Для первого и последнего раза

Август. Самое поганое и одновременно самое лучшее время в году. Время, когда лето уже прокисло, как дешёвый пивас на солнце, но при этом каждый вечер пахнет какой-то отчаянной свободой. У нас на районе в это время всегда оживлённо. Складывается такая гремучая смесь из малолеток, которые боятся идти в школу, и взрослых мужиков под тридцать пять, которые не хотят возвращаться с вахт и отпусков в свои серые будни. Я застрял где-то посередине этого дерьма, являясь связующим звеном. Меня знали все. Я был своим и для пацанов постарше, обсуждающих тачки и проблемы с жёнами, и для шкетов, которые стреляли у меня сиги. В тот вечер мы сидели на нашем обычном месте — старой детской площадке, которую давно не красили и не чинили. Народу было человек пятнадцать. Где-то играла музыка из колонки, кто-то ржал, рассказывая тупые истории. Я сидел на спинке лавки, поставив ноги на сиденье, и лениво цедил энергетик из банки, разглядывая толпу. Мой взгляд скользил по лицам, не задерживаясь ни на ком конкретно, пока не наткнулся на одну точку. Возле турников стояла кучка восьмиклассниц. Эти профурсетки вечно ходили за нами хвостом, думая, что если они трутся рядом со старшими, то автоматически становятся крутыми. Они что-то громко обсуждали, взвизгивая на всю улицу. Но в этот раз рядом с ними стоял парень. Сначала я подумал, что это чей-то старший брат. Высокий, плечи уже не подростковые, угловатые, но довольно широкие. Одет чисто, по-пацански, но без этих дурацких вырвиглазных шмоток, которыми грешит современная школота. Чёрная толстовка с капюшоном, простые черные джинсы. В зубах у него дымилась сигарета, и дым он затягивал не «в себя», понтуясь, а по-взрослому, глубоко. Но было в нём что-то... ненастоящее. Я присмотрелся внимательнее. Аккуратный, слишком свежий взгляд, который он пытался сделать суровым и скучающим. То, как он держал эту сигарету — чуть скованно, будто до сих пор не привык к ощущению фильтра между пальцев. И этот румянец на щеках. Детский, мать его, румянец, который не скроет ни одна сигарета. Я усмехнулся про себя. Глаз у меня намётан. Этому парню от силы пятнадцать, как пить дать. Может, четырнадцать с хвостиком. Он старательно косил под бывалого, но я видел его насквозь. И, бляха муха, почему-то это зацепило. Обычно малолетки меня раздражали своей глупостью и показухой, но в этом конкретном пацане было что-то другое. Какая-то нерастраченная, сырая энергия. Он был симпатичен, спорить с этим было глупо. Тёмные волосы, острые скулы, губы, которые он то и дело облизывал, нервничая. Я спрыгнул с лавки. Ноги затекли, пришлось немного потоптаться на месте, разгоняя кровь. Сам не понимая, зачем мне это надо, я направился в их сторону. Девчонки, заметив моё приближение, тут же замолкли, вытаращив накрашенные глаза. Для них я был локальной звездой, «тем самым Кашином». Смешно и противно одновременно. Одна из них, какая-то рыжая, пискнула: «Ой, смотрите, это же Даня!». — Здоров, — кинул я в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно, но глядя прямо на него. Смотрел я, не моргая, изучая каждый сантиметр его лица. Девчонки захихикали, а парень чуть нахмурился, то ли пытаясь понять, кто я такой, то ли просто играя в крутого. Он чуть заметно кивнул, выпуская дым в сторону. — Есть закурить? — спросил я, хотя в кармане у меня лежала почти полная пачка. Это был старый, как мир, предлог для начала разговора. Он посмотрел на меня оценивающе. Взгляд у него был тяжёлый для его возраста. Испытывающий. Он полез в карман джинсов и вытащил мятую пачку «Винстона». Я взял сигарету, подержал её в пальцах. — И давно ты за районом бегаешь? — спросил я, закуривая от его зажигалки. Пламя на секунду осветило его лицо. — Я не бегаю, — ответил он. Голос у него был низкий, ломающийся, но он уверенно держал интонацию. — Ага, конечно, — я ухмыльнулся. — Тебя как звать-то? — Руслан, — коротко бросил он, стряхивая пепел себе под ноги. — Руслан... — я как будто попробовал это имя на вкус. Оно прокатилось по нёбу чем-то терпким и вязким. — А я Данила. Для своих просто Даня. Девчонки, видя, что мы разговорились, начали перешёптываться ещё громче, чувствуя себя лишними. Руслан бросил на них быстрый взгляд, и в этом взгляде я прочитал всё. Они ему надоели. Ему было с ними скучно. Он хотел казаться взрослее, а они тянули его обратно в песочницу своими сплетнями и глупыми шутками. Мы отошли чуть в сторону, оставив девчонок кудахтать наедине. Я чувствовал, как они сверлят мне спину завистливыми взглядами. Руслан шёл чуть впереди, сунув руки в карманы. Я узнал, что он идёт в девятый класс. Сказал он это с такой неохотой, будто признавался в чём-то постыдном. «Подумаешь, школа», — фыркнул он, но я видел, что на самом деле он переживает. В его возрасте экзамены кажутся вселенской катастрофой. Мы стояли и курили, и я чувствовал странное тепло в груди, которое никак не было связано с табаком. Меня вдруг дико заинтересовала его жизнь. Что у него в голове? Чем он живёт, кроме этих дурацких пробников и малолетних подружек? Мне захотелось вытащить его из этого галдящего окружения, оставить с собой наедине, чтобы он перестал играть роль и стал самим собой. Ночь накрыла город быстро. Небо стало глубокого синего цвета, фонари зажглись, отбрасывая на асфальт жёлтые лужи света. Народ начал потихоньку рассасываться. Кто-то ушёл в магазин, кто-то совсем поплёлся домой спать. Я видел, что Руслан тоже мнётся, поглядывая на время в телефоне. Сейчас он уйдёт, и я останусь с этой толпой знакомых, которые мне внезапно стали безразличны. — Слышь, Руслан, — я подошёл к нему почти вплотную, понизив голос, чтобы слышал только он. От него пахло сигаретами и какой-то сладкой жвачкой. — Может, ну их всех? Погуляем вдвоём. Город ночной посмотрим. Без этих истеричек. Он на секунду замер. В его глазах промелькнул страх пополам с интересом. Явно его ещё никто из взрослых парней так не звал. Он замялся, переступив с ноги на ногу. Я видел эту борьбу внутри него: желание крутости против банальной осторожности. — Не хочу, — выдохнул он, пряча глаза. Это прозвучало так по-детски обиженно, как будто я предложил ему не прогулку, а какую-то сомнительную авантюру. — Не хочешь он, — передразнил я без злобы. — А чего ты хочешь? Домой, под бочок к мамке, мультики смотреть? Это был запрещённый приём. Удар по самолюбию. Я видел, как желваки заиграли на его скулах. Он отлепился от перил, на которые опирался всё это время, и посмотрел на меня с вызовом. — Ладно. Пошли. Только недолго. Я победно улыбнулся. Внутри всё затрепетало в предвкушении. Компания, видя, что мы уходим, даже не обратила внимания. Руслан поплёлся чуть позади меня, пиная камешки. Мы свернули во дворы, подальше от шума и чужих глаз.

***

Мы шли молча. Город, который днём казался унылым и пыльным, ночью преобразился. Дневная духота уступила место прохладному ветерку, который приятно обдувал лицо. Фонари освещали пустые дороги, и в этом безлюдье было что-то интимное, будто весь этот спящий мир принадлежал только нам двоим. Я искоса поглядывал на Руслана. Он сунул руки в карманы джинсов и шёл, слегка ссутулившись, но в его походке уже не было скованности. Ночная прохлада словно смыла с него налёт подростковой неловкости. Мы свернули на центральный проспект. Днём здесь не протолкнуться — машины, автобусы, толпы народу с пакетами из магазинов. А сейчас — пустота. Только ветер гоняет по асфальту одинокий фантик от конфеты. Наши шаги гулко отдавались от стен домов. Я нарочно замедлил шаг, чтобы растянуть этот момент. — А чё ты постоянно трёшься с этими девчонками? — спросил я, нарушая тишину. Мне действительно было интересно. Этот вопрос жег мне язык ещё с того момента, как я увидел его в их окружении. — Тебе не скучно с ними? Они же тупые, как пробки. Руслан хмыкнул и пожал плечами. В свете фонаря мелькнула его усмешка — едва заметная, кривоватая, но чертовски обаятельная. — Ну а с кем ещё? С мужиками тридцатилетними про кредиты и геморрой разговаривать? — он ловко парировал, и я аж присвистнул. Не ожидал такой дерзости. — Ого, у мелкого прорезался голос, — засмеялся я. — Нет, серьёзно. Вот эта, как её... с красными волосами. Она ж визжит так, что стёкла лопаются. У меня башка от неё раскалывается за пять минут. — Бесит, да? — он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за вечер запрыгали чёртики. Живые, настоящие, без этой напускной суровости. — Они реально иногда такие суки... Хотя нет. Не суки. Просто дуры. Им лишь бы поныть да посплетничать. Кто с кем мутит, кто кому изменил, у кого сиськи больше выросли за лето. Устаю от них, если честно. Меня передёрнуло. Чувство раздражения, которое я испытывал, глядя на его подруг, вылилось наружу. Мне хотелось, чтобы Руслан понял: я их не просто не люблю, я их презираю. Потому что они, как вороны, кружили вокруг него, отвлекая его внимание на свои мелкие, ничтожные проблемы. — Они не просто дуры, Руслан, — сказал я равнодушно. — Они истерички. Меркантильные, похотливые шалавы, которые думают только о том, как кого-нибудь закадрить. А ты среди них как белая ворона. Ты не их поля ягода. Он замолчал, переваривая мои слова. Я видел, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Было видно, что он частично согласен, но его подростковая лояльность к «своей стае» не позволяла ему кивнуть. Он не хотел предавать даже тех, кто ему надоел. Он просто перевёл тему на школу, на дурацкие предстоящие пробники ОГЭ. Говорил он об этом с деланным равнодушием, но я слышал в его голосе напряжение. Настоящий, глубинный страх перед будущим. Мы бродили по городу до трёх часов ночи. Прошли весь центр, вышли к вокзалу, где дремали бомжи, потом снова вернулись в спальные районы, петляя дворами и проходными арками. Мы сидели на лавочке в каком-то чужом дворе, где нас никто не знал. Руслан рассказывал про свою физручку, которая, по его словам, была «конченой» и заставляла их сдавать нормативы даже в жару. Я слушал его голос — этот ломающийся басок, который иногда срывался на мальчишеский фальцет — его смех, вдыхал запах его одежды, смешанный с прохладой ночи, запахом сигарет и мятной жвачки, и понимал, что мне кайфово. Мне по-настоящему в кайф. Без алкоголя, без дури, без тупых гулянок. Просто сидеть и слушать, как пятнадцатилетний пацан жалуется на школу. Когда мы прощались у его подъезда, небо на востоке уже начало сереть. Первый день перетёк во второй. Рассвет был зябким, туман стелился по газонам, окутывая припаркованные машины. Руслан стоял перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, и тёр заспанные глаза кулаком — совсем по-детски. — Давай завтра снова? — спросил я, хотя скорее утверждал. Голос прозвучал хрипло от усталости и выкуренных сигарет. — Давай, — ответил он без раздумий, зевая, и скрылся в двери подъезда. Домофон пискнул, пропуская его. Я услышал, как простучали его шаги по лестнице — сначала быстро, потом медленнее, с каждой ступенькой всё дальше и дальше. Я шёл домой и улыбался, как дебил. Улыбка сама наползала на лицо, и я ничего не мог с ней поделать. Спать не хотелось. Хотелось, чтобы вечер наступил немедленно. Так началась наша традиция. Каждую ночь, когда город затихал, а обычные люди ложились спать, мы встречались. Иногда в компании ещё кто-то оставался, но я быстро и умело «сплавлял» лишних, уводя Руслана в темноту. Это стало моей манией. Моим наваждением. Я жаждал этих ночей, как наркоман дозу. Днём я был никакой, валялся в кровати, тупо скроллил ленту, не отвечал на звонки знакомых. Вся моя жизнь сжалась до промежутка от полуночи до утра. Мы матерились через слово, называли друг друга долбоёбами и ебланами, но за этими грубостями скрывалось столько нежности, сколько я не испытывал ни к одной девушке. Мы могли идти по пустому проспекту, и я орал на всю улицу: «Ты, блядь, совсем еблан, что ли?», а он ржал, пихал меня в плечо, и мы чувствовали себя абсолютно свободными. В одну из ночей мы дошли до речки. Это было место всей нашей шпаны — туда ездили на шашлыки, там купались летом, там отмечали дни рождения. Но в этот час оно было абсолютно пустым. Речка находилась в паре километров от домов, за старой промзоной с заброшенными складами. Мы взяли по банке энергетика, купили пачку сигарет и пошли пешком через лесополосу. Руслан сидел на поваленном бревне, обхватив колени руками. Вид у него был задумчивый и немного грустный. — О чём задумался, малой? — спросил я, прикуривая сразу две сигареты от одного огонька и передавая одну ему. Наши пальцы соприкоснулись, когда он брал сигарету. Его кожа была холодной от ночной прохлады. Он взял её, затянулся и долго молчал. Я не торопил. Такие ночные посиделки у реки вытаскивают из людей всё потаённое. Река слушает и уносит секреты вниз по течению. — Боюсь, что экзамены завалю, — тихо признался он. — Мать убьёт. Она уже сейчас пилит каждый день. Говорит: «Ты должен думать о будущем, какого хрена ты шляешься по ночам». И девчонка одна нравится, а ей похуй. Я ей в личку написал, а она даже не ответила, просто прочитала и всё. И друзья... знаешь, иногда кажется, что я им нахуй не нужен. Так, для массовки. Я почувствовал укол в самое сердце. Не от того, что ему кто-то нравится — хотя, врать не буду, ревность кольнула меня острой иглой. А от того, что этот пиздюк, который казался таким крутым и неприступным, на самом деле переживал о том, что никому не нужен. Я сел рядом с ним, так близко, что наши плечи соприкоснулись. Через ткань его толстовки я чувствовал тепло его тела. — Слушай, Руслан, — сказал я. — Насчёт экзаменов ты зря паришься. Сдашь, куда ты денешься. Ты башковитый. А насчёт девчонки... Ну, значит, она дура пробитая. Ты найдёшь себе кого-то получше. — Думаешь? — он наконец повернул голову ко мне. — Уверен, — выдохнул я. Повисла пауза, наполненная шумом крови в ушах. Мы докурили, и я начал рассказывать свои секреты в ответ. Как я однажды проебал крупную сумму денег, как разочаровался в некоторых друзьях, как мне иногда бывает погано на душе от одиночества. Я чувствовал, как внутри меня разрастается огромная, чёрная дыра зависимости. Не сразу заметил. Но с каждой ночью, проведённой вместе, с каждым рассветом, который мы встречали на его лавочке у подъезда, эта дыра становилась всё больше и больше. Она разрасталась, как раковая опухоль, пожирая всё остальное, что было в моей жизни. Я знал это чувство. Знал слишком хорошо. У меня в принципе натура такая — зависимая. Если что-то цепляет, то выгрызает внутри целую воронку, и всё летит в эту пропасть: время, деньги, здоровье, здравый смысл. Я был зависим от алкоголя — были периоды, когда я просыпался и первым делом тянулся не к телефону, а к бутылке пива на тумбочке, тёплой, начатой ещё с ночи. Я глушил в себя пиво, чтобы унять дрожь в пальцах, чтобы хоть как-то завести свой организм. Я был зависим от никотина — мои лёгкие, наверное, уже чёрные, как уголь, и я не мог прожить и часа без сигареты. Если пачка заканчивалась, у меня начиналась паника: ладони потели, мысли путались, я готов был идти в соседний район пешком, лишь бы найти круглосуточный ларёк. Я был зависим от адреналина — от драк до первой крови, от конфликтов с ментами, когда сердце колотится где-то в висках, а ты стоишь с наглой ухмылкой и понимаешь: ещё чуть-чуть — и тебя повяжут. Но всё это было... другим. Мелким. Поверхностным. Эта же ломка была иной.