Для первого и последнего раза

Я за рулём. Машина едет. В салоне темно, только тусклый свет приборной панели выхватывает из темноты кусок дороги передо мной — серый асфальт, разметку, которая давно не обновлялась, деревья по обочинам, сливающиеся в сплошную стену. Спидометр показывает восемьдесят. Двигатель работает ровно, но на подъёмах начинает надрывно гудеть — старый автомобиль не любит нагрузок. Я глажу рукой рычаг коробки передач, успокаиваю его, как живого. Мы с ним одной крови. Оба старые. Оба никому не нужные. Оба готовы на всё. Я смотрю в зеркало заднего вида. Руслан лежит на заднем сиденье. Без сознания. Голова запрокинута назад, рот приоткрыт. Он связан — не профессионально, но надёжно: широкий скотч на запястьях, поверх него — моток верёвки, на лодыжках — то же самое. Я делал это дрожащими руками, торопливо, но, кажется, получилось. Я проверил узлы — держат. Он не уйдёт. Даже если очнётся, никуда не уйдёт. За окном ночь. Я выехал из города час назад, а может, два — я не помню. Время потеряло смысл. Осталась только дорога, темнота за стеклом и он. Мои руки на руле дрожат. Не от страха — от возбуждения. От предвкушения. От той липкой, горячей волны, которая поднимается из груди и растекается по всему телу, заставляя пальцы сжимать руль так сильно, что костяшки белеют. У меня стоит. Я чувствую это — твёрдое, горячее, пульсирующее в такт сердцу. И мне стыдно. И мне плевать на стыд. Я знаю, что делаю. Я знал это с того момента, как увидел их вместе.

***

Всё началось через несколько дней после того случая. Я тогда думал, что всё будет по-прежнему. Что он одумается, успокоится, и мы снова будем гулять ночами, курить на лавочке, говорить о всякой ерунде. Я даже не считал, что сделал что-то особенное. Ну подумаешь. Переспал с ним. Подумаешь, не спросил разрешения. Ну так он бы не согласился, если бы я спросил. А так — что сделано, то сделано. На следующее утро после того, как он ушёл — вернее, выполз из моей квартиры, шатаясь, не глядя на меня, — я проснулся в отличном настроении. Выспался впервые за долгое время. Сделал себе кофе, закурил на балконе, смотрел, как солнце поднимается над крышами. Думал о нём. О том, как он лежал на моей постели. О том, как пахла его кожа — сигаретами, мятной жвачкой и чем-то сладким. О том, как он кричал в мою ладонь. О том, как он сдался. Я был уверен, что это начало чего-то большого. Что теперь он мой. Что он поймёт, примет, смирится. Что мы будем встречаться по ночам, как раньше, но теперь по-другому. Без дурацких разговоров про школу. Без этих девчонок, которые вьются вокруг него, как мухи. Только я и он. И больше никого. Вечером я пришёл на нашу площадку. Взял с собой две банки энергетика — его любимый флеш. Сигареты — «Винстон», он такие курил. Думал, обрадуется. Думал, мы сядем на лавочку, я протяну ему банку, и он улыбнётся своей кривоватой улыбкой. Его не было. Думаю, ну ладно, отоспится, переварит. Прихожу через день — снова нет. Девчонки эти дуры на меня смотрят косо, шёпотом перешёптываются, а когда я спрашиваю про Руслана, отводят глаза и говорят, что не знают, что он больше не приходит. Я написал ему вк: «Привет, чё пропал?». Через десять минут — ни ответа. Через час — молчание. Я написал ещё: «Руслан, ау. Ты в порядке?» Сообщение доставлено. Прочитано. Ответа нет. Я сидел в машине, сжимая телефон. Прочитано. Он прочитал и не ответил. Он просто взял и промолчал. Как будто я был пустым местом. Как будто меня не существовало. На следующее утро я зашёл вк с левого аккаунта — страницы, которую вёл под видом какой-то девчонки, для слежки. Его страница была открыта. Все посты на месте. Друзья на месте. Он был онлайн час назад — лайкнул какую-то картинку, оставил комментарий под фото у одноклассника. Я открыл список его друзей. Меня там не было. Заблокировал, сука. Я перестал спать по ночам. Не потому, что совесть мучила — нет, совесть тут вообще ни при чём. А потому, что мысли о нём лезли в голову, как черви в гнилое яблоко. Я лежал в кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую нашу прогулку, каждое слово, каждый взгляд. Что я сделал не так? Что я сказал не то? Может, ему не понравилось? Может, я был слишком груб? Слишком резок? Слишком... нет. Нет, я был идеален. Я дал ему то, чего он хотел. Чего он боялся хотеть. Чего он не понимал. Я вспоминал, как он смеялся — этот его хрипловатый смех, когда он зажимал рот рукой, чтобы не ржать слишком громко. Я вспоминал, как он курил — небрежно, всё ещё не привыкнув к сигаретам. Я вспоминал, как он спал на моей кровати — беззащитный, тёплый, мой. Он был моим. Я это решил ещё в тот вечер, когда впервые подошёл к нему на площадке. Ещё тогда, когда смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то щёлкает, как замок. Он мой. И никто не имеет права забирать его у меня. А он забрал себя сам.

***

Я начал следить за ним через пару дней после того, как меня заблокировали. Сначала я хотел просто убедиться, что с ним всё в порядке. Что он не рассказал никому про меня. Что он живёт своей жизнью, страдает, мучается, вспоминает. А потом это переросло в нечто большее. Я ждал его после школы. Нашёл место напротив входа — закуток между гаражами, откуда видно всех, кто выходит. Приезжал за час до звонка, глушил двигатель, сидел в машине в тёмных очках, хотя солнце уже садилось, и смотрел, как он выходит. Смотреть на него стало моим наркотиком. Он выходил первым — раньше всех, как будто ему не терпелось сбежать. Я его понимал. Стены, запах хлорки, голоса учителей — всё это душило его. Он был птицей, которую посадили в клетку. А я был тем, кто откроет дверцу. Он выглядел по-другому. Не так, как раньше. Раньше он шёл с пацанами, ржал над чем-то, пихал кого-то в плечо, мог сплюнуть на асфальт и выругаться громко, чтобы все слышали. Теперь он стал тихим. Он выходил из школы с опущенной головой. Руки в карманах. Рюкзак на одном плече — лямка вечно спадала, и он дёргал её обратно нервным, автоматическим движением. Идёт быстро, не оглядываясь. Ни с кем не разговаривает. Ни на кого не смотрит. Я ехал за ним на расстоянии. Медленно, держась позади, прячась за другими машинами. Он шёл не к нашей площадке — он вообще больше туда не ходил. Он шёл к себе домой. Сразу после школы. Домой. Никакой компании. Никаких ночных гулянок. Ничего. Он просто пытался забыть. Забыть меня. Забыть тот вечер. Забыть, что было. И жить дальше, как будто ничего не случилось. Как будто я — какая-то ошибка, которую можно стереть ластиком, вычеркнуть из памяти, сделать вид, что не было. Я не мог этого допустить.

***

Неделю я следил за ним. Каждый день. Каждый вечер. Я составил его расписание. По минутам. В 8:30 он входит в школу. В 8:45 первый урок — русский, он сидит на третьей парте у окна, смотрит в стекло, не слушает учительницу. В 10:20 большая перемена — он идёт в столовую, берёт чай и булочку с корицей, садится в углу, ест медленно, ни на кого не глядя. В 13:00 физра — он раздевается в раздевалке последним, будто стесняется своего тела. Я это понимал. Его тело было помечено. Моими руками. Моими губами. Моим семенем. В 14:30 звенит последний звонок. Он собирает рюкзак, не глядя на одноклассников, и выходит. Идёт к выходу, ни с кем не прощаясь. По дороге домой заворачивает в «Пятёрочку» — покупает бутылку воды и пачку «Винстона». Иногда — шоколадку. В 15:10 он заходит в подъезд. В 15:12 загорается свет в окне на третьем этаже — его комната. В 21:47 свет гаснет. Я запомнил номер домофона — 42. Я запомнил, что его входная дверь скрипит, когда открывается. Я запомнил, что на окне его комнаты висит тюль с вышитыми ромашками. Я запомнил, что он иногда выходит на балкон покурить перед сном, и тогда я вижу его силуэт — тонкий, хрупкий, почти девичий. Я знал о нём всё.

***

А потом я увидел её. Это случилось в среду, на второй неделе слежки. Я сидел в машине у гаража, листал ленту, курил, ждал, когда он выйдет. Звонок прозвенел в 14:30. Я поднял голову. Она вышла первой. Высокая, худая, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост. На ней была школьная форма — белая блузка, тёмная юбка, пиджак, который был больше ее раза в два. Лицо — острое, с большими глазами и пухлыми губами. Не красивая. Просто... правильная. Таких в школе большинство. Она вышла и остановилась у крыльца, оглядываясь по сторонам. Ждала кого-то. Я почувствовал, как внутри зашевелилось что-то тёмное. Ещё не ревность — просто тревога. Лёгкое беспокойство, как перед грозой. Потом вышел Руслан. Она улыбнулась ему — широко, открыто, как улыбаются только влюблённые дуры. Он улыбнулся в ответ. Я видел эту улыбку через лобовое стекло, и у меня внутри всё оборвалось. Он улыбался ей так, как никогда не улыбался мне. Тепло. Открыто. Без этой его деланной суровости, без напускной крутости, без вечной оглядки — кто что подумает. Просто — улыбался. Она что-то сказала, и он кивнул. А после она взяла его за руку. Я услышал, как затрещала ручка двери. Я сжимал её так сильно, что металл, казалось, начал гнуться. В горле встал ком. Дышать стало трудно. Они пошли вместе. Держась за руки. Как пара. Чёрт возьми, как настоящая пара. Я закрыл глаза. В темноте под веками я видел её лицо. Это противное лицо с большими глазами, которые смотрели на него с обожанием. Её пухлые губы, которые шептали ему нежности. Её руки, которые касались его рук. Я представил, как они целуются. Как он наклоняется к ней, кладёт ладони на её талию, прижимает к себе. Как они шепчут друг другу глупые слова, обещают быть вместе всегда, строят планы на будущее. У меня заныло в груди. Ревность — нет, не ревность. Что-то большее. Что-то страшнее. Что-то хуже. В голове что-то щёлкнуло. Как выключатель. Как спусковой крючок. Раньше я думал, что любовь — это когда тебе хорошо с человеком. Когда ты слушаешь его голос и чувствуешь, как внутри становится тепло и спокойно. Когда он смеётся над твоими шутками, даже самыми тупыми. Когда он смотрит на тебя и не отводит взгляд. Раньше я думал, что любовь — это когда ты готов отдать за него жизнь. Теперь я понял, что ошибался. Любовь — это когда ты не можешь дышать без него. Когда его улыбка, адресованная другому, режет тебя острее ножа. Когда ты готов убить любого, кто встанет между вами. Когда ты смотришь на него и понимаешь: если он не будет моим, то не будет ничьим. В ту ночь я не спал. Сидел на кухне, пил водку из горла, смотрел в темноту за окном и планировал. Я уже знал, что сделаю. Я знал это с того момента, как увидел их вместе. План сложился сам собой, как будто всегда там был, просто ждал своего часа. Машина у меня есть. Бензина полный бак — я заправился сегодня утром, не зная зачем. Наверное, подсознание работало. Или Бог? Или чёрт? Какая разница. В багажнике — верёвка, скотч, перчатки. И топор. Я купил его на прошлой неделе на рынке. Продавец — лысый мужик с золотым зубом — спросил: «Для чего?» Я ответил: «Дрова колоть». Он хмыкнул, но поверил. Люди верят в то, во что хотят верить. Топор лежал в багажнике, завёрнутый в старую куртку. Я достал его вчера вечером. Посмотрел на лезвие. Острое. Я проверял — провёл пальцем, и на коже осталась тонкая белая полоска, а потом выступила кровь. Я слизнул её. Металлический вкус. Вкус того, что должно случиться.

***

Я ждал его у школы на следующий день. Приехал за час до звонка. Загнал машину в тот же закуток между гаражами. Выключил двигатель, опустил сиденье, сделал вид, что дремлю. Но глаза не закрывал. Смотрел. Вчерашняя ночь не дала мне покоя. Я перебирал в голове каждую секунду того, что видел. Как она взяла его за руку. Как он улыбнулся ей. Как их пальцы переплелись. Я представлял себе тысячи вариантов развития событий. Что они уже целовались? Что они уже… нет. Не мог он так быстро. Не мог. Он же был моим. Всего пару недель назад. Он ещё не остыл. Он ещё помнит мои руки. Мои губы. Моё дыхание на своей шее. Он не мог её трахнуть. Не успел. Я в этом был уверен. Но даже если успел… даже если эта сука уже забралась к нему в штаны — ничего. Это легко исправить. Она — расходный материал. А он — нет. Он — моё всё. В 14:30 прозвенел звонок. Я выпрямился, вцепился в руль. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ладони мгновенно взмокли, и я вытер их о джинсы — сначала одну, потом другую, потом снова первую. Бесполезно. Пот выделялся быстрее, чем я успевал его вытирать. Дверь школы открылась, и хлынула толпа. Я сканировал лица, как терминатор. Вот кучка девчонок, которые визжат, как чайки на помойке. Вот училка истории с её вечным пакетом из «Магнита». Вот… Он. Он вышел один. Без неё. Я обрадовался — значит, не всегда вместе они ходят, может, ещё не так всё серьёзно. Может, они вообще не пара. Может, я перепутал. Может, она просто взяла его за руку, потому что она такая — приставучая, бесстыжая, а он просто не знал, как от неё отмазаться. Я сам себе не верил. Но хотелось верить. Он шёл своей обычной дорогой — быстрым шагом, опустив голову, ни на кого не глядя. Рюкзак на одном плече — лямка сползла почти до локтя, но он её не поправлял. Руки в карманах. Плечи ссутулены. Он выглядел уставшим. Измученным. Под глазами — тёмные круги, которые даже с такого расстояния были видны. Он не спал. Вчера он не спал. Может, думал обо мне? Может, ворочался в кровати, вспоминал, как я к нему прикасался? Или думал о ней? Я ехал за ним, держась на расстоянии — метров пятьдесят, не меньше. Он не должен был меня заметить. Не должен был даже заподозрить, что за ним следят. Я превратился в тень. В серое пятно на обочине. В неприметную деталь пейзажа. Двор у его дома был пуст. Я остановил машину. Посидел минуту. Собрался с мыслями. Труба лежала на пассажирском сиденье, прикрытая тряпкой. Я взял её в руку. Тяжёлая. Ржавая. На конце — зазубрины, которые впивались в ладонь, даже через тряпку. Хороший вес. Удар будет сокрушительным. Но бить сильно я не планировал — только оглушить. Без фанатизма. Без летального исхода. Не сейчас. Не здесь. Я вышел из машины. Ноги подкашивались, но я шёл. Я не мог остановиться. Было уже поздно. Даже если бы я захотел — не смог бы. Он стоял спиной ко мне, возле домофона. Набирал код. Я слышал, как пищат кнопки — пик, пик, пик. Он не оборачивался. Не слышал моих шагов. Я ударил его трубой по голове. Не сильно — просто достаточно, чтобы он отключился. Удар пришёлся в висок. Я не хотел проломить череп. Не хотел убивать. Хотя бы не здесь. Не сейчас. Звук был глухой, как удар по арбузу. Его голова мотнулась в сторону и он рухнул. Как подкошенный. Вот так. Просто. Сразу. Я подхватил его — не дал упасть лицом в асфальт. Подхватил подмышки, прижал к себе. Он был тёплым. Горячим даже. Сквозь куртку я чувствовал жар его тела — он горел изнутри. Он был лёгким. Слишком лёгким. Я знал, что он худой, но не думал, что настолько. Весил он килограммов пятьдесят, не больше. Я почти не чувствовал его веса, когда тащил к машине. Он висел на моих руках — голова свешивалась набок, руки безвольно болтались, ноги волочились по асфальту, оставляя длинные полосы в пыли. Я открыл заднюю дверь и уложил его на сиденье. Я отошёл, чтобы посмотреть. И замер. Кровь. Из рассечённого виска сочилась тонкая струйка — не фонтан, конечно, просто медленная, тягучая нить, которая стекала по щеке, по шее, за воротник куртки. Я вытер её салфеткой. Достал из бардачка пачку — бумажные, дешёвые, с запахом лимона. Промокнул рану. Кровь текла, но не сильно. Кожа рассечена, но кость цела — я проверил пальцами. Цела. Хорошо. Я взял скотч. Широкий, коричневый, строительный — я купил его вчера в хозяйственном магазине вместе с верёвкой и перчатками. Продавщица — толстая тётка с прокуренным голосом — спросила: «Ремонт затеял?» Я кивнул. «Удачи», — сказала она. Удача мне пригодится. Сначала руки. Я поднял их — тонкие запястья, бледные, просвечивают синие вены. Кожа мягкая, нежная. Я прижал их друг к другу, ладонь к ладони, как для молитвы. И обмотал скотчем. Раз, два, три — слоёв десять, на всякий случай. Сильно не стягивал, чтобы не нарушить кровообращение. Но и не слабо — чтобы не вырвался. Потом ноги. Лодыжки — худые, с выступающими косточками. Я стянул их вместе, обмотал скотчем — лодыжка к лодыжке. Потом ещё раз — чуть выше, где икры переходят в голени. Для надёжности. Скотч держал крепко. Попробуй порви. Поверх скотча — верёвка. Синтетическая, серая, в мотке — двадцать метров. Я отрезал два куска — по метру каждый. Один — на запястья, второй — на лодыжки. Завязал узлы — простые, но надёжные. Мёртвый узел. Не развяжется. Теперь он не уйдёт. Даже если очнётся, даже если закричит, даже если будет биться в истерике — никуда не денется. Я закрыл дверь. Сердце всё ещё колотилось. Но теперь — не от страха. От возбуждения. От того, что всё получилось. Чисто. Быстро. Без свидетелей. Завёл двигатель. Машина тронулась с места. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Руслан лежал на заднем сиденье, связанный, окровавленный, но живой. Мой. Всегда мой.

***

Куда ехать я знал. Есть одно место. Старая лесополоса за городом, километрах в ста от города, а может, и ста двадцати — я не измерял. Туда никто не ходит — ни грибников, ни рыбаков, ни дачников. Там даже дороги нормальной нет — только грунтовка, петляющая между деревьями, и тупик. Идеальное место. Я выехал на трассу. Ехал долго. Настолько что на улице уже стемнело. Фары выхватывали из темноты кусок асфальта — серый, в трещинах, с разметкой, которая давно стёрлась. По обочинам — деревья. Сосны, берёзы, осины. В свете фар они казались чёрными, плоскими, как декорации в театре. Я периодически поглядывал в зеркало заднего вида. Руслан всё ещё лежал на заднем сиденье. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Он дышал — ровно, глубоко. Я представил, что ему снится. Может быть, он видит тот вечер, когда мы гуляли по набережной, и он смеялся моим шуткам. А может быть, он видит её. Ту, которая посмела. Я сжал руль так, что костяшки побелели. Я ехал и думал о ней. О той брюнетке, которая посмела дотронуться до моего Руслана. Которая посмела держать его за руку, смотреть ему в глаза, говорить, что он ей нравится. Которая посмела улыбаться ему той улыбкой, которая должна была принадлежать только мне. Я вспомнил её лицо. Лет пятнадцать, может, шестнадцать. Одноклассница Руслана. Они вместе учатся, вместе сидят за партой, вместе ходят в столовую. Наверное, она писала ему записочки с сердечками. Наверное, она ждала его после уроков. Наверное, она целовала его в щёку, когда никто не видел. Я ударил кулаком по рулю. Кулак заныл — больно, но приятно. Боль отрезвляет. Боль возвращает в реальность. Он улыбался ей той улыбкой, которая должна была принадлежать только мне. Только мне. Я первый увидел его. Я первый подошёл к нему. Я первый впустил его в свою жизнь. Я первый прикоснулся к нему. Я первый вошёл в него. А она — кто она? Никто. Пустое место. Я представил, как её насилуют. Не я — я был занят. Я был здесь, с Русланом. Но мои знакомые. Те самые, которые всегда готовы на грязную работу. Я знал их давно — ещё с тех времён, когда сам был на грани. Мелкие наркоторговцы, бывшие уголовники, опустившиеся алкаши, которые за бутылку и пару тысяч готовы на всё. У них нет совести. У них нет жалости. У них есть только животные инстинкты и потребность в деньгах. Я уже позвонил им, пока ехал. Сказал: «Есть одна шлюха. Мелкая. Лет пятнадцать-шестнадцать. Но симпатичная. Справитесь?» Они заржали. Сказали, что справятся. Что им похуй на возраст, главное — бабло. Я сказал, что бабло будет. И адрес дал. Они поехали сразу. Я слышал их голоса — возбуждённые, пьяные. Они не задавали лишних вопросов. Им было плевать, кто она и почему. Им нужно было тело, а они умеют брать тела. Я думал об этом, и у меня внутри поднималась тёмная волна удовлетворения. Густая, липкая, она растекалась по венам, заставляя кровь стучать в висках. Теперь она не будет улыбаться. Теперь она не будет держать его за руку. Теперь она не будет смотреть на него своими большими глазами. Теперь она будет лежать где-нибудь на грязном матрасе в подвале со связанными руками и заклеенным ртом. Со слезами, которые текут по щекам, размазывая тушь. И они будут делать с ней то, что захотят. И никто не придёт на помощь. Никто не услышит её крики. А потом, когда они закончат, она уже никогда не будет прежней. Если вообще будет на этом свете. Как Руслан. Я улыбнулся в темноте и нажал на газ.

***

Сзади раздался стон. Сначала я не понял, что это — шум двигателя, ветер за окном, или мне показалось. Но стон повторился — глухой, протяжный, почти животный. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Руслан шевелился. Его голова дёрнулась, веки затрепетали — он пытался открыть глаза. Из рассечённого виска всё ещё сочилась кровь, подсыхая на коже чёрной коркой. Он застонал снова — громче, протяжнее. Потом его глаза открылись полностью. Сначала он не понимал, где находится. Взгляд был мутным, расфокусированным. Он моргал, пытаясь сфокусироваться на чём-нибудь — на потолке машины, на окнах, на моём затылке. Его губы шевелились, но звука не было. Потом он попытался поднять руки и понял, что они связаны. Я увидел, как страх возвращается в его глаза. Он дёрнулся. Всё тело напряглось, пытаясь освободиться, но скотч держал крепко. Он забился — отчаянно, бессмысленно, с каждым движением тратя силы, которых у него и так было немного. — Даня, — прохрипел он. — Где я? Что... что происходит? Я молчал. Вёл машину, смотрел на дорогу. В свете фар мелькали деревья — сосны, берёзы, осины. Грунтовка становилась всё хуже. Асфальт кончился ещё километров пять назад, теперь под колёсами была укатанная глина с вкраплениями гравия. Машину трясло на кочках, и Руслан мотался по заднему сиденью, ударяясь головой о дверь, о подголовник, о пластик. — Отпусти меня! — закричал он. В голосе прорвалась истерика. Он кричал так громко, что в ушах зазвенело. Кричал, не сдерживаясь, не думая о том, кто услышит. А услышать было некого — вокруг был только лес. — Даня, блядь, отпусти! Ты с ума сошёл?! Я повернул голову и посмотрел на него через плечо. Он выглядел жалко. — Пришёл в себя? — спросил я спокойно. Мой голос звучал так ровно, как будто мы сидели на кухне и пили чай. Как будто я не вёз связанного подростка в лес. — Хорошо. А то я уж думал, ты до конца в отключке проедешь. — Куда ты меня везёшь? — голос его сорвался на фальцет. — Зачем? Даня, пожалуйста, я прошу тебя... я никому не расскажу, честно, клянусь... — Клянёшься? — я усмехнулся. Я смотрел на него и думал о том, как легко люди обещают то, что не могут выполнить. — Чем клянёшься? Мамой? Папой? Своим дневником с двойкой? Или своей потаскухой? Он замолчал. Только всхлипывал тихо — часто, мелко, как испуганный щенок. Слёзы текли по его щекам, собирались на подбородке, капали на куртку. Он уткнулся лицом в плечо, пытаясь скрыть их. — Ты думаешь, я поверю твоим клятвам? — продолжал я, выжимая газ. — Ты мне сначала не ври, тогда и поговорим. А ты врёшь, Руслан. Постоянно врёшь. Сначала делаешь вид, что не хочешь меня, хотя на самом деле хочешь. Потом притворяешься, что меня не существует, хотя я — единственное, что у тебя есть. Единственное, что у тебя было. Единственное, что у тебя будет. А теперь... Я сделал паузу. Мне нравилось тянуть. Нравилось смотреть, как он сжимается в комок на заднем сиденье, как его лицо искажается от страха, как слёзы текут по щекам, оставляя влажные дорожки. — Теперь ты завёл себе девку, — я произнёс это слово с таким отвращением, как будто выплёвывал что-то гнилое. — Поздравляю, Руслан. Серьёзно. Я рад за тебя. Будешь ходить с ней за ручку, целоваться в подъезде, обещать любить вечно. Только вот... Я нажал на тормоз. Машина дёрнулась и остановилась. Грунтовка кончилась — дальше была только лесная тропа, петляющая между деревьями, узкая, едва заметная, заросшая травой. Я заглушил двигатель, повернулся к нему лицом. — Только вот эта девка тебе больше не понадобится, — сказал я. Голос мой стал тише, почти шёпотом. — Я уже позаботился о ней. Его глаза расширились. — Что? — прошептал он. — Что ты сделал? Даня, что ты с ней сделал?! Я пожал плечами. Движение было небрежным, почти ленивым. — Пока ничего. Но скоро сделают. Мои знакомые. Хорошие ребята, проверенные. Они уже выехали за ней. Он смотрел на меня, не веря. — Ты... ты врёшь, — выдохнул он. — Ты не мог… Ты не знаешь, где она живёт. — Не знаю? — я усмехнулся. — Руслан, милый, я знаю о тебе всё. И о ней тоже. Учится с тобой в одном классе. Сидит на второй парте у окна. Любит чай с жасмином и пирожки с капустой. Домой приходит в три тридцать. Родители работают до восьми. Вечером она делает уроки, потом листает тикток, потом ложится спать. Я говорил, и каждое слово било его, как удар. — Она живёт на Ленина 34, квартира 56. Этаж пятый, домофон не работает — можно просто позвонить в любую квартиру, и кто-нибудь откроет. Соседи — алкаши и пенсионеры, которые после девяти ничего не слышат. Я видел, как его лицо белеет. Кровь отлила от щёк, губы задрожали. Он смотрел на меня так, будто я ударил его ножом в живот. — Нет, — выдохнул он. — Нет, не надо... пожалуйста... она же ни в чём не виновата... — Виновата, — перебил я. Голос мой стал твёрже, жёстче. — Она посмела прикоснуться к тебе. Посмела думать, что ты можешь быть её. Что ты можешь принадлежать кому-то, кроме меня. Я наклонился ближе. Наши лица разделяли сантиметры. — Ты — мой, Руслан, — сказал я. — Ты всегда был моим. С того самого вечера, когда я впервые увидел тебя. С того момента, как ты посмотрел на меня своими чёрными глазами. Я знал это сразу. А ты... ты тоже знал. Ты просто боялся признаться. Он замотал головой — отчаянно, как заведённый. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с кровью, и эта смесь стекала по щеке на воротник куртки. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Я сделаю всё, что скажешь. Всё, что угодно. Только отпусти её. — Поздно, — я покачал головой. — Они уже там. Или почти там. Хотя, не факт, что она до сих пор жива. Я хмыкнул. Сказал это как бы между прочим, как будто речь шла о погоде или о ценах на бензин. Как будто жизнь пятнадцатилетней девочки — это просто деталь, не стоящая внимания. Но я видел, как это ударило его. Он сжался, закрыл глаза, закусил губу. Из-под сомкнутых век медленно выкатились две новые слезы. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это делаешь? Я отвернулся, посмотрел в лобовое стекло. Там, за деревьями, была темнота. Глубокая, непроглядная. Я смотрел в неё и думал о том, что сейчас произойдёт. — Мы сейчас в лесополосе, — сказал я наконец. Голос мой звучал ровно, почти скучно. — Там, в глубине, есть одно место. Никто не ходит, никто не ищет. Я тебя там оставлю. — Оставишь? — голос его дрогнул. В нём мелькнула надежда. — Отпустишь? Я рассмеялся. Коротко, сухо, без веселья. — Нет, Руслан. Не отпущу. Я оставлю тебя там частями. Он замер. Я видел, как смысл моих слов доходит до него не сразу. Как его мозг отказывается верить. Как сознание пытается защититься, оттолкнуть. — Что? — выдохнул он. — Что значит... частями? — А ты не понял? — я повернулся к нему. В свете приборной панели моё лицо, наверное, выглядело жутко. Я и сам чувствовал, как горят глаза — тем огнём, который бывает только у сумасшедших. — Я тебя расчленю, Руслан. Руки отдельно, ноги отдельно, голова отдельно. Всё как полагается. Он смотрел на меня с ужасом. Губы его шевелились, но звука не было. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. — Будешь кричать, — продолжал я, и голос мой звучал почти мечтательно. — Как сучка прям. Так жалобно, так немодно будешь хрипеть. Попытаешься убежать, конечно. Спотыкаясь о корни, о сучья, о камни. Жаль только, что ничего не выйдет. Я смотрел на него, и внутри меня поднималась странная, тёмная эйфория. Слова лились сами собой, как будто я рассказывал не ему, а себе — переживал заново то, что уже много раз прокручивал в голове. — Ноги твои не будут слушаться. Они будут дрожать, подкашиваться. Скотч сковывает движения, даже если ты его разорвёшь — верёвка впивается в кожу. Ты упадёшь. Я подойду. Наступлю на тебя ногой, придавлю к земле. Он всхлипнул — громко, не сдерживаясь. — Сначала я отрежу тебе руки, — продолжал я, не обращая внимания на его слёзы. — Чтобы ты не мог сопротивляться. Топор у меня острый — я проверял. Я говорил, и в моём голосе не было жестокости. Не было злобы. Было только спокойствие. Страшное, абсолютное спокойствие хирурга, который объясняет пациенту ход операции. — Потом — ноги. По колено. Или выше — посмотрю по ситуации. Будут отдельно руки твои и отдельно твоя голова. Я сложу их в мешки — чёрные, мусорные, плотные, чтобы не протекали — и закопаю в разных местах. Далеко друг от друга. Чтобы никто никогда не нашёл. Я не мог прекратить говорить. Слова лились рекой из моих уст, принося мне истинное блаженство от произнесённого. — Будет искать тебя мамка твоя, — продолжал я, не обращая внимания на его слёзы. — Будет бегать по тёмным лесам, звать тебя по имени. Опознавать кучу трупов и сверять что-то по волосам. Только не найдёт. Потому что не будет тебя. Нигде. Только куски. — За что? — прошептал он. Голос его сорвался, превратился в тонкий, жалобный писк. — Даня, за что? Я тебе ничего плохого не сделал... — Всё потому что я один из тех немногих, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — кому ты не сказал слово «да».