, барьеры Конохи... ​Он осёкся на полуслове, когда тёплый свет лампы упал на её лицо. Мито стояла перед ним едва живая: её глаза были красными и опухшими от слёз, дыхание прерывистым, а вся её идеальная осанка словно осыпалась пеплом. Но настоящим ударом для Хаширамы стало то, что последовало за ней. ​Из ночного тумана, бесшумно и плавно, на веранду ступил Мадара. Как всегда непроницаемый, скрестивший руки на груди, с абсолютно холодным, каменным лицом. Только в глубине его тёмных глаз плясали опасные, безумные искры. ​Хаширама замер, переводя потрясённый взгляд с зарёванной жены на своего лучшего друга. В его честной голове в эту секунду рушились и выстраивались заново тысячи страшных догадок, но ни одна из них не была правдой. Он испугался за них. ​— Что произошло? — Хаширама сделал шаг назад, его голос дрогнул от подступающего ужаса, лицо сделалось бледным. — Мадара... Мито... Можете мне, пожалуйста, рассказать? На вас напали? Что-то с стряслось? ​Мито открыла рот, но из её горла вырвался лишь судорожный, беззвучный всхлип. Тёплый, любящий взгляд мужа парализовал её сильнее любого гендзюцу. Она физически не могла выдавить из себя этот яд. ​И тогда в игру вступил Учиха. На его губах скользнула едва заметная, хищная усмешка. Он лениво повернул голову к Хашираме, и его глубокий, ровный голос разрезал тишину, словно лезвие косы: ​— Твоя жена хочет рассказать ну очень интересную историю, Хаширама, — вкрадчиво произнес Мадара, и в его тоне послышалось пугающее предвкушение. Он сделал шаг вперед, обходя замершую Мито, и практически отодвинул плечом ошеломленного Хокаге, открывая дверь вглубь дома. — Давай пройдём внутрь, и ты всё послушаешь. Поверь, это не для чужих ушей. ​Мито почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Мадара не оставил ей шанса отступить. Он буквально заталкивал её на этот эшафот, готовый лично сорвать покрывало с их греха. Судорожно сжав кулаки, она сделала первый шаг через порог своего дома, который через несколько минут возможно уже перестанет быть её домом навсегда. В комнате было неестественно тихо. Слышно было только, как в саду за окном шелестит листва, да тяжёлое, рваное дыхание Мито. Хаширама опустился на татами, вглядываясь в лицо жены, пытаясь найти в нём привычное спокойствие, но видел лишь бездну отчаяния. Мадара не сел. Он остался стоять у стены, скрестив руки на груди, наблюдающая за тем, как рушится мир его главного врага и лучшего друга. ​Мито сжала пальцы на коленях так сильно, что побелели костяшки. Она начала тихо, её голос срывался, слова цеплялись друг за друга, как раненые птицы. ​— Хаширама... я не хотела... это началось не так... — она зажмурилась, и из-под ресниц снова покатились слёзы. Из-за подступающей паники дыхание перехватило, и она начала отчаянно задыхаться. ​Хаширама, видя её состояние, испугался ещё сильнее. Он подался вперёд, его ладони зависли в воздухе, не решаясь коснуться её дрожащих плеч. В его голосе была лишь бесконечная, паническая тревога: ​— Так... тише, милая... дыши. Вдох, выдох... медленно. Я тебя не понимаю. Успокойся, прошу тебя, что бы ни случилось, мы со всем разберёмся... ​— Я... я не хотела... — Мито рванула на себе ворот кимоно, глотая рёдкие слезы, и вскинула на него взгляд, полный невыносимой, выжигающей изнутри боли. — Но... прости меня... пожалуйста. Я действительно это сделала. Я... Мадара и я... мы... Я изменила тебе с ним, Хаширама... ​Последние слова она практически выкрикнула, ломая всю свою хвалёную стойкость. Тайный грех, который они прятали полгода, наконец-то был произнесён вслух в этих стенах. ​Хаширама замер, не шевелясь. Его лицо, обычно открытое, живое и доброе, сейчас в секунду превратилось в серую, каменную маску. В его глазах отразилось абсолютное, парализующее неверие. Разум его просто отказался принимать эту информацию, блокируя её, как смертельную технику. Он медленно мотнул головой, словно отгоняя жуткое наваждение. ​— Нет... — выдохнул он, и это было скорее жалобной мольбой, чем отрицанием. — Мито, ты... ты устала. Ты что-то перепутала... Мадара, скажи ей, что это какая-то ошибка, что это глупая шутка... ​Хаширама поднял умоляющий взгляд на друга. Он до последнего цеплялся за соломинку. Он ждал, что Учиха сейчас рассмеётся своей грубой, язвительной усмешкой, назовёт их обоих сумасшедшими и скажет, что всё это бред, вызванный переутомлением. ​Но Мадара перестал играть в безразличие. Он сделал шаг вперёд. Его массивная тень легла прямо на Хашираму, а в комнате стало так холодно, что, казалось, даже воздух замерз. Он смотрел прямо в расширенные от ужаса глаза Сенджу, и в этом взгляде было столько неприкрытой, циничной и болезненной правды, что от неё нельзя было укрыться. ​— Хватит, Хаширама, — голос Учихи прозвучал сухо и беспощадно, — Ты всегда был слеп к тому, что происходит за твоей спиной, пока ты строил свою утопию. Это правда. Это всё правда. Я спал с твоей женой. И она спала со мной. И это длилось куда дольше, чем ты можешь себе представить. ​Каждое слово падал в тишину, как тяжёлые каменные глыбы, окончательно погребая под собой остатки прежней жизни. ​Хаширама вздрогнул, будто его с размаху ударили в грудь, вышибая весь воздух. Он медленно, очень медленно опустил голову, глядя в свои дрожащие ладони. В этот короткий миг его мир, построенный на святой вере в людей, доверии и любви, превратился в пепел. Ему одновременно, одним движением, вонзили нож в спину два самых близких человека: любимая женщина, которую он поклялся оберегать, и названый брат, ради мира с которым он готов был отдать жизнь. ​— Что... — сорвался с его губ едва уловимый, хриплый шёпот. — Что вы... наделали?.. Шок длился всего мгновение, а затем на смену ему пришла чистая, первобытная ярость. Воздух в комнате стал до того плотным, что затрещали деревянные стены. Чакра бога шиноби, подчиняясь эмоциям хозяина, начала бесконтрольно вырываться наружу. ​Хаширама резко поднялся с татами. В первую очередь он посмотрел на Мито, но она и без того была в едва живом, убитом состоянии, сжавшись в комок под весом собственного позора. Накричать на неё он просто не смог. Весь его гнев, вся накопившаяся боль лавиной переключились на стоявшего у стены друга. ​Сенджу сделал стремительный, угрожающий шаг вперед, сокращая расстояние. Его кулаки сжались до хруста, он был готов прямо сейчас вцепиться в воротник Учихи, ударить его, снести эту стену, потребовать ответа за это предательство. Но Мадара даже не шелохнулся. Он остался стоять всё таким же непроницаемым, холодным и высокомерным, лениво глядя на него сверху вниз. И эта его абсолютная монолитность разозлила Хашираму ещё сильнее, до багровых кругов перед глазами. ​— Как... как ты мог, Мадара?! — хрипло, задыхаясь от ярости, выкрикнул Хаширама, едва сдерживая занесённый кулак. — Я доверял тебе! Я считал тебя братом! А ты... вы... подло, за моей спиной!.. ​— Да-да, снова все виноваты, а ты у нас прямо святоша, Хаширама, — беспощадно перебил его Мадара. Его голос не дрогнул ни на йоту. Он лишь слегка склонил голову, и на его губах заиграла та самая страшная, ядовитая ухмылка. Сенджу застыл, так и не опустив кулак. На его лице отразилось дикое недоумение. ​— Что?.. — глухо выдавил он. ​— Что, что? — Мадара оттолкнулся от стены, делая шаг навстречу, прямо под давящую ауру Сенджу, ни на секунду её не пугаясь. — Думаешь, это всё началось только из-за нас? Думаешь, она была так счастлива, что поэтому сбежала от тебя ко мне? Ты такой же идиот, Хаширама, каким был всегда. Мне даже смешно с этого. Он пошатнулся, словно от сильного толчка в грудь. Гнев, который только что сжигал его изнутри, внезапно наткнулся на ледяную стену осознания. ​А ведь Мадара прав. ​В голове Хаширамы, сменяя друг друга, начали вспыхивать воспоминания последних месяцев. Картинки складывались в жуткую, обвиняющую мозаику. Когда он в последний раз действительно был с женой? Действительно по собственному желанию, по зову сердца сидел рядом с ней, а не просто возвращался в их общую спальню как к свершившемуся факту? Хаширама застыл. Опущенный кулак задрожал, а безумное давление его чакры в комнате резко испарилось, сменившись оглушительной, мертвой тишиной. Он смотрел сквозь Мадару, невидящим взглядом уставившись в стену. В его голове в эту секунду словно разорвался снаряд, расколов разум на две воюющие половины. Это был его собственный голос, но раздвоившийся, кричащий на разные голоса. Весь мир сузился до пространства его собственных плеч, на которые мёртвой хваткой уселись две его личные, раздирающие душу сущности. Он физически чувствовал их тяжесть, слышал их ядовитые шёпоты прямо у самых ушей. ​С левого плеча, окутанный багровым дымом, в самое ухо яростно дышал его тёмный демон. Миниатюрная копия его самого, но с искаженным злобой лицом и горящими ненавистью глазами. ​— Тебя предали! Слышишь?! — брызжа слюной, рычал демон, вцепляясь когтями в его хаори. — Тебя растоптали, выкинули как ненужный хлам! Твой лучший друг и твоя жена... Они развлекались за твоей спиной, пока ты проливал кровь за этот мир! Они смеялись над твоей святой верой! Ты бог шиноби или ничтожество?! Разнеси здесь всё! Стрири их в порошок, они заслужили только смерть! ​— Заткнись пожалуйста. Хватит плодить ненависть, — на правое плечо Хаширамы, окутанное мягким изумрудным светом, опустился его ангел. Бледный, с печальными глазами и белыми крыльями. Он прижал ладонь к виску Хокаге, пытаясь охладить его пылающий разум. — Хаширама, остановись. Задумайся. Действительно ли всё началось только из-за них? Вспомни, как это началось. Посмотри на неё. ​— Какое посмотри?! Она шлюха, ушедшая к твоему врагу! — перебивая, взревел демон, перегибаясь через шею Хаширамы и пытаясь ударить Ангела. — Она спала с Мадарой! С Мадарой, Хаширама! С человеком, который спит и видит, как уничтожить твою мечту! Они плюнули тебе в душу! ​— Она была мертва внутри, и ты сам её убил,— в ответ спокойно проговорил Ангел, закрывая Хашираму крылом от ядовитых слов демона. — Вспомни эти полгода. Сколько раз она сидела на этой веранде одна до рассвета? Сколько раз её глаза просили о помощи, а ты уходил к старейшинам? Мадара не крал её, ты сам оставил её на пороге, замерзающую от одиночества. Ты превратил её жизнь в красивую тюрьму, так почему ты удивляешься, что она нашла того, кто согрел её? ​— Измена есть измена! Нет ей прощения! — не унимался демон, дергая Хашираму за волосы, заставляя его сердце биться в паническом, бешеном ритме. — Вся деревня будет смеяться над тобой! Тобирама был прав, Учихам нельзя верить, они змеи! Убей Мадару, верни свою гордость! ​— Твоя гордость не вернет любовь, которой ты её обделил, — тихо, но с сокрушительной силой перебил ангел, и его голос отозвался в сердце Хокаге невыносимой тоской. — Посмотри правде в глаза, Хаширама. Ты любил свою утопию больше, чем собственную жену. Ты сам виноват в этом кошмаре не меньше, чем они... — ВЫРВИ ЕМУ СЕРДЦЕ! — визжал демон, и этот крик отдавался в висках Хаширамы звоном стали. — Они играли тобой! Мадара предатель, Мито лживая подстилка! Хватит стоять! Рви их на куски, пока они не начали оправдываться! Твой гнев это единственное, что сейчас важно! Кровь! Я хочу видеть их кровь! — Посмотри на них, Хаширама… — шептал ангел, и каждое его слово было пропитано такой нежностью, что становилось больно. — Разве ты не видишь их глаза? В них нет злобы, в них лишь застывшее горе. Ты так долго строил свою деревню, что забыл построить дом для сердца. Ты сам создал этот холод, в котором они были вынуждены согревать друг друга. Не будь палачом того, кого сам же обрек на одиночество… Прости… ​— УБИТЬ! — ревел Демон, вцепляясь в лицо ангела, пытаясь сбросить его в бездну. — ПРОСТИТЬ… — шептал ангел, прижимая ладони к лицу Хаширамы, пытаясь удержать его от безумия. ​Хаширама стоял посреди комнаты, качаясь из стороны в сторону, как тростник на ветру. Он видел перед собой Мадару и Мито. Они замерли, бледные, испуганные, с застывшим на лицах немым вопросом. Они не понимали, что с ним происходит, почему он превратился в статую, чьи глаза то вспыхивают демонической яростью, то тускнеют от невыносимой тоски. Для них он просто завис, но в его голове в этот момент рушился мир. ​Он переводил бешеный взгляд с Мадары на Мито, и обратно, пытаясь вычленить хоть одну мысль из этого хаоса. Его плечи дергались, лицо искажалось в гримасе боли, пока, наконец, он не выдержал. ​— ЗАМОЛЧИТЕ ОБА!!! — проревел Хаширама в пустоту, вкладывая в этот крик всё свое отчаяние. ​Он резко дернулся, почти скидывая воображаемых сущностей со своих плеч, и с глухим звуком опустился на колени прямо там, где стоял. Гробовая тишина в комнате стала осязаемой. Мадара и Мито вздрогнули, глядя на него с ужасом и непониманием. Они не слышали голосов, они видели лишь человека, который в одно мгновение сошел с ума от правды. ​Хаширама замер, тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами, беспомощно глядя то направо, то налево, словно до сих пор пытаясь увидеть тех, кто разрывал его на части. Медленно, будто преодолевая страшную, вековую тяжесть, Хаширама опустил свои некогда могучие плечи, с которых только что исчезли невидимые терзавшие его сущности. Напряжение покинуло его тело, оставив после себя лишь звенящее, страшное опустошение. Ему внутри было физически больно, грудную клетку сдавливало от осознания: здесь нет явного врага. Нет злодея, на которого можно обрушить весь гнев и праведно казнить. Виноваты все трое. Но самую страшную, первую доминошку в этой цепочке предательств уронил именно он. ​Хаширама поднял голову. На его лице, обычно таком живом и открытом, сейчас проступили глубокие, горькие морщины. На глазах закипели жгучие, запоздалые слезы. Его взгляд, полностью лишенный ярости, сначала остановился на замершей, зарёванной жене. В его глазах не было упрека. Лишь бесконечная, удушающая грусть. ​— Мито... — тихо, с надрывом произнес он, и его голос сорвался на хрип. Он судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Прости меня. Пожалуйста, прости... Я был так слеп. Я ведь видел, что тебе плохо, видел, как ты гаснешь, но успокаивал себя тем, что ты сильная, ты справишься. Я оставил тебя одну в этом холодном доме, думая, что тебе достаточно просто быть леди Сенджу. Я сам запер тебя в этом одиночестве... Я сам толкнул тебя к этому. ​Мито судорожно вздохнула, сильнее прижимая ладонь к губам, чтобы сдержать рвущийся наружу рыдающий крик. У нее перехватило дыхание от шока. Она шла сюда, готовая к изгнанию, к побоям, к смерти, но вместо кары муж, ломаясь от боли, просил у нее прощения за то, что сам запустил этот кошмар. ​ Затем Хаширама медленно перевел взгляд на Мадару. По его щеке покатилась одинокая слеза, оставляя мокрую дорожку. Учиха, который всё это время стоял со скрещенными на груди руками, готовый в любую секунду принять смертельный бой, впервые за вечер едва заметно изменился в лице. Его брови дрогнули, а пальцы сильнее впились в ткань собственных рукавов. ​— И ты прости, Мадара, — глухо, ломающимся голосом добавил Хаширама, глядя на названого брата снизу вверх, с колен. — Ты прав. Я был идиотом. Самовлюбленным, слепым идиотом. Я так увлекся строительством нашей великой утопии, что совершенно позабыл о тех, ради кого её строил. Я принимал ваше присутствие, твою верность, её преданность... как должное. Будто вы мебель в моем кабинете. Я не виню вас... Я просто не имею права. Я виню только себя.. ​От этих слов Мадара и Мито удивились еще сильнее, между ними словно прошел электрический разряд. На лице непоколебимого лидера Учиха на мгновение проступило чистое, ничем не прикрытое ошеломление, смешанное с какой-то дикой, болезненной досадой. Мадара просчитал всё: он ждал ненависти, вызова на дуэль, криков о предательстве, но эта святая, обезоруживающая способность Хаширамы ломать себя ради истины выбила у Учихи почву из-под ног. Хаширама медленно поднялся с колен. Движения его были тяжёлыми, почти механическими. Он сделал шаг к Мито, которая по-прежнему сжималась в комок на татами, не смея поднять глаз. Сенджу опустился перед ней, бережно, но крепко взял её за дрожащий подбородок и заставил посмотреть на себя. Он наклонился и прижался к её губам. Этот поцелуй не был похож на их прежнюю супружескую рутину; в нём было отчаяние утопающего, горький вкус её слёз и молчаливое, выжигающее изнутри прощение. Мито судорожно всхлипнула прямо ему в губы, цепляясь пальцами за его хаори, всё ещё не веря в происходящее. Мадара смотрел на плачущую Мито и стоящего перед ней на коленях Хашираму, и внутри него нарастало уродливое, липкое раздражение. Это чужое, жертвенное раскаяние, эта святая способность Сенджу брать на себя чужую грязь... Всё это было Учихе глубоко чуждо. Ему претила сама мысль оставаться свидетелем этой семейной драмы искупления. Наблюдать за тем, как Хаширама своей добротой снова пытается склеить то, что Мадара так любовно ломал полгода, было невыносимо. ​Скривившись в презрительной, брезгливой гримасе, Мадара резко развернулся. Шурша полами тёмного кимоно, он сделал широкий шаг к выходу, намереваясь навсегда раствориться в ночном тумане Конохи. Его миссия хаоса была окончена. ​— Куда ты? — глухой, изменившийся до неузнаваемости голос Хаширамы заставил Мадару замереть у самого порога. ​Хокаге медленно поднялся во весь рост. Опустив руки, он повернул голову к застывшему другу. В его взгляде больше не было слёз. Там поселилась пугающая, неестественная пустота, в которой тлел безумный уголёк. ​ — Раз уж ты лучше изучил мою жену за эти полгода... то куда теперь убегаешь? — тихо, почти ласково спросил Хаширама. Каждое слово разрезало тишину комнаты, словно тупой скальпель. ​Мадара медленно обернулся через плечо. Его брови сошлись у переносицы, а в чёрных глазах проступило опасное недоумение. Хаширама сделал плавный шаг вперёд, его тень скользнула по татами. На его губах появилась ломаная, страшная усмешка шиноби, у которого внутри выгорело абсолютно всё. Он перевёл взгляд с ошеломлённого Мадары на замершую в ужасе Мито. ​— Раз уж мы все признали этот грех... — Хаширама остановился между ними, раскинув руки в пригласительном, но удушающем жесте, — То давай доведём его до конца. Вместе.. ​Мадара, говоря прямо и без приукрашиваний, был ошеломлён до глубины души. Вся его идеальная стратегия хаоса дала сбой перед этой пугающей, извращённой решимостью Сенджу. Но Учиха не умел отступать или признавать поражение. Его шок быстро сменился мрачным, сумасшедшим азартом. Раз уж сам Хаширама приглашает его к этому эшафоту, раз уж его зовут допить этот яд до дна, сдаваться он не намерен. Невежливо отказываться от такого щедрого предложения. ​— Что ж, Хаширама... — ледяным, вкрадчивым шёпотом отозвался Мадара, и его губы тронула хищная, опасная ухмылка шиноби, готового шагнуть в ад. — Раз ты сам этого хочешь. ​Мито всё ещё находилась в состоянии глубокого ступора, когда тяжёлые, мозолистые ладони мужчин одновременно коснулись её плеч. Без слов, просто медленными, размеренными шагами они вдвоём повели её вглубь дома, в спальню. Туда, откуда полгода назад для неё и Мадары начался этот порочный путь греха, и где Хаширама теперь собирался поставить жирную, неразрывную точку. ​Они опустили всё ещё недоумевающую, беззвучно плачущую принцессу Узумаки на шёлковый футон. Мито казалась хрупкой куклой, потерявшей волю. Мужчины безмолвно расположились по обе стороны от неё: Мадара сел позади, готовый стать её тёмной опорой, а Хаширама спереди, гипнотизируя её своим пустым, но ласковым взглядом. ​В удушающей тишине спальни послышался тихий шорох. Две пары рук одновременно потянулись к её голове. Синхронным, пугающе слаженным движением Хаширама и Мадара начали вынимать из её причёски тяжёлые шпильки. Массивные пучки Узумаки, которые, если говорить честно, никогда не шли её тонкому лицу, окончательно распались. Густые, огненно-рыжие волосы тяжёлым водопадом рассыпались по её плечам и по татами. ​Мито судорожно вздохнула. Подадавленная этой давящей, безумной атмосферой, она по чистой привычкой качнулась назад, ища защиту, и оперлась спиной о широкую, монолитную грудь Мадары. Тот даже не шелохнулся, принимая её вес и собственнически переплетая пальцы на её талии. Но в эту же секунду прямо перед ней оказался её законный муж. ​Хаширама подался вперёд, сокращая расстояние до минимума. Они с Мадарой одновременно наклонились к её голове. Комнату заполнил синхронный, глубокий вдох. Оба мужчины жадно втянули аромат её длинных, всё ещё слегка влажных от ночного тумана и дождя волос. В этом запахе смешались аромат сырой земли, дорогая парфюмерия госпожи и едва уловимый, дурманящий шлейф чакры, который теперь принадлежал им обоим. ​Пути назад больше не было. Сеть затянулась, связывая их троих в один неразрывный, порочный узел. Мадара наклонился чуть ниже, обжигая её шею своим горячим дыханием. Его губы скользнули по чувствительной коже, а затем он медленно, дразняще провёл языком по изгибу её ушной раковины. Это было сделано умышленно, напоказ. Хищный, собственнический жест, адресованный сидевшему напротив Хокаге. Смотри, Хаширама. Смотри и запоминай: вот так ей нравится. ​Мито судорожно втянула воздух, её губы сжались в узкую, бледную полоску, а к щекам прилил густой, пунцовый румянец стыда. Она попыталась отвернуться, но отступать было некуда. Хаширама, перехватив этот тяжёлый, обучающий взгляд друга, подался вперёд. В его глазах тлело пугающее, отрешённое понимание. Он зеркально повторил движение Учихи: приблизился ко второму уху Мито и легонько, но ощутимо прикусил зубами нежную мочку. ​Уши у принцессы Узумаки и впрямь были самой чувствительной, запретной зоной. Из её груди вырвался надрывный, задушенный вздох. Она не могла ни выгнуться, ни согнуться, её атаковали с обеих сторон, лишая последней воли к сопротивлению. Тела двух сильнейших шиноби эпохи зажали её в тиски, лишая возможности даже пошевелиться. ​Передав этот первый, жестокий урок Хашираме, Мадара скользнул ладонями ниже. Его движения были неспешными, уверенными, до ужаса обыденными. Зубами он поочерёдно стянул с рук свои плотные чёрные перчатки, не глядя отбросив ненужные тряпки в тёмный угол спальни. Освободившимися, мозолистыми пальцами он коснулся тяжёлого узла её оби. Одно точное движение и шёлковый пояс скользнул на татами. ​Мадара потянул плотную ткань слоистых одежд вниз. Дорогое кимоно медленно, с тихим шорохом сползло с её тела, частично оголяя хрупкие, подрагивающие плечи, острые ключицы и приподнимающуюся от частого дыхания вершину груди. Белизна её кожи в полумраке спальни казалась ослепительной. ​Учиха поднял свои потемневшие, почти чёрные глаза на застывшего Сенджу. Его голос прозвучал как вкрадчивый, ядовитый шёпот змея-искусителя: ​— Внимательнее, Хаширама... — Мадара чуть сильнее сжал ладони на её обнажённых плечах, заставляя Мито вздрогнуть. — Будь внимательнее к её телу. Ты ведь так долго его не замечал.. Хаширама понимал: он опозорен. Растоптан как муж и как мужчина. Но эта тайна навсегда останется запертой в этих четырёх стенах. Никто и никогда за пределами этой комнаты не узнает, какой страшный грех связал сегодня верхушку Конохи. Нет, он не станет их убивать. Он станет частью этого безумия. ​Хокаге подался вперёд, перехватывая инициативу. Он медленно провёл кончиком языка по чувствительному уху Мито, заставляя её вздрогнуть, а затем спустился ниже, к изгибу её нежной шеи. Его поцелуи стали жадными, глубокими и неожиданно резкими, он начал ощутимо, почти до крови кусать её кожу. В эту секунду Хаширама с каким-то диким, отчаянным упоением осознал: её кожа была сладка, словно спелые, сочные ягоды, которые он слишком долго не решался сорвать. ​Мадара тем временем переключился на её плечи. О, это были его излюбленные плечи. Учиха знал каждый их изгиб, он обожал оставлять на них свои тёмные, багровые отметины. Мито послушно скрывала эти следы под слоями плотного шёлка, но, в отличие от шеи, никогда не закрашивала их косметикой, словно тайно гордясь этим клеймом. Его пальцы собственнически впились в её обнажённую кожу, очерчивая старые метки и оставляя новые. ​— Хаа~... а ты и впрямь такая сладкая... — глухо, с тяжёлым придыханием произнёс Хаширама, делая очередной резкий укус в основание шеи и вырывая из её горла новую партию судорожных, рваных вздохов. ​Мадара на мгновение замер. Он хотел было вставить очередную язвительную реплику, уколоть Сенджу его неопытностью, но промолчал. Хриплый голос друга и то, с какой первобытной жадностью тот забирал своё, заставили Учиху лишь сильнее сжать зубы. ​Мито была на пределе. Сгорая от стыда и невыносимого удовольствия, она полностью потеряла ориентацию в пространстве. Одной рукой она отчаянно держалась за шею мужа, ища у него спасения от этой бури, а вторую руку закинула назад, запуская пальцы в чёрные, жёсткие волосы своего любовника и крепко удерживая его голову у своего плеча. Честно признать, ни она, ни кто-либо другой в этой деревне не могли даже в кошмарном сне ожидать подобного исхода. Их привычный мир разбился, и на его обломках рождалось что-то пугающе порочное. ​Хаширама не собирался останавливаться. Скользнув горячими, мозолистыми пальцами по её хрупкой ключице, он зацепил край оставшейся ткани кимоно. Плавным, но сильным движением он потянул одежду вниз, окончательно стягивая её с женского тела, чтобы эти дорогие, ненужные теперь тряпки больше не смели мешать им троим. Мадара привычным, собственническим жестом окончательно распахнул её кимоно до самого конца. Слегка отстранив Мито от себя, он плавным движением стянул шёлк с её рук, позволяя одежде бесформенной кучей соскользнуть на татами. Теперь принцесса Узумаки осталась полностью беззащитной и обнажённой в кольце их тел. ​За последние полгода Мито немного набрала в весе. Её бёдра стали чуть шире, округлились, а чёткая линия талии слегка смягчилась, стирая строгие, навязанные обществом стандарты аристократической красоты. Нет, она не была беременна, её тело просто расцвело, освободившись от жёстких рамок, которые она сама на себя накладывала. И эта новая, мягкая женственность делала её ещё более притягательной. ​Оба мужчины замерли, уставившись на неё. Мадара, несмотря на то что сидел позади, прекрасно видел каждый изгиб её тела в тусклом свете спальни. А Хаширама лицезрел всё это, глядя на жену снизу вверх. В его груди с новой силой заныла старая рана: почти два года он не прикасался к ней. Почти два года он добровольно лишал себя этой красоты, и в итоге опоздал. Но нажимать на тормоза теперь, когда они уже проехали точку невозврата, было глупо. Хаширама не умел отступать. ​Мадара, уже не сдерживая тёмного, лихорадочного торжества, подался вперёд. Он обхватил пальцами подбородок Мито, слегка приподнимая её лицо, и медленно, дразняще лизнул её шею, не отводя взгляда от Хокаге. ​— Скажи, красиво? — с глухой, хриплой усмешкой проговорил Учиха, бросая вызов Сенджу. ​Хаширама не был бы собой, если бы сейчас поддался банальной ревности или ударил друга. Вместо этого он лишь тихо, горько усмехнулся. Свободным движением руки он откинул свои длинные тёмные волосы назад, открывая лицо, на котором теперь блуждала пугающая, уверенная улыбка. ​— Не то слово, — выдохнул Хаширама, и в его глазах наконец загорелся тот самый опасный, первобытный огонь, который Мадара так хорошо знал по их битвам на поле боя. Мито не знала, куда себя деть. Разум принцессы Узумаки окончательно раскалывался надвое: с одной стороны, в ней просыпалось дикое, запретное любопытство, ей отчаянно хотелось узнать, чем закончится это безумие. С другой ей хотелось прямо сейчас вылететь в окно, раствориться в ночной прохладе, лишь бы больше не чувствовать на себе этих обжигающих прикосновений. Но поделать она ничего не могла. Мужчины, откровенно говоря, намертво зажали её в тиски своих тел, лишая малейшего шанса на побег. ​Хаширама прильнул к её ключице. Его губы стали мягче, он нежно провёл языком по хрупкой косточке, оставляя цепочку влажных, собственнических поцелуев и медленно спускаясь ниже, к ложбинке груди. Но прежде чем он успел продвинуться дальше, Мадара перехватил инициативу. Из-за её спины скользнула бледная, мозолистая ладонь Учихи и по-хозяйски, грубовато сжала её правую грудь, заставляя Мито выдать резкий, приглушённый стон: ​— Оох... ​Значит, грудь... Хаширама зафиксировал этот звук в памяти. Вторая по счёту зона её уязвимости после ушей и шеи. Грудь у Мито не была вызывающе пышной, но и поям маленькой её назвать было нельзя. Аккуратная, миниатюрная, идеальной правильной формы. Эстетика в чистом виде. Если бы она когда-нибудь забеременела и родила ему наследника, она бы наверняка увеличилась вдвое, наливаясь молоком... Но сейчас мысли Хокаге текли по совершенно иному, тёмному руслу. ​Желая перетянуть её внимание на себя, Хаширама накрыл левую грудь жены своей широкой ладонью и с нажимом надавил большим пальцем на уже успевший затвердеть сосок. Мито выгнулась в их руках, теряя контроль, и застонала гораздо громче, пуская по комнате волну чистого, неприкрытого наслаждения: ​— Аафх... ​И в этот самый миг Хашираму будто наотмашь ударили по лицу. До его сознания дошло: вот такие звуки. Именно эти хриплые, сорванные, сладкие вздохи его лучший друг слушал каждую неделю на протяжении полугода. Пока сам Хаширама перебирал свитки, Мадара владел этой интимной, скрытой от всех стороной его жены. Внутри Хокаге, перекрывая всю его святость и напускное спокойствие, бешеной волной поднялась уродливая ревность вперемешку с обжигающей завистью. Ему захотелось заглушить Мадару, перекричать его, заставить Мито звучать только для него одного. Это было абсурдно, уродливо и до безумия неправильно. Хаширама мысленно рассмеялся бы собственной беспомощности, если бы его пальцы сейчас не сжимали податливое женское тело с такой силой, словно он пытался удержать ускользающую жизнь.​Даже здесь, на шёлковом футоне, полностью обнажив не только тела, но и свои изувеченные души, он продолжал делать то, что делал всю свою жизнь, начиная с самого детства на берегу безымянной реки. Он соревновался с Мадарой. ​Только теперь ставкой в их вечном соперничестве были не территории, не влияние и не идеология новой деревни. Сильнейшие мужчины эпохи, затаив дыхание, боролись за внимание одной-единственной женщины, которую один слишком долго не замечал, а второй слишком эгоистично присвоил. ​Мадара перехватил лихорадочный, потемневший взгляд Хаширамы через плечо Мито и ответил ему едва заметным, понимающим прищуром. О да, Учиха принял этот вызов. Мужчины одновременно подались ближе к зажатой между ними принцессе, стирая последние границы между дозволенным и порочным. Мадара перехватил инициативу, действуя жестче и увереннее. Его пальцы грубовато, по-хозяйски смяли её правую грудь, сжимая сосок, слегка оттягивая и прокручивая его, заставляя нежную кожу гореть от прилива крови. Хаширама, заметив это, не отставал от друга ни на секунду. Подавшись вперед, он накрыл губами левую грудь Мито, сжимая зубами чувствительную вершину и принимаясь жадно посасывать её, забирая в рот целиком, доводя жену до полного исступления. ​Мито металась на футоне, полностью дезориентированная этой синхронной, безжалостной лаской. Она закинула голову назад, её пальцы судорожно впились в плечи мужчин, а из искусанных губ вырвался громкий, сорванный стон: ​— Хаах... мхрх... Х...Хаширама... Мадара... аах ​Она назвала их обоих. И именно это, то, что их имена прозвучали на одном выдохе, разделив её экстаз поровну, мужчинам и не понравилось. Между ними словно пробежала ледяная искра. ​Мадара резко перестал терзать её плоть и, тяжело дыша, уставился на Сенджу поверх рыжих волос Мито. Его шаринган на мгновение вспыхнул багровым в полумраке, выдавая крайнее раздражение. Для него Мито за эти полгода стала его личным, тайным трофеем, его зоной комфорта. Делить её стоны с кем-то еще, пусть даже с Хокаге, который был ее законным мужем, было выше его сил. ​— Хватит поминать его имя, когда я беру тебя, Мито, — процедил Мадара, и в его низком голосе прорезался опасный, рычащий тон. Он сильнее прижал её спиной к своей груди. — Ты выучила мой голос наизусть. Смотри на меня.. ​Хаширама отстранился от её груди, оставляя на мокрой коже влажный след. Его губы были пугающе темными, а взгляд тяжелым, налитым свинцом. Ох уж эти их соревнования на пустом месте... Но уступить сейчас означало проиграть Мадаре главную битву в своей жизни. ​— Ты забываешься, Мадара, — тихо, но с сокрушительным давлением отозвался Хаширама, перехватывая запястье Мито и прижимая его к татами. — Она моя жена. И если она стонет мое имя, значит, она наконец-то вспомнила, кому принадлежит по праву. ​Сенджу наклонился к самому лицу Мито, заставляя её смотреть в свои безумные, темные глаза. — Скажи это еще раз, Мито. Только мое имя. Кого ты видишь перед собой? ​ Мито чувствовала, как внутри неё всё окончательно выгорает, оставляя лишь серый, холодный пепел. Ей хотелось просто расплакаться, закрыть лицо руками, провалиться сквозь эти татами и уйти глубоко под землю, лишь бы не быть частью этого уродливого зрелища. Но эти их слова... эти эгоистичные, собственнические реплики, в которых сквозило лишь желание уязвить друг друга, задели её за самое живое. ​Вся та хмельная, порочная страсть, что окутывала её тело мгновение назад, испарилась. Мито резко поникла. Её плечи задрожали, яркие рыжие волосы закрыли лицо, а голова бессильно опустилась на грудь. ​— Хватит... — едва слышно, разбитым шёпотом произнесла она. Голос её дрожал от подступающих слёз. — Если вы это делаете просто... соревнуясь друг с другом... Можно я просто тогда уйду? Я... я не хочу... так ​В спальне мгновенно воцарилась гробовая, удушающая тишина. Будто кто-то резко оборвал нити чакры у кукол. ​Мадара замер, так и не разжав пальцев на её плече, но его хищный прищур тут же исчез. Багровый отсвет шарингана погас, оставив лишь пустую, угольную черноту. Эти тихие слова Мито ударили его сильнее, чем любой деревянный дракон Хаширамы. Он ведь действительно только что опустился до банального, мелочного соперничества, забыв о том, что эта женщина полгода была его единственным спасением от одиночества. ​Хаширама медленно отпустил её запястье. Его ладонь бессильно скользнула по шёлку футона. Хокаге смотрел на склонённую голову жены, и внутри него просыпался тот самый ангел совести, который кричал на его плече. Назвать её шлюхой в запале гнева было легко. Бороться за неё с Мадарой азартно. Но увидеть, как она ломается от их общего эгоизма невыносимо. Мужчины по обе стороны от неё словно окаменели. Они сидели в полумраке, опустошённые её тихими слезами, прекрасно понимая: она права. Даже здесь, на пороге абсолютного греха, они умудрились превратить её боль в продолжение своей бесконечной войны. Хаширама бережно, едва касаясь, скользнул пальцами по её подбородку, заставляя Мито поднять голову и посмотреть на него. Подушечкой большого пальца он медленно, аккуратно вытер горячую слезу, катившуюся по её щеке. В его глазах снова появилось то самое тёмное, болезненное раскаяние. Да, он понимал, что даже сейчас ведёт себя отвратительно, мелочно и жестоко. И осознание того, что от такого мужа, как он, любая женщина сбежала бы в объятия более чуткого мужчины, выжгло внутри Хокаге последние остатки гордости. ​— Прости нас, Мито... — тихо, с глубоким надрывом выдохнул Хаширама, и его голос больше не соперничал с чужим. — Мы идиоты. Мы привыкли воевать за всё, что нам дорого, и совсем забыли, каково это просто беречь. Мы больше не заставим тебя выбирать. Не уходи... Пожалуйста... ​Сенджу на мгновение отстранился, разрывая плотный контакт. Движения его стали неспешными, осознанными. Одним плавным движением он скинул с плеч своё длинное жёлтое хаори, а следом за ним потянул вверх и снял чёрную майку, бросив её на татами. В полумраке спальни проступили тяжёлые, литые контуры его рельефного тела, покрытого старыми боевыми шрамами. Оставшись в одних лишь свободных штанах-хакама, он снова придвинулся ближе, прижимаясь горячей обнажённой грудью к плечу жены. ​Мадара, молча наблюдавший за этим, глухо хмыкнул. Какая-то часть его эго была удовлетворена этими словами Хаширамы, но тихий плач Мито остудил и его пыл. Понимая, что сейчас нужно уступить сцену мужу, Учиха аккуратно передал обмякшее тело женщины в руки Сенджу. ​Сам Мадара отстранился на край футона. Развязав плотный пояс, он неторопливо стянул с себя тёмное кимоно, оголяя торс, перевитый жгутами мышц. В конце концов, Мито лежала перед ними полностью обнажённая и беззащитная, пока они оба оставались при полном параде. Это было просто нечестно. Теперь, лишившись слоёв одежды, они все трое стали равны в своём падении. ​Хаширама обнял Мито сзади, утыкаясь носом в её влажные рыжие волосы, а Мадара расположился впереди, ловя её потерянный, затуманенный взгляд. Соперничество уступило место тягучему, общему пороку.

***

За окном всё так же монотонно шумел дождь, но в душной, остывающей спальне казалось, что воздух вокруг них можно резать ножом. В этой звенящей тишине слышалось только их тяжёлое, загоняющее вовнутрь остатки лихорадки дыхание. ​Хаширама первым нарушил это оцепенение. Не размыкая объятий, он чуть приподнял голову, слизывая каплю пота со своего триумфального и одновременно позорного трофея: с плеча Мито. ​— И как мы... до этого докатились? — глухо, с какой-то изломанной, хриплой усмешкой выдохнул Хокаге в темноту. В его голосе не было злости, только бесконечная усталость человека, который наконец-то скинул маску святого. ​Мадара, лежавший напротив, даже не шелохнулся. Он лишь сильнее прижал ладонь к мокрому бедру Мито, лениво очерчивая пальцами контуры её тела, и перевёл на друга пустой, угольный взгляд. ​— Ты сам просил довести этот грех до конца, Хаширама, — лениво, с привычным, но уже изнурённым цинизмом отозвался Учиха. Его грудь тяжело вздымалась. — Не включай теперь назад своего праведника. Слишком поздно. Мы все в одном дерьме. ​Мито, зажатая между ними, судорожно вздохнула. Из её груди вырвался тихий, слабый смешок, больше похожий на всхлип. Она медленно открыла глаза, переводя затуманенный, сонный взгляд с мужа на любовника и обратно. Ей должно было быть стыдно, но стыд выгорел вместе с потом на этом футоне. ​— Вы оба... невыносимы, — едва слышно, осипшим от стонов голосом прошептала Мито, впервые за вечер добровольно расслабляясь в их руках и позволяя себе уткнуться носом в плечо Хаширамы, одновременно переплетая пальцы свободной руки с пальцами Мадары. — Два сильнейших шиноби... а ведёте себя как мальчишки, делящие игрушку.. ​— Игрушку? — Хаширама горько, но с пугающей, бережной нежностью улыбнулся, сильнее утыкаясь лицом в её рыжие, пахнущие грозой и чужой чакрой волосы. Он не отпускал её, напротив, его хватка была лихорадочной, судорожной. — Нет, Мито. Ты не игрушка. Это омут... И мы в нём тонем. Все трое.. ​Мадара ничего не ответил, но его пальцы, переплетённые с её тонкими пальцами, сжались почти до боли, выдавая его внутреннее, глухое напряжение. Они лежали в темноте, задыхаясь от близости, пьяные не от алкоголя, а от этой запредельной, выжигающей разум порочности. Это не было разрядкой или решением их проблем. Напротив, в удушливом воздухе спальни звенящим натянутым нервом висел один единственный вопрос: А что теперь?