Для первого и последнего раза

Первые числа сентября выдались на редкость тёплыми. Такая погода бывает только в начале осени, когда лето не хочет уходить, даря напоследок это ласковое, почти июльское солнце. Воздух был сухим и прозрачным, листья ещё даже не думали желтеть, а асфальт плавился под ногами, как в самую настоящую жару. Я лежал на кровати в своей комнате и смотрел в потолок, дожидаясь, когда закончатся уроки. Мы договорились, что Руслан зайдёт ко мне после школы. Он никогда не был у меня раньше. Мы всегда гуляли по улицам, по чужим дворам, по ночным проспектам и пустынным набережным, но никогда не пересекали этот порог. Я прибрался. Это было так нехарактерно для меня, что я сам чуть не рассмеялся вслух, когда вытирал пыль с полок и мыл пепельницу. Я даже проветрил комнату, хотя сам терпеть не могу сквозняков. Я сложил разбросанные носки в стиральную машину, заправил кровать (я никогда не заправлял кровать, если только не ждал кого-то, да и то редко), протёр подоконник от табачного пепла. Зачем? Нахуя? Он же пацан, ему насрать на эти мелочи. Он позвонил в домофон ровно в три часа. Я резко подскочил с кровати и пошёл открывать дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Я не хотел, чтобы он ждал на улице ни секунды лишней. Каждая секунда его ожидания казалась мне преступлением. Я открыл дверь и увидел его. Он стоял на пороге с рюкзаком за плечами — старый, потёртый рюкзак, весь в каких-то значках и нашивках, в школьной форме. Белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы сверху, тонкая шея, ключицы, которые выступали так отчётливо, что хотелось провести по ним пальцем, проследить эту линию до самого плеча. Форма сидела на нём мешковато, как на вешалке, но почему-то именно эта небрежность делала его ещё более привлекательным. Небрежность подростка, которому плевать на то, как он выглядит, хотя на самом деле это не так — я видел, что он старался: рубашка выглажена, джинсы чёрные, чистые, без дырок и потёртостей. В руках он что-то держал — дневник, как я понял позже. Он мял его, как комок нервов, и этот жест меня почему-то заводил. Его лицо было красным, не то от жары, не то от волнения. Капельки пота блестели на лбу, у висков волосы намокли и прилипли к коже. — Привет, — сказал я. — Заходи давай, жарища на улице дикая. — Здарова, — ответил он, переступая порог. Он прошёл за мной в квартиру, оглядываясь по сторонам с любопытством, смешанным с осторожностью. Взгляд его скользил по стенам — обои в цветочек, ещё мамины, я так и не переклеил, — по мебели — старой, советской, с облупившимся шпоном, — по моим вещам, разбросанным в прихожей. Я вдруг почувствовал себя неуютно, как будто он оценивал мою жизнь по этим вещам, по этому бардаку, по дешёвым обоям и скрипящим полам. Хотя бардак я, кажется, прибрал. В комнате было душно, даже после проветривания. Солнце светило прямо в окна, и воздух стоял горячий, неподвижный, как в бане. — Раздевайся, — сказал я, кивая на кровать. — А то сваришься в этой рубашке. Серьёзно, у меня тут кондиционера нет, сам знаешь. Руслан не заставил себя долго просить. Он скинул рюкзак на пол, потом начал расстёгивать пуговицы дрожащими пальцами. Я заметил это. Его руки немного тряслись, будто от холода, хотя в комнате было под тридцать. Волнение? Он стянул и бросил рубашку на спинку стула. Худой, жилистый, но не тощий. Плечи всё так же угловатые, но уже не по-детски острые, а с намёком на мужскую ширину. Обнажённый торс. Бледная, почти белая кожа, которая не видела солнца всё лето, кроме, может быть, пары вылазок на речку. Рёбра проступали под кожей, когда он дышал. Тёмные волосы, влажные и взлохмаченные. Мне захотелось дотронуться до него. Не просто дотронуться — провести пальцами по этой бледной коже, от плеча до локтя, потом ниже, до запястья, где бьётся пульс, и почувствовать, как он бьётся под моими пальцами. Провести по груди, по животу, где мышцы ещё только начинают проступать, но уже есть — молодые, твёрдые, упругие. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, чтобы не сделать этого. Чтобы не наброситься на него прямо сейчас, когда он стоит передо мной полуголый, доверчивый, не подозревающий, какие мысли бродят в моей голове. Я сам снял с себя футболку. Напряжение было таким, что меня бросило в жар ещё сильнее. Футболка прилипла к спине, и когда я стягивал её через голову, я почувствовал, как пот стекает по позвоночнику. Жара была невыносимой. Воздух в комнате стал каким-то плотным, почти осязаемым. Я сел на кровать, а Руслан присел на край стула. Он всё ещё сжимал в руке этот чёртов дневник. — Чего мнёшь? — спросил я. — Что там, список твоих любовниц? Он криво усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Двойку схватил, — выдохнул он. — За поведение. — За поведение? — я удивился. — Ты же вроде не буянил никогда. Что случилось? — Да ерунда, — он отмахнулся, но я видел, как дрожит его рука. — На матеше. Мы с пацанами хуи пинали, я пару раз пошутил про многочлен, а у нас училка — сука редкостная. Она и влепила. Прямо в дневник. А теперь... мать увидит. Он замолчал. Его взгляд упал в пол, он начал тереть переносицу, хмурясь. Я видел это напряжение в каждой линии его тела: в сжатых челюстях, в напряжённых плечах, в том, как он сжимал дневник так, что побелели костяшки пальцев. Он переживал. И не просто переживал — он боялся. По-настоящему, глубоко боялся того, что скажет мать, когда откроет этот долбаный дневник и увидит там «2». Бред, конечно. Для меня его возраст был временем, когда оценки уже не имеют значения, когда всё это школьное дерьмо кажется таким далёким и неважным. Но для него — это был конец света. Мама — это авторитет. Мама — это тот судья, чей приговор не обжалуется. — Слышь, — сказал я. — Ты это брось. Переживаешь, как тёлка. — Сам ты тёлка, — огрызнулся он, но без злобы. Обычно. Его голос дрогнул, и он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на стене. Но я знал, что он не видит стену. Он видит перед собой двойку, мать и свой страх. — Да ладно тебе, — я встал со скрипучей кровати и подошёл к тумбочке. Шаги мои были тяжёлыми, пол под ногами поскрипывал, и каждый скрип казался мне неестественно громким. Я открыл ящик. Там, среди всякого хлама — старых батареек, забытой зарядки, пустых зажигалок, — лежала небольшая коробочка. Я знал, что там. Блистер с феназепамом, прописанный мне когда-то невропатологом, когда я жаловался на бессонницу и тревожность. Я тогда пил их горстями, запивая водкой, чтобы отключиться. Таблетки были старыми, срок годности давно истёк, но они всё ещё действовали. Я сам проверял. Пару раз принимал, когда было совсем хреново. Они успокаивают, расслабляют, снимают тревогу. — Хочешь? — спросил я, показывая на блистер. — Успокоительное. Примешь — и станет пофиг на эту двойку. И на мать тоже. Руслан посмотрел на блистер, потом на меня. В его взгляде мелькнуло сомнение. Он был не из тех, кто хавает таблетки ради кайфа. Он вообще был довольно правильным, если подумать. Но страх перед матерью пересилил его осторожность. Он кивнул. Я вытащил из блистера одну таблетку, маленькую, белую, почти невесомую. Протянул ему. Он взял её, подержал на ладони пару секунд, потом закинул в рот и запил водой из стакана, который стоял на тумбочке. Я видел, как двигается его кадык, когда он глотает. Красивая шея. Я смотрел, как поднимается и опускается этот кадык, как напрягаются мышцы шеи, и чувствовал, как внутри меня разгорается огонь. Я отвел взгляд. С трудом. Отвёл и посмотрел в окно, где солнце уже начало клониться к закату, отбрасывая длинные тени на пол. Мы продолжили болтать ни о чём. Про школу, про пацанов, про то, как душно на улице. Руслан говорил, но я не слушал. Я слушал его голос — его тембр, его интонации, то, как он иногда срывался на фальцет, когда волновался, — но не смысл. Мне не важен был смысл. Важно было то, как он сидит напротив меня, полуголый, расслабленный. Феназепам подействовал быстро. Через полчаса я заметил первые изменения. Сначала расслабились его плечи. Потом его веки стали тяжелеть, опускаться всё ниже и ниже, и он начал моргать чаще, будто пытался прогнать сон. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, и этот жест был таким по-детски трогательным — он даже зевал аккуратно, стеснительно, — что у меня что-то сжалось внутри. — Что-то я вырубаюсь, — пробормотал он, потирая глаза кулаком. Этот жест — кулаком, как маленький ребёнок, который не выспался, — пронзил меня насквозь. — Жара эта… И день в школе тяжелый... Спать охота, сил нет. — Ложись, — сказал я, кивая на кровать. Голос прозвучал мягче, чем я хотел. Почти нежно. — Поспи часок. Я тебя разбужу. Он не стал спорить. С трудом поднялся со стула — я видел, как его ноги дрожат, как он шатается, будто земля под ним плывёт — и рухнул на мою постель. Пружины застонали под его весом, простыня сбилась в комок. Он стянул джинсы — не глядя, неловко, зацепившись штаниной за пятку, — и остался в одних трусах и носках. Я накрыл его простынёй, но он тут же скинул её — жарко. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Спал он беззвучно, только иногда вздыхал во сне, и эти вздохи были такими лёгкими, такими беззащитными. Я сел на стул и долго смотрел на него. Солнце медленно ползло по комнате, и луч света упал на его лицо, подсвечивая щёки, губы, сомкнутые веки с длинными ресницами. Я не мог оторвать взгляда. Он был прекрасен. Как кусок старого фарфора, который стоит целое состояние, но который так легко разбить. Я встал со стула. Деревянные ножки противно скрипнули по полу, и я замер, боясь, что этот скрип разбудит его. Но Руслан не проснулся. Только чуть нахмурился во сне — брови сдвинулись к переносице, лицо стало напряжённым, как у ребёнка, который слышит сквозь сон грозу. Потом дыхание выровнялось, и он снова расслабился. Таблетка делала своё дело, утягивая его всё глубже в эту липкую, вязкую полудрёму, из которой так трудно выбраться. Я подошёл к окну, закурил. Дым вылетал в форточку, смешиваясь с горячим сентябрьским воздухом. Я смотрел на улицу, но ничего не видел. Перед глазами был только он. Руслан. Его бледная спина, изгиб позвоночника, тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Я докурил сигарету и медленно, стараясь не шуметь, подошёл к кровати. Он спал, раскинувшись на животе. Простыня сползла на пол. Трусы — обычные чёрные боксеры — обтягивали его задницу, и у меня пересохло во рту. Я стоял над ним и смотрел. Тень от моего тела падала на его спину, накрывая её темнотой. Я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, липкое, незнакомое. Это не было похоже на то, что я чувствовал раньше. Не похоть в чистом виде — похоть была бы слишком простым словом, слишком плоским для того, что происходило внутри меня. Что-то другое. Многогранное. Тяжёлое. Власть. Полная, абсолютная власть над этим спящим, беззащитным телом. Он доверился мне. Он сам пришёл в мой дом, сам разделся, сам выпил таблетку, сам, добровольно, уснул на моей кровати. Он был в моей власти. Гулкий, тяжёлый пульс, отдавался в висках, в горле, в паху. Я опустился на колени на кровать. Пружины жалобно скрипнули под моим весом — Руслан не шевельнулся. Матрас прогнулся, и его тело чуть скатилось в мою сторону, как будто он сам тянулся ко мне, как будто он хотел этого. Моя рука сама собой потянулась к его спине. Я коснулся пальцами его позвонков. Потом повёл вниз, по грудному отделу, считая косточки. Кожа была горячей — горячее, чем воздух в комнате. Влажной от сна — лёгкая испарина покрывала спину, и мои пальцы скользили по этой влаге, оставляя дорожки. Невероятно мягкой — как что-то, что не должно существовать в этом грубом, бетонном мире. Я провёл до самого края трусов, туда, где резинка врезалась в кожу, оставляя красноватую полоску. Остановился. Пальцы замерли. Сердце колотилось где-то в ушах. Руслан не проснулся. Только вздохнул во сне и чуть повернул голову набок, подставляя мне шею. Я смотрел на эту шею, на то, как бьётся под тонкой кожей жилка — синхронно с моим пульсом, как будто наши сердца стучали в унисон, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию. И в этот момент я понял — сейчас или никогда. Сейчас. Мой единственный шанс. В квартире никого не было и не могло быть. Тишина. Только моё дыхание, тяжёлое, прерывистое, и его — спокойное, ровное, доверчивое. Я начал. Медленно, стараясь не разбудить его, я потянул за резинку трусов. Сначала чуть-чуть, потом ниже. Они сползали по его бёдрам, открывая бледную кожу ягодиц. Мне казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Оно колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Внутри всё кипело — кровь бурлила, как лава, и я чувствовал, как она приливает к лицу, к шее, к каждой клетке моего тела. Внутри всё кипело, руки дрожали, но я продолжал. Я не мог остановиться. Было уже поздно. Даже если бы я захотел остановиться — а я не хотел, — у меня бы не получилось. Моё тело действовало отдельно от сознания. Я стянул трусы до середины бёдер, и в этот момент Руслан дёрнулся. Сначала мелко. Потом резче, всем телом. Он что-то пробормотал — неразборчиво, сквозь сон, язык заплетался. Веки его дрогнули, но не открылись. Он был ещё в том пограничном состоянии, когда мозг не может отличить сон от реальности. — Чё... — выдохнул он. Голос был глухим, почти неживым. — Дань... чё ты... — Тихо, — прошептал я, и голос мой был чужим, сиплым, каким-то звериным. — Всё нормально. Спи. Он попытался перевернуться на спину, инстинктивно, наверное, потому что лежать на животе, когда кто-то стоит над тобой, страшно даже во сне. Он хотел увидеть, что происходит. Но я надавил рукой на его лопатки, удерживая на месте. Он не сопротивлялся сильно — сон и феназепам делали своё дело, его тело было вялым, как тряпичная кукла. Но он начал приходить в себя. Веки дрогнули, глаза открылись, сначала мутные, потом всё более осознанные. — Даня, — повторил он, и в голосе появилось беспокойство. — Ты чё творишь? Отвали. Он попытался отпихнуть меня, но я был сильнее. Я в этом возрасте уже таскал железо, а он — просто школьник, у которого максимум — турники во дворе. Его попытки были жалкими, слабыми. Он пытался толкнуть меня, но я не сдвинулся ни на миллиметр. Более того, его сопротивление меня заводило. Это была какая-то грязная, порочная искра, которая пробежала по всему телу, заставив действовать быстрее, жёстче, решительнее. Чем больше он отталкивал меня, тем сильнее я хотел его. Это был порочный круг, и я не собирался из него вырываться. — Не надо, Дань, — голос его сорвался на писк. — Ты чё, прикалываешься? Хватит. Я не ответил. На меня нашло то самое наваждение, о котором говорят, что затмевает разум. Будто кто-то выключил во мне человека и включил животное. Одной рукой я прижал его за затылок лицом в подушку. Я чувствовал, как бьётся его пульс под моими пальцами — быстро, панически, как у зайца, которого схватила лиса. Второй продолжал стягивать трусы, которые сбились у него на лодыжках. — Даня! — закричал он, и в крике этом уже слышалась не просто паника, а настоящий ужас. — Ты чё, блять?! Отъебись! Отпусти меня! Он дрыгал ногами, пытался вывернуться, но я был сверху, я был грузом, который невозможно сбросить. Я сжимал зубы, не произнося ни слова, потому что если бы я открыл рот, из него вырвался бы не крик, а рык. Он заорал. На всю квартиру. На весь подъезд. На весь этот чёртов мир, который замер за окнами в горячей сентябрьской дымке. — Мама! Ма-а-а-а-ма! Это слово ударило меня под дых. Мама. Он звал маму. Как маленький ребёнок, который упал с качели и разбил коленку, и ему нужна помощь, нужна защита, нужен кто-то, кто обнимет и скажет, что всё будет хорошо. Как малыш, который испугался грозы и зовёт её из своей кроватки. Это было так нелепо, так абсурдно в этой ситуации — почти взрослый парень, который курит сигареты и строит из себя крутого, лежит голый под мужиком и зовёт маму, — что я чуть не рассмеялся. Но смех застрял в горле, потому что в следующую секунду я уже зажимал ему рот ладонью. Резко, грубо, не глядя. — Тихо, Руслан, тихо, — зашептал я, и мой голос звучал странно спокойно, даже нежно, хотя внутри всё кипело. — Никто не придёт. Никого нет. Только я и ты. Только мы с тобой. Слышишь? Он рыдал. Я чувствовал, как его тело сотрясается от всхлипов, как по моей руке, зажимающей ему рот, текут слёзы. Он плакал по-настоящему, навзрыд, как плачут только дети, когда мир рушится у них на глазах, когда всё, во что они верили — дружба, доверие, безопасность, — рассыпается в прах за одну секунду. И этот плач... боже, этот плач... он не остановил меня. Он сделал только хуже. Я вошёл в него быстро. Резко. Одним толчком, не готовя, не думая о том, что ему больно. Мне было плевать. В тот момент во мне вообще не было ничего, кроме слепого, животного желания довести начатое до конца. Я чувствовал, как моё тело погружается в него — сначала сопротивление, тугое, плотное, почти непреодолимое. Внутренние мышцы сжались от шока, от резкого вторжения, от того, что их тело не было готово к такому. Они сжались так сильно, что на секунду мне показалось, что я застрял, что не смогу ни войти глубже, ни выйти обратно. Но потом пошла кровь. Я почувствовал её сразу — тёплую, липкую, живую. Она потекла по моему члену, смазывая то, что должно было быть сухим, облегчая движение, делая его возможным. И вместо того чтобы остановить меня, кровь завела меня ещё сильнее. Черта перейдена. Назад дороги нет. Руслан закричал в мою ладонь. Я чувствовал этот крик кожей — всей поверхностью ладони, которая зажимала ему рот. Его тело выгнулось дугой — спина прогнулась, лопатки сошлись вместе, ягодицы напряглись, пытаясь вытолкнуть меня наружу. Но я надавил сверху, прижал его к матрасу всей тяжестью своего тела. Моя грудь придавила его спину, мои бёдра вжались в его ягодицы, моя рука на затылке вдавила его лицо в подушку. Он не мог дышать. Он не мог двигаться. Он мог только лежать и чувствовать. Я начал двигаться. Сначала медленно, потому что внутри было слишком туго, слишком сухо, даже с кровью. Каждое движение отдавалось в моём члене тупой, пульсирующей болью — но боль была приятной, как удар в драке, как рассечённая бровь, когда адреналин заливает всё вокруг. Потом быстрее. Ритмично. Жёстко. Я вбивался в него с каждым толчком всё глубже, с каждым движением расширяя его изнутри, разрывая то, что было целым ещё минуту назад. В комнате было слышно только моё прерывистое дыхание, влажные звуки наших тел и его приглушённые рыдания. Я вошёл в какой-то транс. Мне казалось, что это происходит не со мной. Я смотрел на себя сверху — на этого потного, взбудораженного мужика, который насилует подростка на собственной кровати — и не узнавал себя. Но я продолжал. Я не мог остановиться. Даже если бы захотел. Моё тело работало как механизм, как машина, которую завели, и она будет молотить до тех пор, пока не кончится топливо. Каждый толчок был автоматическим, рефлекторным. Я не контролировал его. Или не хотел контролировать — уже не разберёшь. И вдруг я начал говорить. Сначала я сам не понял, что произношу слова. Они приходили сами собой, ниоткуда, как будто кто-то другой говорил моим ртом, а я просто открывал и закрывал губы. Шёпотом. Прямо на ухо Руслану, почти касаясь губами его мочки, его влажной кожи, его спутанных волос. — Посмотри, какой красивый вечер... — шептал я, толкаясь внутри него. Я чувствовал, как его тело содрогается от очередного всхлипа. — В этот тёплый вечер только я и ты. Слова были такими спокойными, такими мирными, как будто я описывал ему пейзаж за окном. А за окном действительно был красивый вечер. Солнце уже клонилось к закату, небо окрасилось в оранжево-розовые тона, и последние лучи падали на подоконник. Хороший сегодня вечер. Он захлёбывался слезами. Я чувствовал, как его слёзы текут по моей руке — горячие, солёные, бесконечные. Он пытался вывернуть голову, крутил шеей, дёргался, чтобы укусить меня за руку, вцепиться зубами в мякоть ладони, заставить меня отпустить, заставить остановиться. Но я держал крепко. Мои пальцы сжимали его челюсть так сильно, что, наверное, оставляли синяки. Он не мог сомкнуть зубы. Он мог только беспомощно царапать мою руку ногтями, которые не причиняли мне никакой боли. — Нам ведь с тобою сегодня так классно... — продолжал я, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела. — Жаль, только что феназепама срок истёк... Спустя четыре минуты Руслан перестал кричать. Он перестал плакать. Его тело обмякло. Он больше не сжимался вокруг меня, не пытался вытолкнуть, не напрягал ягодицы, не выгибал спину. Он просто лежал, уткнувшись лицом в мокрую от слёз подушку, и тихо, едва слышно, всхлипывал. Раз в несколько секунд. Почти незаметно. Он сдался. Он принял то, что с ним происходит. Я видел это по тому, как расслабились его мышцы, как прекратились попытки вырваться. Он перестал быть Русланом — тем дерзким, насмешливым пацаном, который огрызался на мои подколы и строил из себя крутого. Он стал просто объектом. Телом. Мясом. Он сломался. Я это чувствовал каждым сантиметром своего тела. Я закончил быстро. Финальный рывок — резкий, глубокий, почти жестокий — и меня накрыло. Короткая, судорожная судорога прошла по всему телу, от пяток до макушки. Я замер, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует во мне освобождение, как тепло растекается внутри него. Это длилось несколько секунд — вечность, которая уместилась в одно дыхание. А потом я вышел из него. Так же резко, как вошёл. Просто отодвинулся, и моё тело отделилось от его тела с влажным, неприятным звуком. Я встал с кровати. Ноги дрожали, в висках стучала кровь. Я взял с тумбочки пачку сигарет, дрожащими пальцами вытащил одну, прикурил прямо над кроватью, не заботясь о том, что пепел падает на простыни, на матрас, на его голую спину. Мне было плевать. Руслан не двигался. Он лежал на животе, лицом в подмятую подушку. Спина, ноги, руки — всё расплылось в безвольной, болезненной позе, как у человека, которого сбила машина и он лежит на асфальте, не в силах пошевелиться. Дыхание его было поверхностным, частым, сбивчивым — как у загнанной собаки, которая спряталась в будку после удара палкой. Между его ягодиц виднелась кровь. Я смотрел на неё, и она казалась мне нереальной. Ярко-красная, почти алая, она расползалась по белой простыне неровными пятнами. Не лужа, нет — тонкая дорожка, которая начиналась у него между ног и тянулась вниз, к коленям. Пятна на простыне были маленькими, но их было много, и каждое следующее было темнее предыдущего, потому что кровь успевала подсыхать на воздухе. Не много. Но достаточно, чтобы стало понятно: назад дороги нет. Ни для него. Ни для меня. Я глубоко затянулся дымом, и он обжёг лёгкие, вернув меня в реальность. Только сейчас до меня начало доходить, что я натворил. Не то чтобы совесть проснулась — нет, она давно спала глубоким сном. Просто я понимал, что пересёк черту, за которой ничего уже не исправить. Я смотрел на Руслана и видел, что он уже не тот, что был прежде. Его глаза, когда он наконец повернул ко мне голову, были пустыми. Абсолютно пустыми. Без эмоций, без страха, без боли.