Краски и вино

Дом был все тем же домом, но теперь казался слегка чужим. Освещение во имя экономии в отсутствие главной хозяйки было приглушено, зеркала выглядели слегка устрашающе, а завешанные плотной холщовой тканью картины на стенах и вовсе навеивали смертельную тоску. Здесь будто исчезла вся жизнь. Лиз тут же сбежала вниз по лестнице под гул аппарации. Она вся сияла и искрилась от счастья. - Ну наконец-то Вы вернулись! - светловолосая девушка приняла Гермиону в свои распахнутые объятья. Как всегда: яркая, улыбчивая и живая. Единственный светлый луч в этом темном царстве. - Как Вы себя чувствуете? Гермиона все еще блуждала взглядом по нежилому помещению. - Теперь немного печально, - она поджала губы. - Честно, похоже на дом с призраками из фильма ужасов. - А, Вы об этом, - Лиз указала на завесу на картинах. - Мисс Паркинсон попросила их как-то убрать. Сначала она подумала, что лучше снять или скрыть магией, но Вы лучше знаете, что с ними делать. - Если честно, понятия не имею, - она нервно рассмеялась, сгибаясь пополам. Смех блуждал в большом холле и шумно отражался от стен. Лиз непонимающе косилась на нее и пыталась улыбаться, но ей больше хотелось скорее покрутить у виска и предложить отлежаться в больнице еще с недельку. - Чай будете? Кофе, Вам это можно? - Можно теперь все. А что насчет осмотра галереи сегодня? Покупатель будет в пять? - Да. Простите, я очень просила его войти в положение и перенести встречу, но он оказался крепким орешком, - Лиз слегка изогнула губы. - Я теперь подкована по части психопатов, поэтому любой маньяк мне не страшен. Полезные знания, знаете ли! Традиционные посиделки с бабулей за чашкой чая в пять часов не прошли даром. Она выросла на детективных романах, и теперь я чую больных на всю голову за милю. Глаза Лиз еще больше округлились. - Я, пожалуй, все же заварю чай. Лучше успокаивающий сбор. Куда принести? - В мастерскую, конечно же. - Вы шутите? - Да, я теперь чертовски люблю шутки, - Гермиона рассмеялась еще громче, до дребезжания зеркал в массивных позолоченных рамах и направилась в заветную комнату. Лиз с восхищением смотрела ей вслед. - Сильная женщина, - сказала она и упорхнула на кухню. Дверь мастерской скрипнула. И от этого скрипа повеяло затхлостью. Комната не проветривалась добрых полгода, и в ней застыл аромат красок, сухой акварели и новых кистей. Раньше этот запах был частью ее амортенции, но теперь ощущался чужеродным, как какая-нибудь металлическая пластина под кожей, которая еще была частью тебя, но отторгалась всеми возможными способами. Ее хотелось расчесать, вырезать, выдавить, прикрыть одеждой, забить татуировкой. Извлечь раз и навсегда и больше не видеть. Но периодически трогать шрам на этом месте. Как извечное напоминание. В общем, сложно все с этими красками, картинами и искусством. Кажется, из художницы я готова превратиться в профайлера, который вычисляет убийц и маньяков одним взглядом. Даже зверское место преступления не вызывает столько печали, сколько моя мастерская. Все стены были увешаны кусками тканей, ряды картин на полу накрыты, как и три мольберта разной высоты: они надежно прятались под светлыми простынями. Дом с привидениями, не иначе. Столько призраков прошлого в одном месте я еще не видела. «Дождись меня. И ничего не бойся», - она вспомнила слова Тео на прощание. Рискнем? Палочка десять и три-четверти дюймов из виноградной лозы, с сердечной жилой дракона, легла в руку и одним движением, как оборот маховика времени, вернула Гермиону в прошлое. В голове словно заиграл душераздирающий «Реквием» Моцарта. И вокруг было море боли. Море тихое, яркое, чарующее, с кораблями, без кораблей, рыбацкие деревушки, Дувр, белые скалы, закаты, рассветы, ясное небо, с облаками, без облаков, здесь были люди и их не было. Легкие волны и высокие переливистые гребни. Здесь было спокойствие, штиль, здесь была буря. Красный, синий, оранжевый, желтый, черный, голубой, лазурный, серый. Ее воспоминания, ее пятилетняя жизнь. Жизнь до боли. Здесь она беззаботная, без шрамов, увечий и страданий. Такая разная, живая, игривая, яркая, проникновенная, тихая и покорная. Такая искренняя и настоящая. А сейчас она абсолютно не знала, кем она является. Какой стала ее жизнь и какой будет. И если я больше не могу смотреть на свое море, то кто я теперь? Кем мне быть? Если всю свою волшебную жизнь после победы над Темным Лордом я только и делала то, что рисовала. Кто я без этого?.. Куда податься, что делать? Чем жить, если не этими треклятыми красками, холстами, кистями и шумом прибоя? Если не волнами? Не штилями и штормами? Чем же тогда? Кто я? «Возможно, в этом и есть суть человека - быть всегда разным, и не похожим на себя. Быть всегда в движении. Вероятно, мы и сами не знаем, какие мы на самом деле. И если замрешь и прекратишь волноваться - захлебнешься, утонешь и перестанешь существовать,» - думала она, сидя под цветущей яблоней. А значит, сейчас я захлебываюсь и тону. Она стояла посреди всех этих картин. Взмах палочки, и размалеванные холсты стройным рядом закрутились вокруг нее, как детская карусель, все дальше и дальше унося ее в прошлое. И этого прошлого, казалось, не было и никогда не должно было существовать. Все смешивалось в одно бурлящее полимерное пятно, которое раскаленной массой вот-вот и выльется на ее голову. Но она продолжала смотреть. Как на полотна абсолютно других художников, чужеродных, далеких и незнакомых. Будто это все не была она. В каждой картине. В каждом мазке. Она смотрела и в упор не видела там себя. Она стала другой и больше не помнила себя прежней. Смотреть на свое творение и не узнавать - настоящая пытка. На то, что ты создал, на что потратил свою жизнь. Тысячи часов и дней на все эти картины. Бессонные ночи. Тонны красок и горы кистей. Сотни ошибок. Переделок, порванных листов, проткнутых полотен. Истерик, слез горести и счастья. Проб. Возвращений. Гордости за себя. Разочарований. Оваций. Головокружительных чувств и порывов. Будто бы этого всего не существовало. А если принять обратное, то хотелось выблевать это все наружу, удалить, как черную разлагающую плоть язву, как металлическую пластину, живущую под кожей. Расчесать, прикрыть, вырезать, выдавить. Извлечь. Раз и навсегда. Потому что тошнит от этого искусства, как и было предначертано зелеными глазами. Потому что больно. До разрыва сердца. Она упала на колени и зарыдала. Картины резко повалились на пол разом. Раздался оглушительный грохот. Полотна складывались друг на друга бесформенной нестройной массой, как карточный домик. Ее море перестало волноваться и существовать. Кажется, как и она. Гермиона задыхалась, будучи на коленях, в этом порочном кругу, вымощенным из картин вокруг нее. В самом прямом смысле: ее личный ад на земле. И она была в его эпицентре. Ее шторм, которого она так просила и жаждала, накрыл ее с головой и крыл все эти шесть месяцев. Что же мне делать? Ладони вбирали в себя ее слезы, текущие реками. Боль, которую нужно было выреветь, выплакать, дать опасть этому гнетущему и раздирающему чувству в осадок. Выждать и позволить последним лепесткам ее цветущего дерева прошлого спуститься на землю, чтобы дать чему-то новому начало. Чтобы оно созрело, окрепло и дало урожай. Дверь мастерской распахнулась. На пороге стояла Лиз с металлическим подносом, на котором гордо восседал пузатый фарфоровый синий чайник с изящным орнаментом под кобальт, чашки из того же сервиза и булочки с кремом на стройной тарелке, которые она так любила. В прошлом. И что я люблю теперь? Могу вспомнить только белый шоколад. И того уже нет. - Мерлин, мисс Грейнджер! - помощница бросилась ей на помощь, отодвигая руками и ногами плотное кольцо из свалившихся в кучу картин, чтобы пройти к ней. Полотна, где море было таким разным и непохожим на себя, летели в стороны, как абсолютно бесполезный мусор. Будто не стоили абсолютно ничего. Полный ноль и даже минус. Гермиона подняла голову и принялась сквозь слезы разгребать этот завал вместе с ней. Символично пробираясь сквозь завесу своей боли в поисках светлого будущего, где на другом конце ее ждут с распростертыми объятиями и принимают во всех возможных амплуа, которые она выберет по жизни. Где она не должна доказывать миру, своей матери и себе, чего она на самом деле стоит. Где больше не должна. Никому. Ничего. Гермиона застыла с двумя небольшими картинами в руках. И на обоих был рассвет. И она помнила каждый. Но теперь уже как сон. Легкий и теплый сон с кровавым послевкусием. - Я так и знала, что это плохая затея, - Лиз стала плакать вместе с ней. - А я говорила мисс Паркинсон, что стоит все убрать к чертям, а не завешивать простынями, которые мозолят глаза одним своим присутствием. Я говорила... Гермиона вышла из оцепенения и самозабвенно принялась вновь швырять исписанные своими потом и кровью холсты прочь, пока не увидела узкий коридор, где колени Лиз стояли на полу. - Лиз... - Я знала, что нужно было все увезти на склад в галерею, - светловолосая девушка утирала слезы и продолжала трепетно складывать полотна ровной стопкой, как они стояли до этого вдоль стены. Будто это было невероятно дорогое пиратское сокровище. - Лиз... - Просто чертовски плохая была затея оставить Вас здесь одну, сразу по возвращении домой. Мозгов у меня, конечно... - Лиз! - громче сказала она, и помощница бросила на нее голубой заплаканный взгляд, полный слез и отчаяния. - Да? - девушка утерла рукавом рубашки потекшую тушь. - Прекрати этим заниматься, - Гермиона встала с опорой на одну ногу и отряхнула колени темно-синего платья от художественной пыли. В воздухе застыл запах сухой акварели, новых кистей и старости. Запах ее прошлого. И придется искать новую часть своей амортенции. Я задыхаюсь здесь. Тону в своем шторме, которого так хотела. Теперь у меня есть только одно желание: просто жить. - Нет, нужно ведь все убрать, а если полотна потрескаются или повредятся, - ее руки продолжали свое дело. Гермиона протянула ей ладонь. - Оставь. Прошу тебя. - Так нельзя! - Теперь все можно! - Гермиона повысила голос. - Мне теперь все можно. Я хочу жить спокойно, а не в этой боли. Они больше ничего не стоят для меня. Ничего. Лиз остановилась и замерла, смотря на Гермиону снизу вверх. - Как не жить в этом? И что же с ними делать? - она озиралась по сторонам и видела весь масштаб трагедии. Пять лет канули в лету. Даже больше. Все семь. Еще два года были потрачены на то, чтобы просто учиться рисовать с уроками отца. - Забыть. Выкинуть, как ненужный хлам. И на худой конец, сбагрить кому-то за бесценок. Только не отдавай Паркинсон все, если попросит, иначе она угрожала устроить подпольные торги для аристократов с казино и создать свою Римскую Империю. Продай за гроши. Без аукционов, просто фиксированная цена. Да хоть у метро. Мне все равно. Лиз ухватилась наконец за протянутую руку и встала рядом, смотря в лицо самой сильной женщине, которую знала. Гермиона подняла глаза на высокий потолок, где в углу треснула штукатурка. - Я все сделаю. Как скажете. Тогда отнесу чай в гостиную. Нечего Вам больше здесь сидеть, - она всхлипнула крайний раз, шмыгнула носом и взялась за жестяной поднос с чайником и чашками. Аромат свежих булочек с ванильным кремом затмили здешнюю затхлость. Помощница начала уходить. - Лиз? Поможешь еще кое в чем? - Гермиона отряхивала руки от акварельной пыли. - Все, что угодно. - Выставь дом на продажу. Не хочу жить с призраками. - Но эээ.., - она замялась в диком смятении. Казалось, даже корни ее светлых волос встали дыбом. - Я устрою тебе оплачиваемый отпуск на пару месяцев, пока не обоснуюсь на новом месте. Потом приезжай с дочкой. Найдем ей школу, а тебе нормального мужа, - Гермиона улыбнулась. - А где Вы сейчас будете жить? - «Солнечная Долина», графство Суррей, - она многозначительно улыбнулась и уверенным шагом пошла прочь из мастерской. *** На деловую встречу было решено сменить балетки с низким ходом на высокую шпильку, чтобы быть выше всего этого. Такие же темно-синие, в тон ее платья. Летучий порох перенес ее зелеными языками пламени в камин галереи. Перед ней открылся широкий коридор, который вел к высоким дверям в большой зал, где проходили торги. Стук каблуков нарушил здешнюю тишину. Галерея сегодня была закрыта специально для нее. Полотна подсвечивались магией. Каждое - в нужном месте, где сверху, где снизу, по-особому выделяя море, небо и окружающий антураж. Она двинулась по часовой стрелке в первый зал, откуда начиналась обычная экскурсия для рядового ценителя искусства. Я решила, что буду придерживаться тактики наблюдателя и бесстрастно смотреть на свои полотна. Как будто вижу в первый раз. Как будто это все написала не я, а левый человек с улицы. Так будет проще. Она встала напротив первой картины со старым седым рыбаком, тянущим сети с трухлявого пирса. Его мышцы напряжены, и все его тело жаждет этого улова. Возможно, он и вся его семья ждут этого ужина. И это все, чем он живет и жил всю свою жизнь. Увы, она так и не успела это спросить, просто написав отдельный фрагмент его судьбы, возможно, непростой. А, может, он делает это на старости лет только в свое удовольствие. Но этого она уже не узнает. Море было спокойным за его спиной. И общее настроение картины было умиротворяющим. А этот человек с улицы весьма недурно рисует. Дадите автограф? Она загадочно улыбнулась и поцокала дальше, оповещая родные стены о своем приходе. Картины без слов задвигались и весело забили своими волнами. Они радовались ей, как собственные дети. Ее творения. Здесь были ее руки. Ее здоровье. Ее сон. Ее движения кистей. Это все были ее мазки. Ее детища. Ее тело. Ее душа. - Ну, ну что вы, сегодня без аплодисментов. Сегодня я просто зритель, хорошо? - Гермиона с улыбкой озиралась на свои полотна. Вспоминая и освежая каждое в своей памяти. Это было в июне, а это в августе, это в сентябре, а это в апреле. Волны первыми стремились прибиться к ее ногам. Кто быстрее. Кто лучше и сильнее. Но они были одинаково дороги ей в прошлом. А сейчас вызвали волнительный трепет. Как будто чужие полотна, но что-то родное билось о берег в ее груди. И с каждым шагом сильнее разъедало солью раны на разбитом сердце. Она больше не знала им цену. Не знала, сколько может стоить ее душа и ее семь лет жизни. Больше не знала и предпочитала не знать. Периодически Гермиона останавливалась и пыталась вспомнить, если забывала. Смотрела на краски заката и серость семибалльного шторма, когда ее и саму чуть не унесло в это море. На ее глазах наворачивались слезы. Где-то она хохотала, как ребенок. Убегала от вездесущих волн, будто и сама стояла у морского берега, бесилась, как пятилетний ребенок. Останавливала движение картин и возобновляла вновь. Она была здесь дирижером. Это место хоть целиком и полностью и принадлежало ей, ее магии. Но больше не душе. Девушка встала у очередного крупного полотна, где четверть картины занимал бело-красный маяк. Прожектор прокручивался и освещал с периодичностью в пять секунд ее лицо. В глубине близлежащего прохода послышались неспешные громкие шаги. Она застыла, боясь пошевелиться. Вспоминаем бабулины уроки. Как выглядит маньяк или психопат? С приближением незнакомого человека, который, разумеется, будет судить ее, в первую очередь, по внешности, и ее сердце затрепетало от страха. Она коснулась тонкой полоски зажившей кожи слева на шее, которая была самым явным напоминанием о случившемся, и оглядела открытую зону декольте, где к центру груди от ключицы тянулся светлый шрам в форме клинка или змеиного хвоста. С другой стороны кончик подобного увечья подбирался и выглядывал из-за края выреза платья. Она сглотнула и нервно принялась тереть эту зону, которая на глазах краснела и покрывалась испариной. Дыхание сбилось. Начинался приступ паники. Она не могла оторвать глаз от маяка, которые каждые пять секунд бил новым разрядом света по сетчатке. - Появись, - шепнула она и коснулась кулона с розовым бриллиантом, который мирно покоился в ямке между ключиц, как в Мариинской впадине, а шрамы в виде щупалец Спрута по обе стороны тянулись к этому сердцу морских глубин. Подвеска под ее пальцами гуляла вдоль тонкой цепочки. Она успокаивалась. Дыхание стало выравниваться. Шаги были уже совсем близко. - Мисс Грейнджер, - окликнул ее голос справа. Она выдохнула и в эту же секунду применила чары сокрытия на свои шрамы. Я пока не готова. Не сегодня. Когда-нибудь я смогу открыто показать это миру, но не сегодня. Она повернулась к мужчине в темно-сером костюме в блеклую клетку, с бордовым галстуком на шее. Выглядит уже неплохо. Обычно психопатов не сильно заботит их наружность, и они одеваются во что попало. Хотя есть другая крайность, где они слишком придирчиво подходят к своей внешности. Темные волосы были гелем уложены назад, легкая щетина, с намеком на отращивание бороды, идеально выбритая по контуру. Часы. Перстень на левой руке. Ухоженные ногти. Ставлю нежирный плюс в колонке «Маньяк». Правда, так выглядит половина лондонской аристократии. И все же не быть мне профайлером. Походка ровная, идеальная осанка, вздернутый подбородок, спокойный взгляд. Они обычно сгорблены, много сутулятся. Зрачки бегают, а в глазах играет что-то нездоровое. Плюс в колонке «Не маньяк». Хотя может быть, все в точности наоборот. Она представила себя с невидимым блокнотом в руках, оценивающую рандомного человека по странным внешним параметрам. Лист поделен на две части, где по обе стороны стоит по плюсу. Мужчина приближался к ней с легкой ненавязчивой улыбкой. «Дорогая, если мужчина улыбается тебе с порога, очень возможно, что он психопат. Или же им всем нужно только одно! У меня было шесть мужей, шесть, моя милая! Поверь, я знаю, о чем болтаю, - бабуля из Мунго приговаривала, сидя рядом с ней на лавочке, под цветущими яблонями. - У них еще такой низкий голосок, с такой, некой придурью, как будто готов тебя задушить при первой же возможности, увезти в лес и закопать заживо!» - Добрый вечер, - низкий умиротворенный голос мужчины обратился к ней. Гермиона все еще стояла с незримым пером и блокнотом, где еще двумя плюсами в колонке «Маньяк» стали его ненавязчивая вежливая улыбка и низковатый тембр. Собственно, как и у доброй половины любых мужчин. Любых на этой планете. Девушка посмотрела на оценочный лист и тут же скинула свою писанину в такую же воображаемую урну. Она слегка усмехнулась и состроила улыбку. Профайлинг провалился. Осталось уповать на то, что сегодня меня не свезут в лес и не закопают там заживо. Хотя кто знает, что мне нравится в этой новой жизни. - Добрый вечер, - сказала она и протянула руку в приветствии. - Рад, что нашел Вас, - он ответил на рукопожатие. Ладонь не влажная. Сухая. Значит, нервничает мало, уравновешен и стабилен. Так все! Завязываем! - Вас так долго не было, я очень ждал нашей встречи, - мужчина был явно в приподнятом настроении и хорошем расположении духа. - Меня зовут Том. Я из потомственного рода художников. Мой дед был маринистом, мать пишет портреты, а я, так уж вышло, художник - мультипликатор. - Вот оно как! Очень рада знакомству, Том. - Готов предложить Вам прогулку до одного любопытного полотна, согласны? - Признаться, и я нахожу их в последнее время любопытными. - Прошу, - он подал согнутую руку в локте для поддержки. Гермиона дрогнула всем телом, но приняла вежливый жест, сделав над собой усилие. - Могу я задать Вам вопрос? - они медленно прогуливались вдоль «синего» зала, плавно переходя в «белый». - Да, давайте, - она смотрела сугубо прямо, намеренно избегая глаз постороннего человека. - Почему Вы решили продать свою галерею? - Видите ли, я разочаровалась в искусстве. Кажется, мне пора двигаться дальше. Пока ищу себя. Поняла, что меня это все больше не вдохновляет, - она обвела ладонью здешние полотна. - У меня тоже был такой период, когда я больше не мог находиться в окружении классической живописи. - Охотно верю, - сказала она, усмехнувшись, и вспомнила свой визит в мастерскую полчаса назад, где в прямом смысле этих слов, была в окружении своих холстов. - Но творческий человек не может жить без самовыражения, хотя это сугубо мое личное мнение. У меня было именно так. Я пробовал скульптуру, лепку, глину… страшно представить, во что только не приходилось окунаться моей бедной голове, - она рассмеялась. Ей стало легче от осознания, что творческий кризис может накрыть каждого. - И в моменте я остановился на мультфильмах. А ведь я просто рисовал вместе с сыном по вечерам. С этого все и началось. - Вдохновляющая история. Даже очень. Если говорить о том, с чего начала я, так это с кистей и рук отца, который учил меня всему, что знал сам. Это я напросилась к нему в подмастерья. Однажды я услышала фразу, которая перевернула все мое понимание мира. И она была о море, - они перешли в новый зал. Ее попутчик остановился, Гермиона замерла вместе с ним и отпустила его локоть. - Рискну предположить, что «море умеет прощать», - мужчина загадочно улыбнулся глядя на маленькое полотно впереди себя. Глаза Гермионы вывалились из орбит, и она приоткрыла рот в удивлении. - Я его внук. Моя фамилия Харриссон, - он ткнул в крошечные инициалы в правом нижнем углу картины. Ее первой картины, купленной у дедушки в желтом плаще рядом с метро. И с него началась ее история. С прощения. И все семь лет она пыталась простить себя на годы вперед. - Поразительно... У меня нет слов. - Я был здесь несколько месяцев назад, и когда под конец экскурсии увидел полотно своего деда, я замер от шока на добрых пятнадцать минут. Художники просто так не вешают чужие картины в своей галерее. Это должно быть что-то важное, значимое, судьбоносное. Как дань благодарности или памяти… - Простите, а он… - Да, он скончался в прошлом году. - Мне очень жаль, - тоска сковала ее грудную клетку. И один из последних цветущих лепестков ее прошлого упал и канул в лету. - Соболезную Вашей утрате. - Спасибо. Для меня он был великим человеком, не побоюсь этого слова. Он, как и Ваш отец, научил меня всему. И с тех пор я рисую. Я бы, может, и бросил все это дело, если бы не он. Может, слышали про мультик «Кораблик Фин»? - Видела пару раз на тв, да, - она улыбнулась, понимая, что и он пронес это море через всю свою жизнь. Они были вдохновлены одним и тем же человеком. И тут она спохватилась и прикрыла рот руками. - Простите, но если Вам вдруг показалось, что полотна двигаются, то это спецэффект от освещения, я не успела должным образом их настроить после своего возвращения. - Мой дед был магом, все в порядке. Мне способностей не досталось, но зато мой сын только так разбивает взглядом домашний сервиз. Гермиона выдохнула. - Я могу сказать лишь одно: галерея Ваша. Со всеми картинами. Вы можете продать их и выставить свою цену. Я больше не могу смотреть на них со спокойным сердцем. - Видимо, сбегаете куда-то, я угадал? - Верно. Хочу начать все с чистого листа. - Очень по-Фрейду. С чистого листа начинают или художники или писатели. Улыбка вновь тронула ее губы. - Кажется, от себя мне не убежать. - Да. Однажды я тоже понял, что свой самый сильный противник - это я сам. Тогда и жить стало проще. - А почему Вы хотели бросить искусство, Том? - Было странное ощущение, как будто вырвали какую-то часть из груди. - Как будто сердце… - Именно так. И ничто больше не смогло заполнить эту пустоту. Ни одна картина. Они казались мне бесцветными, пустыми и никчемными. - И что же заполнило эту дыру в итоге? - Моя семья, - он улыбнулся. - Ваш подарок слишком щедрый. Я попробую продать все. И деньги перечислю на Ваш счет. - Да не стоит… Они мне больше не принадлежат. - Стоит. Вы столько лет берегли полотно моего деда под стеклом… Берегите и свою душу. Свое время и свою работу. - Пожалуй, я еще не умею этого делать. Разучилась, точнее. - Тогда попросите показать это тех, кто дорожит Вами. Если нужна помощь, просите. Это нормально. - Кажется, я только и делаю сейчас, что прошу о помощи. Жалкое зрелище. - Дайте себе время. Настояться, так скажем. Еще непророщенное зерно долго просит полива перед всходом. И его никто не торопит. И особенно тот, кто знает, чего это стоит: вырасти и созреть. Сколько сил и упорства нужно к этому приложить. Похоже на процесс виноделия. - Спасибо Вам, - она ясно взглянула в голубые глаза Тома, внука того художника, который подарил ей надежду и прощение. - Думаю, в моей жизни уже есть такой человек. - Тогда Вам крупно повезло. Она протянула свою руку. - С Вами свяжется мой помощник и оформит сделку. Он ответил ей на рукопожатие вновь. - Прекрасно. Я хотел сделать это место мемориалом памяти в честь его творчества… У нас дома очень много его картин. И я хотел, чтобы мир увидел это. Но теперь хочу оставить многое и от Вас, - он взглянул на полотна. - Вы дали мне надежду на то, что человек живет, пока о нем помнят. В искусстве. А значит, его труды будут жить долго. Несколько слезинок бесшумно скатились с ее глаз. Они еще час бродили по галерее. Гермиона показывала Тому движения картин, демонстрировала шум волн, крики чаек. Он зачарованный ходил от зала к залу, с отпадающей челюстью. Два человека, вдохновленные одной идеей. Одной мыслью. Одним искусством. Гермиона безмолвно передала бразды правления тому, кто точно знал, что с этим делать. Лиз оформляла все бумаги, бегая ручкой по стопке документов. И когда сделка состоялась, Лиз и Том разошлись по домам, она осталась одна. В пустой галерее. Наедине со своим морем. Со своим прошлым, которое навязчиво прибивалось к ее ногам и звучало в голове мощным сонором прибоя. Она закрыла глаза и растворилась в этом ощущении, как делала сотни раз до этого. Вот и все. Конец моей истории здесь. Пора двигаться дальше. И если застряну в этом, то утону, захлебнусь этими волнами и перестану существовать. Шторм стих. Наступил полный штиль. Лампы подсвечивали каждое полотно в своем месте, по-разному отражая и показывая море во всех его проявлениях. Оно было таким разным и не похожим на себя самого. - «Нокс», - шепнула она, - и свет во всем здании погас. В темноте она сняла с себя шпильки и встала босиком на холодный пол. Так-то лучше. Больше без притворств. Теперь все можно. Она аппарировала прочь. *** Гриффиндорка собрала полную сумку вещей. Весь свой гардероб, всю посуду, кухонную утварь. Забрала практически все, без мебели и картин в одну сумку-саквояж, облегчив ее чарами и заклятием незримого расширения. Оставаться в склепе с привидениями еще на неделю до мая было не самой завидной перспективой. Поэтому я сегодня решила сделать топ самых непредсказуемых поступков в жизни. И так как время уже позднее, этот будет последним. Она нажала на кнопку дверного звонка и прислушалась. За дверью она услышала два голоса, которые говорили на повышенных тонах. Один из них приближался к двери. - … потому что ты бросил меня, блять, на произвол судьбы. Тогда я чуть не помер! - Лучше б тогда и помер, проблемой меньше. - Я смотрю, ты сегодня в ударе. Мало тебе было?! - Подожди, я открою. - Не поздновато ли для гостей? - Тебе ли не похер? У тебя слишком тонкие стены, Тео. И Нотт со злостью распахнул дверь. Он был в сером спортивном костюме, ярость дребезжала даже в кучеряшках. На щеке краснела рана с гематомой. И завидев Гермиону, резко изменился в лице и закрыл дверь у себя за спиной. - Гермиона, что ты тут делаешь? - Я не могу оставаться дома, Тео. Я, наверное, не вовремя, да? - Немного да, но дай мне пять минут, и… Дверь снова распахнулась, подбила Тео по спине, что тот отлетел на Гермиону. В проеме с совершенно безумной и довольной улыбкой застыл Драко Малфой. Возможно, этот поступок еще был еще не самый непредсказуемый на сегодня. - Грейнджер, давно не виделись. Он был бесконечно молод, красив, с безупречным платиновым блондом и слегка выбритыми висками. Волосы на макушке были уложены на бок. Черная рубашка, черные брюки. Правда, одна деталь сильно бросалась в глаза, даже две: припухшая нижняя губа и шишка на лбу. - Малфой? - она так давно не видела его, что застыла и смотрела на него непозволительно долго. - Ты как раз очень вовремя, - тембр стал ниже, будто он на протяжении семи лет выкуривал по пачке сигарет в день. - Вы подрались? - она осмотрела обоих. - У нас кружок кунг-фу по четвергам вечером, не знала? Хочешь присоединиться, Грейнджер? - улыбка не сходила с лица Драко. Он пожирал ее глазами, будто узрел смачный шоколадный кекс после недели аскезы от сладкого. - Я, пожалуй, пойду, Тео, переночую у Паркинсон. - Тебя выставил из дома твой кот? - опять пошутил Драко. - Закройся, - пихнул его Нотт в район солнечного сплетения. Лицо Малфоя скривилось от резкой боли, но тут же выправилось в очередную улыбку, когда его взгляд упал в район ее ключиц. - Куда ты пялишься? - рассердилась Гермиона, думая о том, что он детально разглядывает ее декольте. - Какая милая вещица. Я уж думал, не понравится. А тебе очень идет. - Что?.. - она на автомате положила ладонь на место кулона и явственно ощутила его под подушечками пальцев. Нет… я забыла скрыть его. Твою ж… - Что это? - спросил Нотт. Его взгляд завис на сердце, которое отливало гранатовым и бордовым цветом. Глубоким, как вызревшее наливное красное яблоко. Как кровь. - А, это я прислал ей на Рождество. Грейнджер не показывала тебе? Чего так испугалась? - лицо Гермионы было в ужасе, и это не укрылось от пристального взгляда серых глаз. - Забыла снять? Или... скрыть? Хитрая девчонка, - ухмылка полезла еще выше на гладковыбритом лице. - Ну и мразь же ты.., - прошипел Нотт на Малфоя. Они были одного роста и дышали друг другу в лица с одинаковой степенью ярости. Только если для Тео это была трагедия, то злость Малфоя уходила больше в комедию. - Тео, я не знала, что это от него. Не было ни записки, ни намека. Вдруг это было от папы, от родственников. Я откуда знаю, от кого, - начала оправдываться она. - И ты скрывала это почти четыре месяца? Все четыре носила на себе и прятала под чарами? - Нотт был подавлен и разочарован. Смысла врать уже нет. - Тео, я подумала, что тебе будет неприятно это видеть… - Может, чайку заварить? Мы тут как раз пили какой-то китайский перед твоим приходом. Да Хуан Пан… я не силен в китайском, но переводится примерно как: со вкусом манго и предательства. - Съеби из моего дома, - Нотт был на грани срыва и сжал руки в кулаки. - Живо! - Пожалуй, моя миссия на сегодня выполнена. Даже перевыполнена, я бы сказал. Кланяться не буду, - Малфой начал уходить и остановился перед Гермионой, все еще испепеляя крупный камень в форме сердца на ее груди. - Еще увидимся, Грейнджер, - он шагнул вперед по общему коридору, где располагались еще две панорамные квартиры с видом на ночной Лондон. Гермиона посмотрела на Тео. - Я не знала, честно, - она полезла пальцами к застежке на шее. - Я верну его Драко. - Оставь. Важен сам факт, что ты что-то от меня скрыла. - Я не хотела, чтобы ты что-то не то подумал. - Вот сейчас я реально много что подумал. У вас с ним какая-то сакральная связь с шоколадками и сердцами, поэтому не смею задерживать, - его руки недвусмысленно указали в том же направлении, в котором скрылся блондин секундой ранее. Сумка-саквояж со всеми пожитками и грохотом кастрюль и тарелок свалилась на пол. Капец моему фарфоровому сервизу, но да ладно. Зато какая драма! - Хочешь, чтобы я ушла? - Мне все равно завтра уезжать в Германию. Смысл? - Мы могли провести эту ночь вместе. - Я бы не прикоснулся к тебе после вчерашнего. И сейчас точно не смогу. Лучше тебе будет остаться у Паркинсон. За углом послышалось шаркание туфель. - Я верну кулон сейчас же! - Не напрягайся. - Это ничего не значит. Поверь... - Если ты и правда носила его несколько месяцев, не снимая, то это значит все. Абсолютно все. И это, кажется, было похоже на истину. - Я верну его. - А я был прав, что уже потерял тебя… - Не потерял. Это просто бред. У него какая-то одержимость. Нездоровая мания. Я искренне не знаю, зачем он это делает. - Зато знаю я. - Я догоню его и верну все на свои места, вот увидишь. Он замер на мгновение и выдал спокойное и холодное: - Догони. - Я сегодня продала галерею. Я избавилась от своего прошлого. И я больше не знаю, чем мне жить и для чего. Что мне нравится из еды, из одежды. Какой мой любимый цвет… я больше этого не знаю. Я не знаю, кто я, Тео. Но я знаю одно: мне нравишься ты. - А я люблю тебя, - коротко ответил он. И в этих словах было все. Нокаут. Она опешила и приоткрыла рот. - Беги за ним. Сомневаюсь только, что ты что-то вернешь. - Подожди меня, - она обернулась и ринулась вдогонку Драко. - Не нужно возвращаться. У меня подъем в пять утра. Карие глаза не смели посмотреть на него. - Прогоняешь меня? - Хочу побыть один, уж войди в мое положение. - Прости меня… - Уже простил. С первого дня. И она побежала вперед. В балетках. Потому что ей уже было все можно. Петляла коридорами, запасными выходами, пока окончательно не потерялась в лабиринте каменных джунглей. Выбегала на лестницу, возвращалась обратно и спустилась на лифте вниз. С тридцатого этажа. Гермиона миновала входные двери и осмотрелась в ночи. На улице было мало людей из-за позднего часа. Сыро. Только что прошел дождь, он стекал каплями с дорожных знаков и пиликающего для пешеходов светофора. Ночь. Вывеска мороженого горела через дорогу, а за ней раскинулся парк, который своими зелеными листьями и качающимися деревьями манил в свое логово. Гермиона направилась пешком наматывать вокруг здания, чтобы засечь хотя бы намек на Драко Малфоя. Но его не было. Лишь ночной пустующий город. Сырой. Живой. Холодный воздух до остатка заполнял легкие. Ее настигла одышка от быстрого бега. Девушка встала на светофор, глядя на красного стоящего человечка. Зрение поплыло, когда она вспомнила свой сентябрь. Аукцион. То, как он выругался на бокалы с толстой ножкой и непропорционально тонким телом. Она усмехнулась и мыслями побежала за ним вновь по сине-белым проходам галереи, минуя поворот за поворотом. Платиновый блонд. Она узнала его из тысячи. Но боялась себе в этом признаться. Даже думать о нем. Но он испарился, оставив за собой лишь хлопок аппарации. Сбежал. Как и сейчас. И почему я улыбаюсь... Светофор протяжно запищал. Зеленому человечку можно было двигаться. Теперь можно все. Она сделала шаг, но остановилась на зебре и резко рванула назад, ощутив чрезмерную пустоту в руке, где раньше была увесистая сумка - саквояж. Обратно к небоскребу. К лифту, минуя прозрачные двери. Тридцатый этаж. Томительное ожидание. Цифры мелькали одна за другой. Она выскочила. По коридору направо. У квартиры Тео было пусто. Она пересилила себя и нажала на звонок. Дважды. Но ей так никто и не открыл. Долгий стук кулаками. Безответно. Он бы отдал сумку. Значит, все. Конец. Топ самых необдуманных решений резко обновился до супер-топа и побил все возможные рекорды по тупости. Это фиаско, милая. В один день просрать все. Не обретя ничего. Галерею. Дом. Свое прошлое, куда невозможно смотреть. Тео. Его доверие. Его любовь. Все свое нажитое имущество. Благо ключ от банковской ячейки с кругленькой суммой за вечернюю сделку лежал в кармане, как и кошелек. Палочка, деньги и шрамы - вот все, что у меня осталось. А, ну еще и дорогущее сердце на груди. Камень прожигал ее кожу теплым прикосновением белого золота. Она спустилась вдоль стены рядом с тяжелой, но такой тонкой металлической дверью и рассмеялась себе в ладони. Это было неким освобождением. Саморегуляцией. - Как же это глупо, - она продолжала заливаться и одновременно плакать, цепляясь за свои волосы. Я совсем сойду с ума, если все же дойду до того парка и буду спать там? Потому как хочется видеть сейчас целого и всеобъемлющего никого. Хотя бы посижу и погуляю с часок, а потом все же наведаюсь к Паркинсон. Она меня точно не выгонит. Да, Тео!? Ноги вновь принесли ее к светофору. Зеленый человечек приглашал совершить межуличный променад. Носок обуви сошел с тротуара. Уверенной походкой Гермиона зашагала вперед, на ходу распуская пучок на затылке. Кудри задышали свободой. Она улыбнулась. Как будто все, что тянуло вниз, осталось за бортом. Но в то же время, все, что было дорого, тоже балластом отправилось на дно. Значит, так тому и быть. Спасения больше нет. И теперь мое спасение утопающего было в моих же руках. Спасение. Шоколад. Теперь я знаю, что это был Малфой. Та светлая невидимая сила, что достала меня из отравленной пучины. И тащила каждый день. Незримой и сильной рукой. Не верится... Гермиона дошла до первой попавшейся лавочки у небольшого пруда. Водная гладь была черной и подсвечивалась несколькими фонарями по периметру. У прибрежной линии в камышах и траве мирно спали лебеди, зарыв голову под свои крылья. Она подалась вперед и оперла локти на колени. Холодный ночной воздух пробирал ее тело до мозга костей. От переохлаждения и пневмонии Тео теперь не спасет. Прости, мам, кажется, радужная перспектива заполучить зятя-врача тебе не светит. Но она продолжала сидеть, смотреть за падающим светом фонаря, спящими на воде птицами и редкими прохожими. Или сильно пьяными, или сильно влюбленными. И она была третьей категорией: в активном поиске себя. Что-то тяжелое приземлилось на скамейку рядом. Надеюсь, это маньяк. Потому как быть отвезенной в лес и закопанной заживо в глуши, приятно пахнущей сырой землей и хвоей, уже казалось божественной идеей. Топ неожиданных решений сильно бы пополнился. - Ничего не забыла? - спросил низковатый тембр, полный ноток семилетнего курящего стажа. Она быстро подняла глаза на платинового блондина с румянцем на щеках, шишкой на лбу и подбитой нижней губой. На нем было черное элегантное пальто. Любимый «total black» шел Малфою больше всего. - Я подумала, было, что это маньяк какой-то. Жаль, что это не так - О, поверь. Я хуже, - сказал он и сел рядом. Она косилась на него с недоверием. - В каждой шутке есть доля шутки, верно? - Моя сумка, - она вытаращилась на саквояж. - Но как? Откуда? - Тео отдал. Сказал тебя найти и доставить к Паркинсон. А, и еще: ничего не принимать обратно, как бы ты не умоляла. - Зачем ты это сделал? - она утопила лицо в ладонях. - Что конкретно? - Ляпнул это при Тео. Я ведь не знала отправителя. Правда не знала. - Захотелось. Настроение сегодня такое, как видишь, - он подал поврежденную часть лица ближе к ней. В свете фонаря выглядело не слишком оптимистично. - Что вы не поделили с ним? Ваши лица… - Старые счеты. - Я уж ненароком подумала, что меня. - Старые счеты - понятие растяжимое. - Ясно… Можно спросить? Зачем ты мне его подарил? - она сжала каменное сердце у основания и приподняла над кожей. - Проходил мимо ювелирного. Увидел милую безделушку и подумал, что тебе понравится. - Мы, вроде, близко и не общались. Скорее далеко и не слишком лестно, чтобы раскошеливаться на такое ради той, которую совершенно не знаешь. И даже ненавидишь. - Может, захотелось наладить связи. Факультеты помирить. Ненависть - не самое подходящее слово. - Посредством одного кулона в сотни тысяч баксов? Это ведь целое состояние! И ты потратил его на меня! - взъелась гриффиндорка. - Да. Но поверь, ты дала мне гораздо больше, чем он стоит. Она коснулась подушечками пальцев большого камня и прокрутила его слова в голове несколько раз, пытаясь понять эту одержимую светлую голову. Но здравых идей не было. - И что же это? - ее голос успокоился. Она с интересом наблюдала за собеседником. Краем рта слизеринец улыбался. Неведомый аристократический шарм давил и заполнял пространство парка одним своим присутствием. В его поле хотелось находиться. Здесь было комфортно. Это странное ощущение считало тело, и мозг съежился от разрыва шаблонов: о холодом, жестоком, забитом мальчике, сыне своего отца, полном враждебности и густой желчи. От которого теперь веяло силой и уверенностью. - Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Но не сегодня. Прими как благодарность. Хотя ты уже с ним сроднилась, - он смаковал тот факт, что все эти месяцы она носила его на себе без передышки. - Допустим, была на то какая-то причина, - он обернулся в профиль, и разбитая губа замаячила сильнее. Кажется, он тоже засек водный сон лебедей. - А как ты меня нашел? - Отслеживающая магия. Все просто. Но я изначально пошел к киоску с мороженым. И почти угадал. Ты недалеко ушла, - серые глаза были целиком и полностью в водной темной глади пруда. - Я про умственное развитие, конечно, - едкая ухмылка изогнула его губы. А нет, он не совсем изменился. Можно выпуститься со Слизерина, но Слизерин уже не выпустить из волшебника. - Теперь точно ты получил по заслугам. К ударам Тео мне нечего добавить, - она поправила растрепавшиеся кудри и сложила их на правую сторону. Его глаза повернулись и принялись изучать веснушчатое лицо с пугающей доскональностью. Как сканер или рентген-аппарат. - Теперь моя очередь сыпать вопросами. Слышал, ты продаешь галерею? Почему? - Слухи быстро разлетаются, но не настолько. Сегодня продала. Настиг затяжной творческий кризис. - На полгода? - У художников бывает и похлеще. - Что с тобой случилось? - он будто видел насквозь, но не мог этого произнести. - Ничего, - в ее глазах сверкнула боль. - Эй, а что это там? - он с удивленным видом показал наверх, на забитое серыми тучами темное небо. - Где? - Гермиона посмотрела в указанном направлении и вернулась к нему. На его лице проскользнула новая эмоция, а взор уперся в район угла челюсти. - На твоей шее, Грейнджер. Это и есть твой творческий кризис? Похоже больше на попытку суицида. Он подался одним движением вперед, броском кобры. Рука Драко осторожно коснулась ее кожи слева, где шла тонкая белая полоска, оставленная раскаленной массой. А значит, время далеко за полночь, ибо чары сокрытия были недолговечны и действовали ровно 24 часа. Но уже поздно что-то менять. Благо остальные шрамы были под надежной защитой одежды. На месте его прикосновения жгло кожу каким-то странным тлеющим огнем. Гермиона тут же отодвинулась. - Полегче. Это уже перебор, Малфой! - На тебе ведь не написано «Собственность Теодора Нотта», верно? - И тем более твоя собственность! - Вопрос времени. - Детский сад. Думаешь, купил меня своими подарками? - Я даже еще не начинал. Она почему-то улыбнулась и дрогнула всем телом. Весенний предмайский холод сковал ее мышцы до легкого озноба. - Я достаточно услышал и, главное, увидел. Пора отвести тебя к Паркинсон, - излишняя наблюдательность сыграла на руку, и Малфой снял свое пальто, накинув мягкую тяжелую ткань ей на плечи. Что происходит? Дракл, что ты творишь? Решил поиграть в джентльмена? Убедительно. Почти поверила. - Один вопрос. А Пэнси знала, что сердце подарил ты? - Знала. - Тогда я ночую здесь, - она откинулась на спинку лавочки. - Предательница. - Уж поверь, из нее клещами слова не вытащишь, касаемо тебя. - И много ты обо мне знаешь? - Увы, почти ничего. - Тогда все же ночую у Пэнси. - Жаль. Я бы предложил вариант «к тебе или ко мне». - Ко мне нельзя. У меня в доме привидения. - Тогда ко мне. - Не надейся. Никогда. - Никогда не говори «никогда», Грейнджер, - Малфой поднялся со скамейки и взял ее саквояж. Еще одно движение в таком стиле, и покупать меня будет уже нечем, хренов джентельмен. - Что у тебя там? Кирпичи? - Вся моя жизнь. Я продаю дом. Внимательное рентгеновское зрение будоражило тело и сознание. - Одно я знаю точно: с тобой что-то произошло. Люди так просто не сжигают мосты и не сбегают в неизвестном направлении. И я хочу докопаться до сути. - Зачем тебе это? Совсем нечем заняться? Он наклонил голову вбок и слегка оттянул ворот черной рубашки. В теплом свете фонаря обнажилась тонкая полоска зажившей кожи на его шее. Справа. Тогда как у нее - слева. - Наши шрамы слишком подходят друг другу, не находишь?