Эхо пустоты

      Дни до экспедиции потянулись один за другим. Жизнь вошла в привычную колею, без резких поворотов, без тревожных событий и изматывающих поездок. Почти всё как всегда. За исключением одного – её собственных эмоций.       Шарлотта никогда не думала, что в это вляпается. Тем более – вот так. Она не относилась к тем людям, которых вообще интересуют отношения или близость. Не была невинной и не строила иллюзий, но и не подпускала к себе мужчин. Эта часть жизни у неё просто отсутствовала.       Первый раз у неё был в шестнадцать, почти сразу после вступления в Разведкорпус и первой экспедиции. Тогда, на фоне адреналина и странного ощущения, будто нужно что-то “доказать” самой себе, она решила, что не хочет оставаться девственницей. Возможно, это было просто послевкусие вылазки – спутанное, резкое, не до конца осознанное. Это было… никак. Парнишка старался, суетился, но кроме лёгкого отвращения от слюнявого поцелуя и слабой боли от недолгих движений внутри не осталось ничего. Ни эмоций, ни отклика. После этого она даже не пыталась снова. Да и времени на это не было. Никаких возвышенных чувств тогда и близко не существовало. Так и жила спокойно. До момента, когда поймала себя на том, что её тянет сразу к двум людям. Леви был рядом давно. Постоянно. С ним было спокойно, даже когда они спорили или сталкивались лбами. Он был привычным – как опора, к которой не задумываешься, когда она есть. Эрвин появился иначе. В какой-то момент он просто стал занимать слишком много места – в делах, в разговорах, в мыслях. Тихо, незаметно, но постоянно. И её тянуло к обоим, как мотылька к огню.       Иногда от этого становилось почти физически неприятно. Слишком… неправильно. Не для неё. Она не из тех, кто «запутывается». Она даже пыталась разобраться рационально – по привычке. Поговорила с несколькими разведчицами, которые не отказывали себе в подобных вещах. В ответ получила слишком подробные истории о том, о чём она вообще не хотела думать. Это только запутало её ещё больше. Избежать тоже не выходило. Леви – её капитан. К Эрвину она и так попадала с завидной регулярностью по службе. Отказаться было невозможно. И если с Эрвином всё выглядело почти очевидно – он, скорее всего, не воспринимал её иначе как подчинённую, – то с Леви было иначе.       С того самого ночного столкновения в коридоре он будто изменился. Или, точнее, изменил отношение к ней. Стал жёстче. Резче. Ближе к грани, за которой уже не было прежней привычной терпимости. Он гонял её на тренировках сильнее, чем остальных. Отвечал грубее. И больше не было тех редких спокойных моментов, когда они могли просто молча находиться рядом. Даже за курение ей прилетело так, как не прилетало раньше. И самое странное – он явно замечал, когда она задерживалась у Эрвина. Особенно в те дни, когда она возвращалась поздно после разговоров с командующим. Тогда Леви будто специально вымещал это на тренировках. В рамках «служебной дисциплины», конечно. И в такие дни она приходила к Эрвину уже вымотанная. А он, как всегда внимательный, просто отпускал её, не задавая лишних вопросов. За пару недель до экспедиции произошло то, что Шарлотта никак не могла описать в своей голове.       Дыхание уже сбилось, когда Шарлотта снова ушла в сторону, пытаясь разорвать дистанцию. Клинки сталкивались чаще, чем она успевала осмысливать движения – Леви не оставлял пауз, подстраиваясь под каждый её шаг, словно заранее знал, куда она сместится. Она попыталась сменить ритм – резкий выпад влево, затем сразу вверх, в попытке заставить его защиту просесть. Ошибка. Он не отступил. Просто шагнул ближе. Слишком быстро. Её клинок даже не успел коснуться цели – запястье перехватили жёстко, без замаха и лишних движений. Один короткий разворот – и рука оказалась вывернута за спину так, что плечо тут же отозвалось тупой болью. Шарлотта дернулась инстинктивно, но Леви уже сместился вместе с ней, не давая ни пространства, ни рычага. В следующий момент он резко дёрнул вниз. Колено подогнулось само. Земля ударила не полностью – он не позволил ей упасть, удержав в полуприседе и тут же усадив спиной к себе, фиксируя положение. Контроль был точным, выверенным: её рука прижата за спиной, корпус ограничен, любое движение только усиливало давление в суставе. — Всё, – коротко сказал он. Не громко. Не эмоционально. Он не дал ей подняться, оставив в той же позе, до жути унизительной. Шарлотта могла лишь радоваться, что все давно разошлись Леви оставил её для «доработки». — Ты расслабилась, – зло, несправедливо. После, склонившись к уху, крепче сжимая её руку, проговорил: – или ты всерьёз думаешь, что достаточно раздвинуть ноги перед командующим и ты выживешь в экспедиции? Кажется, вы забыли, лейтенант Адлер, что нужно для выживания там.       В мозгу щёлкнуло. Она внезапно осознала, отчего он так себя вел последнее время. Это вызвало недоумение, шок и… глухую ярость, требующую выхода наружу. Он отпустил не сразу. И именно это стало последней каплей. Шарлотта резко дернулась, вырывая руку из захвата – как именно у неё это получилось, она сама не поняла. Резкое движение отозвалось болью в плече, но сейчас это уже не имело значения. Внутри всё сжалось в один тугой, горячий узел. Слишком долго. Слишком давяще. Слишком лично. Она развернулась почти мгновенно. И прежде чем успела подумать, прежде чем успела остановить себя – вскинула руку.       Звук пощёчины разорвал тишину площадки. Резкий. Чёткий. Неприлично громкий в пустом пространстве. На секунду стало так тихо, будто даже воздух перестал двигаться. Шарлотта застыла, сама не до конца осознавая, что только что сделала. Ладонь горела, пальцы чуть дрожали – не от страха. От выброса.       Леви медленно повернул голову. Очень медленно. Выражение лица почти не изменилось – но в этом «почти» было всё. Холод, который стал глубже. Тяжесть взгляда, который теперь не просто оценивал – фиксировал. Он не сразу заговорил. Секунда. Вторая. Шарлотта не отводила взгляд, хотя внутри уже начинало неприятно тянуть – запоздалое осознание, граничащее с инстинктом самосохранения. А после она всё-таки встала, пусть и было страшно. Леви никогда не причинял ей настоящего вреда, никогда не переходил ту черту, за которой заканчивается жёсткость и начинается жестокость. Однако сейчас выражение его лица потемнело настолько, словно он с трудом удерживал себя от желания закопать её прямо здесь, на этой чёртовой площадке. Шарлотта вскинула подбородок и встретила его взгляд. — Вы можете говорить что угодно о моих боевых навыках. Можете критиковать мои ошибки. Можете гонять меня до потери сознания на тренировках. Но никогда, – её голос стал до невозможности ледяным, – никогда не смейте меня оскорблять.       Повисла пауза. Леви поджал губы. И нет, виноватым он не выглядел. Раздражённым – да. Злым – определённо. Но не виноватым. Он сказал то, что думал, то, что последние недели не давало ему покоя и бесило до скрежета зубов. Вот только такой реакции не ожидал. Шарлотта никогда не лезла в конфликты. Он видел её растерянной, видел после потерь, видел подавленной, уставшей, потерянной. Но злой – по-настоящему злой – никогда. — И к тому же, – на её губах появилась короткая, неприятная усмешка, – даже если я действительно «раздвигаю ноги» перед Эрвином... Вас, капитан, это каким образом касается?       Тишина стала почти осязаемой. Шарлотта не отвела взгляд. И Леви тоже. Лишь что-то едва заметно изменилось в его лице, словно она попала именно туда, куда целилась. Тишина оглушала. Шарлотта выдержала его тяжёлый взгляд, не отступив ни на шаг. Несколько бесконечно долгих секунд они просто смотрели друг на друга – упрямо, зло, словно никто не собирался уступать первым. А потом Леви заговорил. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Настолько сдержанно, что это пугало куда больше крика. — Идите к себе, лейтенант.       И всё. Ни объяснений. Ни оправданий. Ни признания того, что он перегнул палку. Будто ничего не произошло. Будто несколько минут назад он не смотрел на неё так, словно готов был разорвать на части. Шарлотта замерла. Вот и весь разговор. Ещё несколько секунд они не разрывали зрительного контакта, а после она всё же развернулась и ушла. Без единого слова.       Леви проводил её взглядом. Смотрел, как удаляется знакомая фигура, как скрывается за углом казармы, и только тогда позволил себе тяжело выдохнуть. Он перегнул. Осознание пришло запоздало и оттого раздражало ещё сильнее. Слова, брошенные в запале, до сих пор неприятно царапали сознание. Не потому, что она ударила его. И даже не потому, что впервые за долгое время кто-то рискнул смотреть на него с такой откровенной злостью. Хуже было другое. Он чувствовал себя дураком. Потому что за её яростью, за этим ледяным взглядом и звенящим от обиды голосом скрывалось то, чего он не замечал последние недели, ослеплённый собственным раздражением. Если бы между ней и Эрвином действительно что-то было, она бы не выглядела настолько оскорблённой. Не вскинулась бы так. Не ударила бы его. Не смотрела бы сейчас так, словно он только что втоптал её достоинство в грязь. Леви медленно провёл ладонью по лицу. — Тц.       Значит, ничего не было. По крайней мере, ничего из того, что он успел себе напридумывать. И от этой мысли стало легче. Совсем немного. На одно короткое мгновение. А потом пришло осознание, насколько это облегчение было неуместным. Настолько, что захотелось самому себе врезать. Потому что нормального человека подобные вещи волновать не должны. А его волновали. Слишком сильно. Слишком давно. И именно это раздражало больше всего.

***

Шарлотта уже битый час пыталась прийти в себя. Стоя за казармами, она выкуривала третью сигарету подряд. Голова начала неприятно кружиться, но дрожь в руках никуда не исчезала, как и злость на Леви. Да и на всю ситуацию в целом. Она находилась в полном раздрае, а это было плохо. Скоро экспедиция. Физически она была готова – клинки заточены, снаряжение проверено, навыки никуда не делись. А вот морально всё было гораздо хуже. Эмоции, душившие её уже не первую неделю, сегодняшний скандал с Леви, собственные мысли, от которых не получалось сбежать, – всё это будто окончательно высосало из неё силы. И самое отвратительное заключалось в том, что она понятия не имела, что с этим делать. Ближе всего ей были именно они. Те самые люди, к которым она и умудрилась привязаться. Шарлотта невесело усмехнулась и сделала очередную затяжку. Если подумать, это было почти смешно. Почти.       Шорох сбоку заставил её вздрогнуть. Осознание того, кто именно подошёл и как ни в чём не бывало закурил, устраиваясь на своём привычном месте рядом, ударило ещё сильнее. Леви. Некоторое время он молчал, словно подбирал слова или решал, стоит ли вообще начинать этот разговор. Шарлотта упрямо смотрела перед собой, не желая ни поворачивать голову, ни встречаться с ним взглядом. После всего произошедшего она вообще не была уверена, что хочет его слушать. Наконец тишину разрезал его голос. — Я перегнул.       Шарлотта замерла. Несколько секунд она просто смотрела на тлеющий кончик сигареты, после чего медленно повернула голову. — Это извинения? Леви прикрыл глаза так, будто разговор уже начинал его утомлять. — Шарлотта...       Предупреждающе. Устало. И почему-то от этого стало только хуже. В глубине серых глаз мелькало столько эмоций, что она не знала, куда смотреть. Раздражение, упрямство, вина, усталость – всё смешалось в нечто совершенно несвойственное капитану Леви. И именно тогда всё вдруг стало до смешного понятным. Не легче. Нет. Просто понятным.       Шарлотта резко поднялась на ноги. Леви проводил её взглядом, но с места не сдвинулся. Девушка остановилась прямо перед ним. Так близко, что теперь отступать было уже поздно. Стоило уйти. Стоило напомнить себе обо всём, что он наговорил сегодня. О том, как изводил её последнюю неделю, как бесил, как заставлял злиться всё сильнее с каждым днём. Стоило развернуться и оставить его одного. Но вместо этого она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Словно действовала на одном упрямстве. На эмоциях. На чём угодно, кроме здравого смысла.       Она понятия не имела, правильно ли поступает. Не знала, чем всё это закончится. Вероятнее всего, это была ужасная идея. Возможно, через минуту она пожалеет о ней. Возможно, он её оттолкнёт. Да и чёрт с ним. С этим будет разбираться будущая Шарлотта. Нынешняя же слишком устала думать. Слишком устала бояться. Слишком устала делать вид, будто ничего не происходит. Сам Леви будто окаменел. Он не двинулся навстречу, но и не попытался её оттолкнуть. Вся эта ситуация – иррациональная, гадкая ревность, попытки задеть девушку, бесконечное раздражение последних недель – была одним сплошным срывом. Он утратил контроль, и именно это не давало ему покоя сильнее всего. Как и сам факт, что сколько бы он ни пытался отрицать происходящее, задавить в себе эти чувства или похоронить их под работой, ничего не выходило. За всё это время – ничего. И вот к чему это привело. Он сорвался на ней. На человеке, которого меньше всего хотел обидеть. Особенно сейчас. Когда её глаза были так близко. Когда он отчётливо видел, что ей тоже нелегко. Видел следы усталости, злости, растерянности. И хуже всего было осознание, что причиной части этой боли стал он сам. Леви сжал челюсть. От самого себя становилось противно. Он позволил эмоциям взять верх, наговорил то, чего говорить не должен был никогда. И теперь не находил ни единого оправдания собственным словам.       Шарлотта склонилась чуть ближе. Совсем немного. Но этого оказалось достаточно. Леви сам не заметил, как подался навстречу. Почти незаметно. Будто расстояние между ними внезапно стало слишком большим. В груди неприятно заныло от напряжения, а сердце сбилось с привычного ритма. Странно. После титанов, крови, бесконечных экспедиций и смертей именно этот момент выбивал почву из-под ног сильнее, чем хотелось бы признать. И это раздражало почти так же сильно, как пугало. Он первый сократил остаток расстояния между ними, тут же притягивая её за талию ближе к себе. Её губы мягкие, такие податливые, тут же приоткрылись, позволяя ему углубить поцелуй. Он был полон сдерживаемых до этого эмоций, слегка грубоват, до дрожи в коленях, до жалящих укусов, после которых останутся ранки. Шарлотта слизнула каплю крови с губ и приникла к Леви вновь, с дрожащими руками, с невероятно колотящимся сердцем.       Плевать, что будет после. Сейчас, сейчас ей не хотелось это останавливать. Всё остальное будто потеряло значение. Остались только он, его руки на её талии и этот поцелуй, в котором смешалось слишком много невысказанного за последние недели. Настолько много, что от одного этого становилось страшно и одновременно невозможно отстраниться.