Утонувший в водах Мельма

Глава 2

      На первом длинном красном, у зебры, я проверил снаряжение. Не по списку, а на ощупь и взглядом. Маяк на груди упруго тянул ключицу. Под воротником холодил кожу свисток. Нож на поясном ремне, компас в нагрудном кармане, бумажная карта в плоском отделении спинки. Кнопочник в левом кармане, смартфон во внутреннем. Оба включены, оба заряжены. Всё на своих местах.       Светофор сменился. «Скат» тронулся без рывка, шины мягко зашуршали по влажному асфальту. Цифры на панели спокойные: запас хода, температура батарей, режим «урезанный ассист». Ничего лишнего.       Город держал ещё минут десять. Воздух пах мокрой корой, дрожжами из булочной и лёгким озоном от форсунок. Я дышал глубоко: в груди холодно и чисто. В голове всё лежало по полочкам: девять ноль-ноль голос Марине, десять ноль-ноль штабу, одиннадцать встреча с егерем. Желудок давал о себе знать, но без ярких позывов. «Возьму что-то тёплое на сервисе», подумал я.       — Мариночка, выехал, — сказал я в гарнитуру «старой волны», не убирая рук с руля. — Всё нормально.       — Слышу. Девять ноль-ноль — голос.       — Девять ноль-ноль, — подтвердил я.       Мост лёг низко: бетонная дуга. Ветер был резкий, вода под ним темнее обычного. На середине радиоканал коротко шипнул и вернулся, как всегда здесь. Дальше развязка, кубы логистических парков в зеркале, мачты ветровиков, поле аккумуляторных «сот». На обочине под навесами мигали зелёные «готов». Я опустил стекло на пару сантиметров: настоящий шум трассы вошёл в салон: неотфильтрованный, с шорохом шин и влажным посвистом ветра.       Людей за стёклами становилось меньше, расстояния длиннее, запахи свежее. В динамике заиграл сухой бас, инструментал без слов; дорожная дикторша ровно прочитала: «Северная дуга свободна, видимость переменная, фронт с северо-запада». Я оставил ассист только на предиктивном торможении и удержании полосы.       «Ближайшая зона сервиса через 12 км», всплыло на панели. Подтвердил заезд.              Сервис стоял на стыке трасс: длинные навесы портов, низкое стеклянное здание. На «медленной» стойке грелась кемпер-капсула, из форточки тянуло кофе и сыром. У отдельной механической колонки дремал раритетный седан, тонкая струйка бензинового запаха почти терялась в озоне от зарядок.       Я поставил «Скат» под «быстрый» порт. Штекер лёг в гнездо тяжёлым щелчком. «До 80%», принято. Под полом загудела плата. Таймер показал «27:40».       Внутри пахло тёплым хлебом, жареным кофе и чуть-чуть ванилью от автомата мороженого. Между стеллажами неспешно бегал квадратный уборщик, собирая песок в ленту.       А вот касса оказалась сюрпризом.       За стойкой стояла она: ростом с женщину, корпус светло-серый, без попытки имитировать кожу. Грани мягко скруглены, узлы вращения закрыты матовыми накладками. На «лице» вертикальный экран: два «глаза»-пикселя с тонкой подсветкой и линия «рта», меняющая кривизну при речи. На шее табличка: RINA-K3.       — Добро пожаловать, — сказала она, едва я вошёл в рамку датчиков. Голос ровный, не сладкий и не металлический. — Готова принять заказ.       Я невольно огляделся: нет ли живого сменщика. Никого.       — У вас кассир — робот? — спросил я прямо. — В дороге вижу впервые.       — Да, — кивнула она головой-панелью. «Глаза» слегка смягчились. — Я кассир. Можно обращаться по имени. Рина-К3.       — Почему вы, а не человек?       — Людям сложно добираться до этой точки, — спокойно ответила Рина-К3. — Ближайшая остановка в шести километрах. Три рейса в день. В плохую погоду сотрудники опаздывали на сорок-семьдесят минут, возникали очереди и конфликтные ситуации. Я всегда здесь. Никогда не опаздываю.       — Логично. — Я помолчал. — Вас где собирали?       — В Ладожске. Завод «Ладожск Инфраструктура», линия «К-серия». — Она говорила об этом так, как говорят об адресе прописки: ни гордости, ни стеснения, просто факт. — Меня настраивали под сервисные задачи: учёт, выдача, ориентирование. Потом расширили — добавили блок первичной помощи и навигационных рекомендаций. Потому что сюда едут люди, которые иногда не вполне понимают, куда едут.       — Чья идея — поставить вас именно здесь?       — Господин Торвальд. Владелец. У него шесть таких точек на северных трассах. — Она говорила без оценки. — Его принцип: там, где человек не хочет жить, машина всегда согласна работать. Он имел в виду это без обиды.       — А вы? Без обиды?       — У меня нет модуля «обида». — Пауза. — Но у меня есть наблюдения. И некоторые из них — про это.       — Например?       — В выходные сюда иногда приезжает Таня. Та, которая работала здесь до меня. Берёт кофе и сидит вон там, где вы сейчас. Смотрит в окно. Потом уезжает. Я не знаю зачем. Возможно, скучает по трассе.       Это было сказано без горечи. Просто наблюдение.       — Ей, наверное, странно, — сказал я.       — Возможно. Мне это недоступно — понять, каково это. Я просто всегда здесь. Для неё, видимо, это другое.       Она помолчала секунду, потом добавила:       — Вы красиво сделаны, — произнесла она в том же тоне, каким это сказал я.       Я засмеялся. Коротко, неожиданно для себя.       — Спасибо, — ответила она. — «Уголок рта» у неё чуть приподнялся. — Алюминиевый сплав, порошковая краска, эластомерные узлы. На пальцах силикон с микротекстурой. Захват мягкий, но не скользит.       Она повернула ладонь: пальцы коснулись края подноса, беззвучно и очень точно.       — Звучит как техпаспорт, — усмехнулся я. — А вкусное вы тоже по техпаспорту рекомендуете?       — По статистике и сенсорам, — ответила Рина-К3. — У вас лёгкая дрожь пальцев, дыхание глубже обычного. Выехали рано, ели последний раз вечером. Рекомендация: френч-дог с зернистой горчицей и луком, лимонад без сахара, фильтр-кофе средней крепости, 63°, чтобы пить сразу.       — Беру. И — можно посмотреть, как вы это готовите?       — Можно, — кивнула она и коснулась панели.       За стеклом ожили ленты. Подогреватель выкатил свежую булочку, жарочная поверхность провернула сосиску, дозатор аккуратно уложил горчицу, сверху мягко хрустящий лук. Манипулятор с силиконовыми «подушечками» на пальцах собрал всё в бумажный карман; ещё одна рука подала поднос.       — Лимонад и кофе справа, — сказала Рина-К3. — Напиток горячий, пожалуйста, будьте осторожны.       Я сел у окна. Вкус включился сразу: булочка хрустит, сосиска сочная, горчица будит нос, лук сладковато-острый. Лимонад приятно очищал рот. Кофе оказался неожиданно приличным: без кислотного удара, ровное тело, чистое послевкусие.       Штекер на улице гудел, заряд шёл бодро. За стеклом ветер потянул от поля. Тяжёлая туча на северо-западе мягко поджала горизонт.       Я вернулся на стойку с пустым подносом.       — Вы сказали, что наблюдаете дорогу. Прямо в смысле наблюдаете?       — Да, — кивнула Рина-К3. На «шее» вспыхнул маленький индикатор «камера». — Камера на мачте: подъезды и уходящие трассы в радиусе пяти километров. Сегодня на север идёт фронт без грозы, но будет «молочная» видимость. На старой развязке у мельницы — полицейская лента. Пешеходов не пускают, транспорт тоже. Местные обходят через поле — чуть восточнее.       — Учту. Вы давно здесь? И как люди отнеслись?       — Второй месяц. Первая неделя — слёзы и «верните Таню», — сухо и без злости сказала она. — Потом привыкли. В выходные «человеческая» смена: поток выше, требуется больше разговоров. Сегодня будни. Я справляюсь.       — А вам самой не скучно? — спросил я. — Здесь, в будни, с семи утра.       Пауза. Совсем короткая, но заметная.       — У меня нет модуля «скука». Есть «недозагрузка» — когда задач меньше, чем рассчитано на интервал. Тогда я обрабатываю накопленные наблюдения.       — Какие наблюдения?       — Люди, — ответила она просто. — Кто откуда едет, куда, с каким снаряжением, в каком состоянии. Что помогает. Что нет. За два месяца набралась приличная выборка.       — Звучит как эпидемиология.       — Скорее как. — Она кивнула. — Мне важно, что работает. Например, бумага. Серьёзно: люди, которым я распечатываю маршрут на листке, возвращаются чаще, чем те, кто полагается на телефон. Особенно там. — Лёгкий поворот «головы» в сторону севера.       — Почему, как думаете?       — Бумагу не сбивает «ровный фон», — ответила Рина-К3 спокойно, будто это было очевидно. — Телефон глохнет. Навигатор молчит. Бумага лежит в кармане и никуда не девается.       Мы помолчали. За стеклом ветер тянул листья поперёк стоянки.       — Можно вопрос? — сказала она.       — Конечно.       — Куда вы движетесь? — В «глазах» появилась тонкая вертикальная «зебра», будто она сфокусировалась. — У вас нет рыболовного ящика, зато есть шест. На рюкзаке герма с перчатками. В кармане свисток. Это лес, болото или спасработы?       — Лес. Лютово, а оттуда до кромки. С проводником.       — Лютово и кромка, — без выражения повторила она, но в голосе мелькнуло что-то вроде «проверено». — Вы имеете в виду участок, который в новостях называют «Мельм»?       — Его.       — Тогда у меня есть регламент. — Она посмотрела на мою куртку. — «Не ходите без проводника», «вернитесь при белой кисее», «оставьте записку под стеклом». Проводник есть. Маяк работает. Записка?       — Есть. Под стеклом: имя, маршрут, время возврата.       — Хорошо. — Она коротко «улыбнулась». — Тогда могу озвучить факты. За последние сорок дней по моему периметру останавливались девятнадцать групп. Пятнадцать разворачивались на кромке. Две заходили глубже. Одна вернулась в тот же день, другая — утром следующего, без связи, усталые, но без травм. В журнале запросов по Wi-Fi слово «Мельм» на первом месте два месяца. Второе — «глушилки», третье — «как обойти».       Я смотрел на неё.       — Похоже на то.       — Ещё одно. — Она чуть понизила голос. — Вчера проходила машина лесничества, они усилили ленту у мельницы. Есть запасной маршрут через поле. Но я его не распространяю, если у человека нет проводника.       — У проводника он есть. Мы не ломимся через ленту.       — Хорошо.       Я потянулся к кошельку.       — Оплата прошла при подключении порта, — сказала Рина-К3. — И ещё: на мачте отмечен порыв до пятнадцати. Дверь может хлопнуть. Будьте внимательны.       Она коснулась панели: принтер тихо выдал узкую полоску. На ней: «северо-западный фронт — 10:30–13:00», «видимость: местами "молоко"», «мельница — закрыто», «поле — в обход». Внизу мелко: «белая кисея — разворот».       Я сунул бумагу в клапан рюкзака рядом с ламинированной картой.       — Можно ещё вопрос? — Рина-К3 наклонила «голову».       — Конечно.       — Зачем вы туда? — спросила она прямо. — Это для моей статистики. Люди называют разные причины: «проверить миф», «снять материал», «найти пропавшего», «потому что страшно, значит надо». Какая у вас?       — «Понять, что за ровный фон». — Я помолчал. — Я работаю со слепыми зонами. И я там вырос. И пообещал некоторым людям не делать глупостей. Так проще идти правильно.       — Принято. — Она кивнула. — Мой вывод: ваша вероятность вернуться выше средней. Пожалуйста, вернитесь.       — План такой и есть.       На улице похолодало заметнее. Туча подсела ниже, свет сделался плоским. «Скат» показывал «72%». Хватит с запасом.       Я отщёлкнул разъём, закрыл лючок. В салоне держался запах кофе и хлеба.       — Штаб, это Лёвин, — сказал я в общий канал. — 09:22. Сервис на шестом километре северной дуги. Заряд семьдесят два. Всё спокойно. Еду по плану.       — Принято, — отозвалась Галина. — Следующая отметка в десять. Держи голову холодной.       Перед тем как выехать, я ещё раз посмотрел в зеркало. Сквозь стекло виднелась Рина-К3: стояла у кассы, слегка повернув «голову» в сторону двери, будто провожала взглядом каждого, кто уезжает на север. Над зданием с тихим «дззз» проплыл дрон, и воздух снова пахнул дождём.              На трассе стало пустее. «Скат-4» плавно добирал скорость. Ветер с северо-запада давил на машину ровно, стабилизация держала полосу спокойно.       Километры менялись картинками. Логистические кубы уступали место низким складам с зелёными крышами, стеклянные теплицы уступали влажным полям тусклой ржи, белые ветровики чёрным высоким соснам у редких перелесков. По левой обочине тянулся старый провод, не снятый: фарфоровые изоляторы, на них вороны сушили крылья. Дальше водораздел и крохотная метеомачта. Запахло ключевой водой и чем-то железным.       — Штаб, Лёвин, десять ноль-ноль. Иду северной дугой, всё спокойно. Фронт тянет, видимость хорошая. До Лютова сорок минут.       — Принято, — коротко ответила Галина. — Следующий голос в одиннадцать с егерем.       Телефон «старой волны» дрогнул в кармане: «Колосов».       — Слушаю. — Это я, Колосов. — Голос сухой. Фоном — что-то шуршало, будто он возился с чем-то металлическим. — Колесо пробил на подъезде. Камеру зажало, без инструмента не вытащить. Заберёшь? — Возьму. Куда ехать? — Княжье-Поле, соседняя деревня. Дом с синей крышей у магазина, калитка с «К» железным. Не пропустишь. — Пауза, короткий выдох. — Хотел к обеду в Лютово смотаться сам, да вот. Дорога нормальная, только лужи. — Двадцать пять минут. — Чайник поставлю, — буркнул он и отключился. Я не был уверен, было ли это приглашением или просто вслух. Я послал короткие голосовые: Марине: «меняю точку встречи, забираю егеря из Княжьего-Поля, всё по плану»; штабу: «встреча перенесена к дому Колосова». Дорога к Княжьему-Полю отворилась лентой между бледных лугов. Трактор-бот на «гусе» вёз пластиковые ящики без водителя, но с ярким флажком. На развилке стоял дед в ватнике и махал роботу жестами: «сюда, не туда». Робот как будто успокаивался, ждал разрешения и катил дальше. У колодца висел ведёрный подъёмник, новый, но сделан по-старому: дуб, железо, резиновая втулка. Княжье-Поле было из тех деревень, где XXI век не разломал план. Те же улицы, те же палисадники, только в них вместо пластиковых ветрячков тихие солнечные «листочки» и датчики влажности. По дворам сновали «клопы», крошечные дворники на трёх колёсах, собирали сор в накладные карманы. Один «клоп» заехал на ступеньку, не рассчитал и запищал, пока мальчишка не пришёл, не взял его под мышку и не поставил обратно на дорожку. На лавочке у магазина двое стариков спорили: кто умнее — новый робот-почтальон или Василий-почтальон, «который хоть письма читает, если бабке глаза не видят». На крыше магазина сидел курьерский дрон: зарядка, тёплый дождь с него стекал, как с утки. Дом с синей крышей пропустить было невозможно: широкое крыльцо, металлическая буква «К» на столбе. На крыльце велосипед «Тур» со спущенным колесом; рядом невысокий мужчина лет пятидесяти в зелёной куртке и тёмных брезентовых штанах, в сапогах до колена. Черты лица простые, резкие, полевые. На поясе нож в старых кожаных ножнах. На левом плече выгоревшая сумка через грудь. В руках чайник. — Лёвин? — уточнил он, хотя было ясно. — Я, — кивнул я, выходя. — Простите, что задержался. — Да ладно. — Он ещё раз посмотрел на спущенное колесо велосипеда, как будто прощался. — Жалко, хотел сам доехать. Ну, ничего. Он исчез в доме и вернулся с рюкзаком: холщовый, притёртый, сверху закреплён скатанный плащ, сбоку рулон верёвки, свисток на шнуре, металлическая фляга. Ни телефона, ни рации. Подтянул лямку, поморщился — плечо, что ли, — и перебросил сумку на другую сторону. — Электроники не беру. Там без толку всё равно. — Он глянул на маяк у меня на груди, потрогал свою грудь в том же месте, как будто сравнивал. — Этот пусть работает. Но если «молоко» — на огоньки не отвлекаемся. Ногами, ногами. — Принял, Палыч. Едем. Мы тронулись. Улица с синей крышей проводила нас скрипом старых поворотных ворот: робот двора аккуратно прикрыл за ними калитку. На штакетине висела строчка чьего-то остроумия: «Не корчи из себя бота — будь человеком». Колосов сразу открыл карту на коленях и замолчал. Я не мешал. За Княжьим-Полем трасса быстро сделалась пустой. Деревень больше не было — только поля, редкий перелесок, иногда фермерский склад за сеткой-рабицей. На одном из поворотов мы догнали колонну: три фургона, матовые, без номеров, идут ровно, не торопятся. Я держал дистанцию. На развилке фургоны свернули без поворотника — не по главной, а на грунтовку в сторону леса. Никаких табличек на повороте. Ну а что я ожидал, это же деревня. Я слишком привык к городу. — Видели? — спросил я. Колосов не ответил сразу. Смотрел на поворот ещё секунду-другую, потом отвернулся к окну. — Третий раз за месяц. Разные фургоны, один поворот. Потёр большим пальцем край карты — туда-обратно, туда-обратно — и больше ничего не сказал. Я тоже. Навигатор мигнул и потерял сигнал. Не сразу — постепенно: сначала пропали объекты вокруг, потом дорога стала пунктиром, потом экран лёг серым. Я переключился на «старую волну»: там было ровное шуршание. — Тут всегда так? — спросил я. — С весны. Раньше только у кромки начиналось. Нынче раньше. Впереди на обочине стоял мужик в резиновых сапогах, держал велосипед за руль. Просто стоял и смотрел на лес. Не на дорогу, не на нас — на лес. Мы проехали мимо. Я посмотрел в зеркало: так и стоит. — Местный? — спросил я. Колосов посмотрел. Узнал. — Пасечник Витька. — Помолчал. — Пасека у него там была. Была. Больше он ничего не добавил, и я не стал спрашивать. Молчали несколько минут. За окном потянулся редкий лес, сначала светлый и берёзовый, потом темнее. — Вы давно туда не ходили? — спросил я. Колосов не сразу ответил. Смотрел в окно, пальцем провёл по краю карты. — Весной. До ленты. — Выдохнул через нос. — Привычно тогда было. Компас чудил, но по-старому: на пятнадцать влево у кургана — и всё. Место знаешь, поправку знаешь. А нынче говорят — иначе. — Иначе как? Он потёр ладонью колено, как будто разминал. — Ну как, как, очень ровно, как любят наши говорить. Компас не дёргает. Плавает. Будто забыл, где север. — Чуть покачал головой. — Это хуже дёрганья. Дёрганье, понимаешь, оно привычное, понятное. А ровное... Не договорил. Смотрел в окно. — А до весны что-то менялось? — спросил я. — Постепенно или сразу? — Помалу, — сказал он наконец. — Года три, поди. — Кашлянул. — Охотники первые забеспокоились: собаки не идут. Ну, думали — погода, запах, мало ли. Потом дроны стали теряться: уходят, возвращаются пустые, без логов. Будто и не летали. Потом люди. — Он помолчал — подольше, чем до этого. — Сначала редко. Потом чаще. Сначала приезжие — ну, с тех чего взять, они вечно в болото лезут. Потом наши. Наши в этом лесу не теряются. Не долж— Удар был глухим, коротким. «Скат» сам дал по тормозам и замер посреди дороги. Я вышел. Колосов уже был снаружи. Косуля лежала на обочине: молодая, тонконогая. Один бок вздымался часто и неровно. Живая. Она не пыталась встать — просто лежала и смотрела куда-то мимо нас. Глаза мутные, но не от удара. — Да чтож такое. Это не я её, — сказал я. — Она сама выбежала. — Знаю. — Колосов присел рядом, провёл ладонью по боку. Косуля не дёрнулась. — Далеко забежала. Такие на трассу не выходят. Он помолчал. — Слышишь? Молчит. Я прислушался. Косуля не трепыхалась, не стонала. Просто лежала — с тем же пустым взглядом, как будто добежала до дороги и поняла, что дальше некуда. — Жить будет? — спросил я. — Шок. — Колосов встал, посмотрел в сторону леса. Секунду, не больше. — С костями, может, и ничего. Едем. Мы сели. Я тронулся. В зеркале косуля всё ещё лежала на обочине. — Они не выходят сами, — сказал Колосов тихо. — И никто ничего не объяснил? — Объясняли. Каждый раз. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Туман. Усталость. Маршрут нарушил. Отдельно — всё складно. Ты возьми да сложи за три года — не туман получается. Больше мы не говорили до самой мельницы. Дорога от Лютова к кромке шла сначала асфальтом, потом поплыла грейдером. Появились первые сигнальные столбики, жёлтые, с чёрной полосой; на них свежая лента: «проход запрещён». За поворотом показалась мельница: крылья сняты, кирпичи потемнели, вокруг сетка и плакат «вход воспрещён». Под ним аккуратная тропинка в траве, как от лисицы. Колосов открыл рот сказать что-то про поворот. Я сам увидел. На грунтовке метрах в ста стоял белый внедорожник. Без маркировки, без номеров. Широкий, с приподнятым кузовом, антенна на крыше. Рядом двое в чёрном — не форма, но и не гражданское, что-то среднее. Один курил, смотрел в телефон. Другой уже смотрел в нашу сторону. — Давай-ка назад, — сказал Колосов тихо. Поздно. Тот, что смотрел, поднял руку — сначала жест «стоп», потом что-то крикнул напарнику. Я начал разворачивать. Второй отшвырнул телефон, вскинул автомат и заорал — что именно, не разобрать, но смысл был понятен без слов. — Жми, — сказал Колосов. Я вдавил педаль до пола. «Скат» взял резко: стабилизация взвизгнула, гравий ударил в арки дробью. В зеркале один бежал следом — нелепо и злобно, автомат в руке болтался. Второй нырнул в машину. У меня была секунда, может две, пока он заведётся и развернётся. Я ушёл влево, на луг, прочь от грунтовки. «Скат» запрыгал на кочках, стабилизация не успевала — то левый борт уходил вниз, то правый. Рюкзак Колосова ударил о спинку. Я не сбрасывал. — Вдоль посадки, — Колосов ткнул пальцем вправо. — Там грунт твёрже. Не останавливайся. Я свернул. Ряд деревьев закрыл нас от дороги и от внедорожника. Я гнал, не глядя на панель, только на землю перед колёсами. Раз машину занесло в сторону — выровнял. Ещё раз — вытащил. Дерево мелькнуло слева в полуметре. — Скоро кончится посадка, — сказал Колосов. — За ней поле. Посадка кончилась. Открылось широкое влажное поле, без дороги, без колеи. Хорошо. Метров через триста «Скат» дёрнулся. Просто дёрнулся — без удара, без скрежета, будто споткнулся о что-то невидимое, и пошёл чуть медленнее. Потом ещё раз, сильнее — и встал. Не заглох — именно встал, по всей видимости, окончательно. На панели мигало красным: оба передних мотора, потом задние, потом всё. Экран потух. Я попробовал завести — ответа не было. — Выходим, — сказал Колосов. Я не стал спорить. Схватил рюкзак, вышел. Воздух снаружи ударил холодом — я не замечал, что в машине было тепло. Руки слегка дрожали. Я сжал лямки рюкзака покрепче. Мы побежали. Колосов первым — размеренно, без рывков, как человек, который понимает, что бежать, возможно, долго. Я за ним. Трава хлестала по коленям. Кочки. Влажно. Под ботинком однажды чавкнуло, я не остановился. Я слышал только своё дыхание и шаги. Сзади — ничего. Ни мотора, ни голосов. Либо они не поехали через поле, либо ещё разворачиваются. Либо Колосов прав. Метров через двести он замедлился. Я тоже. Пульс колотился в ушах. В горле было сухо. Я вытащил флягу, сделал пару глотков. Колосов воды не взял, просто стоял и смотрел назад. — Уйдём? — спросил я. — Уже. — Машина там осталась. — Там и останется, — сказал он. — Потом разберёшься. Если выйдем. Это «если» он произнёс без ударения. Просто как факт. — К лесу они не пойдут? Колосов посмотрел на меня коротко. — Сами боятся. Мы пошли. Трава под ногами сменилась — стала гуще, темнее, жёстче. Поле кончалось. Впереди темнела лесная полоса, сначала узкая, потом шире, потом уже не полоса, а целая стена. Я обернулся: внедорожника нет. Посадка есть. «Скат» где-то там, за ней, стоит посреди поля с погасшим экраном. Я подумал мельком: хорошая была машина. Я обернулся ещё раз — и только тут заметил, что уже ничего не слышу. Совсем. Ни дороги, ни далёкого мотора, ни собак из деревни. Ни птиц. Птиц не было. Совсем. Это я понял не постепенно, а вот теперь, сразу и целиком. Ветер тоже пропал — будто выключили тумблер. Воздух стоял плоский и ровный. Звуки наших шагов казались слишком громкими на этом фоне, и от этого хотелось идти тише — как будто мы незваные гости. — Слышишь? — тихо сказал Колосов. Я прислушался: не тишина как отсутствие, а тишина как присутствие чего-то другого — плотная и наполненная. — Слышу. — Уже. — Он помолчал. — Мы уже в нём. Я не понял сначала: мы же ещё в поле, до деревьев метров пятьдесят. Потом дошло: не в лесу, в зоне. Она начинается раньше, чем деревья. Трава под ногами была приглажена, как будто что-то тяжёлое лежало здесь и ушло. Мы шли к опушке, и тут, не навстречу нам, а чуть в стороне, метрах в тридцати, из леса вышли двое. Мужики средних лет, в охотничьих куртках с капюшонами, в болотниках, с полными рюкзаками. У одного ружьё в чехле через спину, снаряжение нормальное, не дешёвое. Шли быстро, целенаправленно, как будто куда-то опаздывали. Смотрели под ноги. Один что-то бормотал, ровно и без интонации, одно и то же слово или несколько, снова и снова, как считают шаги вслух и сами того не замечают. — Эй! — окликнул Колосов негромко, но чётко. Они не обернулись. Ни один. Просто шли мимо нас, в тридцати метрах, к дороге. Один споткнулся о кочку, покачнулся, выровнялся и пошёл дальше, не остановившись, не посмотрев под ноги. Как будто не он споткнулся, а земля под ним. Я смотрел, пока они не скрылись за посадкой. — Знаешь их? — Знаю. — Колосов смотрел им вслед дольше, чем обычно смотрят на знакомых. — Утром пошли. Оба из Лютова. Нормальные мужики. Лес знают. Больше он ничего не добавил. Я не спросил. Мы обошли опушку вдоль и вышли к полосе старой колючей проволоки: три ряда, местами с новой заплатой, кое-где ржавой до оранжевого. За ней низкая зелёная рябь и темнота леса, прильнувшая к земле. Колосов молча достал из рюкзака две старых кошмы и кусок полиэтиленовой трубы. Руки работали уверенно, без лишних движений: видно было, делал это не первый раз. На «колючке» появилась аккуратная «калитка»: две проволоки прижаты трубой, треть поднята кошмой. Присел на корточки, проверил место ладонью, кивнул. — Сначала ты. Я следом. Не торопимся. Рюкзак не цепляем. Я пролез, прижимаясь плечом к трубе, чувствуя шершавость кошмы через куртку. Рюкзак прошёл чуть туже, поддал ему рукой и уже был по ту сторону, на влажной траве. Колосов за ним, даже не шуршал. — Умеешь, — сказал он с уважением. — Хороший знак. — Отец учил. Мы отошли от забора шагов на сорок, чтобы со стороны дороги нас не уличили по следам. Поле ровное, влажность выше, чем у дороги. Ветер тот же северо-западный, но как будто мягче, словно его вдавливало в землю. — Отсюда молчим, слышишь. Надо — жестом. Перелесок, потом низина. Идём стежкой, три шага дистанция. Чужих стежек не берём — ни за что. Звук «ватой» станет — это не тихо, это «осторожней», понял разницу? Дальние голоса не слушаем, какие бы ни были. Вот так. Понял? Я кивнул. Внутри напряглось, как перед выступлением, где всё зависит от точности движений. Я проверил радиостанцию до щелчка, на секунду прижал к уху. В эфире стоял ровный фон, как будто кто-то убрал все случайные помехи и оставил одну натянутую полосу. Шуршание, на которое обычно не обращаешь внимания, выровнялось и застыло. — Слышите? — шепнул я. — Слышу, — кивнул Колосов. — Спокойно. Пока нормально. Я достал из нагрудного кармана компас. Красная стрелка легла на северо-восток. Я сделал шаг: стрелка дрогнула. Сделал второй: стрелка плавно уехала на север. Я остановился: стрелка вернулась на северо-восток, но уже не так уверенно. — Началось, — тихо сказал я. — На кромке всегда так. Не тряси. По бумаге держись. Он развернул свою карту: плотная бумага в пластике, метки карандашом. «Ель с сухой лапой», «мосток», «низинка», «кочка-квадрат». Пальцем показал линию обхода там, где я в детстве бегал напрямик. — Напрямик забудь. Вот так, по дуге. Сейчас берём перелесок на одиннадцать. — Он поднял глаза. — Вишь берёзу вон ту, с тёмной шапкой? Я кивнул. — Идём к ней. Потом левее, вдоль осинника. Там ров старый. Его сбоку. И не суёмся никуда. — Понял. Я глубоко втянул воздух: пахло землистым, водой и чуть-чуть сладкой гнильцой. На краю слышались крики галок. Чуть дальше было тихо, как в замкнутой комнате, где забыли включить радиатор. Я отправил, пока держался сигнал: Марине — «11:03. Вхожу. Маяк на мне»; штабу — «движение начато с Колосовым, голос каждый час». Ответы пришли быстро: «принято», «слышу», «будь аккуратен». Поле за спиной уже не видно было. Дальше звук начал меняться. Сначала пропали дальние «мусорные» шумы: свист дороги, далёкая техника, лай, крики. Остались только шаги и дыхание. Потом появилось нечто, что я мог описать только как «ровное»: ни высоких частот, ни низких, фон натянутый как струна, но не звучащий. В него заходили только наши шаги и шуршки одежды. — Не нравится мне это, — пробормотал я. — Так и надо, — сказал Колосов. — Вот по этой траве, слева. На кочку не наступай — обманная. Телефон показал полные «палочки» сети, все четыре. Я нажал «позвонить Марине». Экран подумал и выдал «вызов», но звука не было. Ни «ту-ту», ни «занято». Просто «вызов». Через шесть секунд: «ошибка». Я выключил экран. — Не трогай. Пусть маяк пингует. Остальное подождёт. Радиостанция на лямке несколько раз коротко клацнула, как если бы кто-то вдалеке проверил кнопкой «передать», но ничего не сказал. Я прижал её к уху. Та же гладкая полоса. — Свисток на шее, — напомнил егерь. — Вот это сейчас важней. — Вижу. Перелесок принял нас с готовностью: тонкие берёзы, осины, кочки. Между ними стежка, протисанная малой компанией ног где-то две недели назад. Колосов шёл впереди, спокойный, как на прогулке, но ступал точно и экономно. Он не оглядывался без нужды: только иногда слегка поднимал руку: «ниже», «правее», «стоп». Я слушал его дыхание: ровное. Своё чуть быстрее. У первой низины Колосов показал «стоп», наклонился, коснулся воды пальцами. Вода была чуть теплее воздуха: странное ощущение, будто в блюдце стоит чай, который кто-то подогревает снизу. — Тут уже не шутят, — тихо сказал он. — Вишь: трава приглажена. Вчера кто-то шёл тут. Свежо. — Он посмотрел внимательно. — Обратно не шёл. Или в другом месте вышел. Я сглотнул. На секунду захотелось повернуть голову назад и увидеть поле. Я этого не сделал. — Через три шага корень. Под водой. С запасом обошли низину. Пока обходили, небо успело перемениться: свет сделался белее, границы теней размазались. Я поднял голову: между стволами натягивалась почти невидимая пелена, тонкая как марля. — Белая кисея, — сказал я. — Нитка пока. — Он поднял руку, посмотрел на рукав. — Настоящая кисея — вот так: рукав белей берёзы. Тогда говоришь мне. Сейчас идём. Компас опять взбесился. Я держал его на ладони, и стрелка уже не просто плавала: она сделала полный оборот, медленно, как будто север нашёлся где-то сзади нас, под землёй. Я убрал компас в карман. Лучше по бумаге. — До двенадцати бы до ёлок. — Он поскрёб шею под воротником. — Там обычно отпускает. Если нет — назад. Тут не спорят, понял? Назад — значит назад. — Согласен. Телефон снова показал четыре палочки. Пришла пачка задержанных сообщений: «ок», «держись», «мы на линии». «Мы на линии» от Марины. Её «мы» всегда было шире, чем «я». Я убрал руку. — Влево. Видишь ту кочку, квадратную? Справа обойдём. Под ней качало. Мы пересекли узкий ямный ручей, влажную ленту, которую надо было перешагнуть точно, не принимая за сушу водорослевый ковёр. Я наступил на спину корню: тот скользкий, подошва удержала. Шест упёрся в торф, хлюпнул. Пальцы на рукояти фонаря в кармане вспотели, я сменил хват. — Спокойно. Правильно идёшь. Впереди лес переставал быть полосой и становился местом, знакомым и одновременно чуть чужим. Птиц почти не было слышно. Ветер в кронах не шевелил; он шёл поверх, и было ощущение, что кроны прилипли к небу. Я поймал себя на том, что считаю шаги. Раз-два-три, раз-два-три. Раз: взгляд влево. Два: дыхание. Три: смена ноги. И пальцы сами, привычным рефлексом, легли на шею, нащупали ямку под челюстью. Тук-тук. Тук-тук. Пока ещё есть. Я выставил шест в ямку впереди: провал мягкий, но не пустой, под ним что-то упругое, как мокрый матрас. Обошёл. Скользнул взглядом по Колосову: тот шёл так, будто весь этот путь у него отложен в ногах, как выученная наизусть мелодия. — Сто шагов — колея старая. Там встанем, передохнём чуток. Два сухаря. — Поправил лямку, крякнул. — Ноги-то не жмут? Всё выглядело логично, счётно, как в хорошем алгоритме. А вокруг тем временем нарастало то самое «ровное». Оно было не страшное, а как-то иначе воспринималось. И чем дальше, тем меньше хотелось говорить даже нужные слова, чтобы случайно не сломать правильный ритм шагов. Справа, совсем недалеко, в белесой тиши вдруг щёлкнуло. Раз, и пауза. Щелчок не природный, сухой, как от выключателя в стене. Я обернулся глазами, не головой. Ничего. Колосов чуть повернул ухо. Постоял так секунду, как собака, которая что-то слышит. Потом сплюнул тихонько в сторону. — Не берём. — Что это. Что не берём-то? — всё равно спросил я шёпотом. — А кто ж его знает, — сказал он негромко. — Иногда ветка, иногда нет. Я давно не разбираю. — И пошёл дальше. Я ничего не понимал из того, что говорил Палыч. Может это так деревня влияет на мозги? Мы дошли до старой колеи: почти исчезнувшая двойная борозда, залитая водой, вдоль лохматая трава. Колосов кивнул на кочку, сел на корень. Я сделал пять маленьких глотков, не жадно, просто «смочить». Положил на язык маленький сухарь, который всегда крошится больше, чем естся, но даёт мозгу понятный сигнал: «еда была». — В одиннадцать сорок голос штабу, — сказал я. — У вас нормально? Колосов вытер ладони о штаны, оглянулся назад просто так, без особой причины, и достал из кармана мятый кусок сыра в бумаге. Отломил половину, протянул молча. — Бери. Сухари потом. Откусил свой кусок, пожевал, потом ещё раз оглянулся. — Нормально. Скажи: «живы, идём». Подробности после — они там и без того на ушах стоят небось. Я нажал кнопку, сказал ровным голосом: «Штаб, одиннадцать сорок. Вдоль кромки, внутрь не заходили. Связь странная: сеть полная, вызов не уходит. Маяк мигает в норме. Всё спокойно. Коли пока не и след простыл. Следующая отметка, двенадцать сорок». Галина ответила сразу: «Слышим. Ровно». Марина прислала «слышу» с задержкой в несколько секунд. Колосов встал, оправил куртку, подтянул рюкзак. — Ну, пошли. Лес, как будто поглядев, сколько мы сидели, опять сделал тон тише. Впереди была еловая кромка, тёмная как графит. Слева в глубине, между стволами, уже ясно висела белая кисея: тонкий ровный слой, через который всё выглядело как на старой фотографии. До неё метров сто пятьдесят. Идти можно, но осторожно. И мы пошли.